К тому же мне хватает ума, чтобы понять, что Джексон пил ее кровь именно так, и я такой придурок, что в самый первый раз мне не хочется пить ее кровь так же, как это делал он. Да, она делает мне одолжение, это несомненно, но я все равно хочу, чтобы она знала, кто именно пьет ее кровь.
Однако ей я ничего об этом не говорю, а просто протягиваю руку и осторожно отвожу с ее лица упавшие на него волосы. А затем мои пальцы на секунду задерживаются на ее щеке – просто потому, что у меня есть такая возможность.
На ее лице отражается удивление, но, когда я улыбаюсь ей, она улыбается в ответ.
И тут я беру ее за руку.
– Что ты собираешься…
– Все хорошо, – говорю я ей, повернув ее руку так, чтобы стала видна нежная кожа внутренней части ее предплечья.
Я провожу большим пальцем по сетке голубых вен на ее запястье.
– Ты не возражаешь? – спрашиваю я, чувствуя, что мой голод усиливается и угрожает растерзать меня. – Ты все еще можешь передумать.
– Я не передумаю. – Ее губы изгибаются в лукавой улыбке, и она поднимает свое запястье к моему рту. – Делай что хочешь.
– Разве я не всегда делаю то, что хочу? – Затем, чтобы ей не надо было неловко тянуть руку, пока я буду пить ее кровь, я опускаюсь рядом с ней на колени.
На ее лице опять отображается удивление, но она ничего не говорит. И не отстраняется. Однако я все равно медленно наклоняю голову, давая ей возможность передумать. Но она не пользуется этим.
Так что я поднимаю ее руку к моим губам и нежно целую ее в ладонь в знак благодарности.
Когда мои губы касаются ее кожи, по ее телу пробегает дрожь, и она издает тихий гортанный звук. Я поднимаю глаза, чтобы убедиться, что она по-прежнему осознает, что происходит.
Грейс кивает и шепчет:
– Все нормально.
Я тоже киваю, и мои губы постепенно перемещаются с ее ладони на мягкую тонкую кожу внутренней стороны ее запястья. Я лижу ее, чтобы смягчить боль от предстоящего укуса.
Ее опять пробирает дрожь, она резко втягивает в себя воздух, и тут я кусаю.
Мои клыки пронзают ее кожу и мышцы и прокусывают вену. И ее кровь – густая, заряженная энергией, восхитительная – перетекает из нее в меня.
За двести лет моей жизни ничто никогда не имело такого чудесного вкуса.
Глава 61
Пей момент
Я не знаю, каких ощущений я ожидаю, когда Хадсон кусает меня, но определенно не той бури чувств, которая бушует сейчас в моем теле.
Жар, холод, ощущение силы, ощущение слабости, уверенность, смятение, внутренняя потребность –
Но я знаю – если я сдамся, если позволю себе упасть, Хадсон остановится. А для этого еще рано, слишком рано, если учесть то, как он сдерживает себя.
А если я испытываю такие чувства сейчас, когда он ведет себя так осторожно, что же будет, если он перестанет сдерживать себя? Если он позволит себе пить мою кровь так, как – я это знаю – он жаждет?
Я могу определить это по его рукам, держащим мою руку – они дрожат от усилия сдержать жажду.
Я слышу это по его дыханию – медленному и ровному.
Я чувствую это по напряжению ее тела, пока он припадает к моей руке, беря у меня ровно столько крови, сколько необходимо ему, чтобы выжить.
И хотя часть моего сознания признательна ему за сдержанность, за его осторожность, другая – глубинная – часть моего естества желает, чтобы он сбросил цепи, которыми сковал себя, чтобы он просто дал себе волю.
Я не знаю, откуда во мне берется это желание, и не подвергаю его сомнению – только не сейчас, когда я тону в волне наших общих эмоций.
– Хадсон, – шепчу я, потому что не могу не произнести его имени. Оно бурлит в моей крови, пронзает мою душу, создает связь между нами, к которой я, кажется, не готова, но которой я внезапно начинаю отчаянно жаждать всем своим существом.
При звуке своего имени он поднимает голову, и его взгляд встречается с моим. В нем чувствуются отстраненность, тактичная дистанция, и на мгновение мне начинает казаться, что я неправильно его поняла. Что все эти эмоции, бурлящие во мне, принадлежат только мне самой. Но чем дольше мы смотрим в глаза друг другу, тем яснее я осознаю, что его отстраненность – лишь маска. Под ней скрывается отчаянная внутренняя потребность, такая же, как та, которая в эту минуту терзает и меня.
