– Грейс.
– Что, Хадсон? – На сей раз я говорю самым ангельским тоном.
– Ничего. – Он обреченно качает головой: – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи. – Затем, поскольку я не могу удержаться, я добавляю: – Наверное, тебе стоило бы лечь спать на том боку, где у тебя нет впадины.
– А тебе стоило бы вовремя остановиться, – парирует он.
Он прав, поэтому я закрываю глаза, чувствуя себя куда лучше по поводу всего произошедшего. Во всяком случае до тех пор, пока он не обвивает рукой мою талию и не притягивает мою спину к своей груди.
– Эй, что ты делаешь? – спрашиваю я, хотя не совершаю ни малейших попыток отстраниться. Потому что, хотя у меня снова начинает обрываться сердце, это все равно приятно. Очень приятно. Более того, это правильно.
Хадсон определенно это чует.
– Не делай вид, будто тебе не хочется находиться здесь.
– Из-за одних этих слов мне следовало бы отодвинуться.
Он убирает руку с моей талии.
– Давай.
– Я бы так и сделала, – говорю я. – Но тогда мне пришлось бы снова смотреть на твою впадину.
– Упаси бог. – Его голос звучит сухо.
– Завтра я собираюсь поискать воду, – добавляю я, улегшись поудобнее.
– Что-то подсказывает мне, что завтра ты сделаешь много чего.
Он не ошибается, так что я оставляю его замечание без ответа. И меня наконец уносит в сон.
Глава 63
Крестики-нолики и гнев
Мое сновидение об острове Коронадо прерывает громкий визг.
– Хадсон! – Я торопливо сажусь. – Какого черта? Что это такое?
– Я собирался спросить тебя о том же. – Он вскакивает и начинает надевать ботинки. – Откуда доносится этот шум?
– Он однозначно звучит не здесь. – Если бы этот визг раздавался здесь, то со здешней акустикой у нас бы наверняка уже лопнули барабанные перепонки. А мы просто чувствуем себя очень некомфортно. – Может, снаружи умирает какое-то животное?
– Да нет, наверняка никакое умирающее животное не могло бы издавать такой громкий звук, – отвечает он, направляясь к выходу из пещеры.
Я следую за ним. Если это какое-то раненое животное, возможно, я смогла бы ему помочь. Когда мой отец был жив, он то и дело спасал раненых животных. Какой бы серьезной ни была травма зверька, он всегда находил способ выходить его. У меня нет его сноровки, но кое-чему я у него все-таки научилась.
Но, выбравшись наружу, мы обнаруживаем, что источник звука не раненое животное. Собственно говоря, это вообще не животное.
– Дымка! – восклицает Хадсон.
Маленькая тень резко поворачивается и, подбежав к нему, бросается в его объятия.
– Как ты попала сюда? – спрашивает он, и я понятия не имею, понимает она его или нет. Но она что-то нечленораздельно верещит, машет и прыгает на него.
– В чем дело? – спрашиваю я, когда она наконец затихает. – Как она могла добраться сюда?
Хадсон явно ошарашен.
– Я тоже ее не понимаю. Но думаю, что она пошла по моему следу, а затем потеряла его, когда подошла к пещере.
– Поэтому она и психанула, – договариваю я. – Потому что решила, что потеряла своего драгоценного друга.
– Да ладно, я не виноват в том, что внушаю такую любовь. – Он дарит мне свою самую очаровательную улыбку – такую, которая особенно наглядно демонстрирует эту его чертову ямочку.
– Ты не виноват и в том, что у тебя на лице впадина, – отвечаю я, пожав плечами. – Но тебя все равно можно в этом обвинить.
– Это можешь сделать только ты.
– А что, здесь есть кто-то еще, о ком мне следовало бы знать? – Я вскидываю бровь.
– Здесь Дымка, – парирует Хадсон. – А ей нравится моя впадинка. То есть моя ямочка.
– В этом деле выигрываю я. – Я подхожу к Хадсону, но не слишком близко, потому что мне совсем не хочется, чтобы Дымка завизжала опять. – Что ты собираешься с ней делать?
Похоже, хотя я и стараюсь держаться от них на расстоянии, этой дистанции все же недостаточно, поскольку Дымка поворачивается и шипит на меня.
– Выкуси, – говорю я ей, закатив глаза.
– А что я, по-твоему, могу с ней сделать? – спрашивает Хадсон. – Она пойдет с нами.
– В Адари? Ты это серьезно?
– А какие варианты? – Похоже, он задет. – Оставить ее здесь?
Я хочу сказать «да», но, если честно, это просто потому, что мне не нравится, что она так ненавидит меня. К тому же я боюсь, что она может и правда укусить меня, если тени умеют кусаться.
Но я понимаю, что Хадсон прав. Мы не можем оставить ее здесь, на полпути к вершине. К тому же, если мы все-таки попытаемся это сделать, она просто последует за нами, и кто знает, какие беды это может принести.
– Хорошо. – Я вздыхаю. – Давай переоденься, пока я буду искать водоем. Я дам вам двоим время побыть наедине.
– Это звучит заманчиво, не так ли, Дымка?
В ответ Дымка весело верещит, и это верещание эхом отдается от стен пещеры, как я и опасалась.
– Переодевайся быстрее, – говорю я ему. – Или я уйду, оставив все грязные шмотки здесь.
Десять минут спустя я выползаю из пещеры, на сей раз с рюкзаком, полным грязной одежды, и четырьмя пустыми бутылками, которые я собираюсь наполнить.
Минутах в десяти от пещеры я нахожу речушку. Она узкая и