Глаза Хадсона, глядящие в мои, темнеют, и он перестает пить мою кровь и начинает отстраняться.
Но еще слишком рано. Он еще не готов, и – что бы он там ни думал – не готова и я сама. Так что вместо того, чтобы позволить ему перестать, я протягиваю руку и кладу ее ему на голову.
Он замирает, и в его глазах, прикованных к моим глазам, появляется вопрос. Я улыбаюсь в ответ, и на мгновение – всего лишь на мгновение – позволяю ему увидеть все то, что пылает во мне. Хорошее. Плохое. Боль и исцеление.
Хадсон рычит и начинает по-настоящему пить мою кровь – так, как он ее еще не пил.
Жадно, изо всех сил. Он пьет, и пьет, и пьет.
И я не мешаю ему. Нет, я показываю ему, что хочу этого, запустив руку ему в волосы и побуждая его выпить побольше. Выпить столько, сколько ему нужно, сколько он хочет. И он это делает.
Я не знаю, что это значит, и сейчас мне, по правде сказать, все равно. Мне хватает ума, чтобы понимать, что я не всегда буду мыслить так, как теперь. Рано или поздно я снова начну беспокоиться, сомневаться, сожалеть. Но в эту минуту я буду просто касаться его и позволять ему брать то, что мне так отчаянно хочется ему дать.
Глава 62
Ямочки и кудряшки
Наконец насытившись, Хадсон осторожно отстраняется.
– Ты не…
– Со мной все в порядке, – перебиваю его я, потому что это правда. По большей части. А той части меня, которая чувствует себя немного странно и неуверенно после того, что между нами произошло, придется подождать. Отчасти потому, что я вымотана, а отчасти потому, что это сработало. Хадсон выглядит намного лучше, чем прежде.
Его лицо больше не кажется серым, дыхание больше не затруднено, и его лицо уже не выглядит осунувшимся. К нему вернулась его безупречность. Его манера двигаться тоже пришла в норму. В его походке больше нет скованности, нет заминок. Все его движения стали быстрыми, плавными.
Он видит, что я смотрю на него, и поднимает одну идеально вылепленную бровь.
– Тебе больше не удастся притворяться, будто я не нравлюсь тебе, – говорит он мне.
– А кто сказал, что я притворяюсь? – парирую я, но без особого пыла. – Возможно, я просто предпочитаю, чтобы мои спарринг-партнеры не теряли своей силы – и своей способности соображать.
Хадсон просто смеется, доставая из рюкзака мою недопитую бутылку воды:
– Тебе надо попить воды, – говорит он мне.
– Мне надо не пить воду, а искать ее и найти, – отвечаю я, беря бутылку. – Но это может подождать до завтрашнего утра.
– Ты не можешь ждать до завтра, чтобы попить. – Он протягивает мне батончик с мюсли. – И чтобы поесть. Нельзя допустить, чтобы у тебя упал уровень сахара в крови.
– Ты говоришь как медсестра на мобильной станции донорства крови, которая, бывало, заезжала в мою старшую школу в Сан-Диего. – Я улыбаюсь, но беру батончик с мюсли, потому что мне хочется есть. И потому, что его совет кажется мне полезным. Нам совсем ни к чему, чтобы бледность, слабость и шаткость, от которых избавился Хадсон, прицепились ко мне.
Доев батончик, я ложусь на одеяло, пока Хадсон разводит маленький костерок в передней части пещеры при помощи кристалла из рюкзака и щепок, которые я собрала раньше. Может, предложить, чтобы каждый из нас воспользовался своим одеялом? Но мне не очень-то хочется заворачиваться в эту штуку как мумия, чтобы не испачкаться землей. К тому же немного смешно делать вид, будто последние два дня мы не спали в одной кровати. От пары ночей вреда не будет.
Но когда Хадсон укладывается на землю рядом со мной, я чувствую себя не так, как в последние две ночи. Совсем не так.
Я пытаюсь уверить себя, что это пустяки, что ничего не изменилось. Но я не настолько настроена на самообман, чтобы мне это удалось. Все изменилось, хотела я того или нет.
Я закрываю глаза и пытаюсь подумать о чем-то другом, но вижу перед собой только одно – ярко-синие глаза Хадсона, глядящие на меня.
Это Хадсон с его чумовым чувством юмора – Хадсон, который смеется над собой по меньшей мере так же часто, как и надо мной.
Это Хадсон, который беспокоится о чувствах какой-то маленькой тени просто потому, что она заявила свои права на него.
Это Хадсон, который скорее причинит вред себе самому, чем сделает что-то такое, что может навредить мне.
Черт возьми. Как же это произошло? Как же я перешла от мыслей о том, чтобы уничтожить этого парня, к мыслям о нем, о нем самом? И как мне это прекратить?
Хотя я и понимаю, что это плохая идея, я не могу не поглядывать на него краем глаза. Но это оказывается еще худшей идеей, чем я думала, потому что Хадсон не только еще не спит, он сейчас настороже и смотрит прямо на меня.
И теперь у меня нет никакой возможности притвориться, будто я не смотрю на него. В жопу такую жизнь.
– Как ты? – спрашиваю я, надеясь, что он подумает, будто я смотрю на него просто из участия.
– Вообще-то я собирался задать этот вопрос тебе.
– Я в порядке! – отвечаю я немного наигранно. – С чего бы мне быть не в порядке?
– Ну, не знаю. Может быть, потому что ты только что позволила вампиру напиться твоей крови? – отзывается он, и уголок его губ приподнимается в кривой улыбке. И что это – отблеск костра, или я вижу на его лице гребаную ямочку?
Должно быть, это все-таки отблеск костра, решаю я. Или впадинка. Может быть, эта впадинка образуется на его лице после того, как он слишком долго пьет кровь.
Конечно, это сомнительно, но это же все-таки может случиться, не так ли? Ведь все возможно.
Я испускаю тяжелый вздох и решаю не обращать внимания на то, что происходит с его лицом, что бы это ни было. Затем невольно выпаливаю:
– Что ты делаешь со своим лицом?
Его брови взлетают вверх.
– Извини, что? – Каким-то образом вид у него делается одновременно и оскорбленный, и веселый, отчего, вероятно, эта впадинка и становится более заметной.
– Эта штука сбоку от твоих губ. Она всегда там была?
– Какая штука? – спрашивает он, и на его лице отражается недоумение. Я могу это понять, ведь всему этому разговору нет никакого разумного объяснения, кроме одного –
– Эта впадинка.
– У меня на лице впадина? – Теперь в его голосе звучит явная тревога. Ну, еще бы. Это же тот парень, который носит белье «Версаче». Он проводит рукой по челюсти и спрашивает: – Впадина какого рода?
– Нелепая, – отвечаю я.
– А, ну тогда ясно, спасибо. В самом деле, ты можешь выразиться поконкретнее или мне просто надо… – Он продолжает водить ладонью по своему лицу, пытаясь нащупать эту впадину.
И, хотя довольно занятно смотреть, как он ощупывает свое лицо и психует, в конечном итоге мне придется прекратить его мучения. И лучше сделать это до того, как он сам протрет на своем лице впадину.
– У тебя есть
– Ну да, есть. – Он смотрит на меня, прищурив глаза. – Об этом ты и говоришь последние пять минут? О моей ямочке?
Я тоже смотрю на него с прищуром:
– А если и так – что с того?
– А то, что это никакая не впадина. – Он произносит это с таким явным британским акцентом, что мне становится ясно – я здорово достала его.
К плюсам можно отнести то, что он больше не смотрит на меня так, будто в его голове бродят странные мысли. Так что теперь непонятное чувство в моем животе исчезло.
– Ну, не знаю. – Я делаю вид, будто изучаю ее. – По-моему, она здорово похожа на впадину.
Он сердито смотрит на меня:
– Это не впадина.
– Как скажешь, – отвечаю я, с трудом сдерживая улыбку. Спорить с Хадсоном так приятно – приятнее, чем делать что-либо другое с кем-либо другим. – Тебе лучше знать.
– Да уж, мне лучше знать, – соглашается он. – Если учесть, что это все-таки мое лицо.
– Да, но сейчас на это твое лицо смотрю я, – парирую я. – А не ты.
Он открывает рот, чтобы возразить, но затем просто громко вздыхает:
– Грейс.
Он произносит мое имя очень сурово и серьезно, и я отвечаю ему таким же тоном:
– Да,
– Почему ты затеяла со мной этот спор из-за ямочки?
– Честно? – Я пожимаю плечами: – Понятия не имею.
– Так я и думал. – Он снова вздыхает: – Ну так как, теперь я могу лечь спать?
– Полагаю, да, – небрежно отвечаю я. – Если только тебя не беспокоит эта впадина на твоем лице.
Поделиться книгой: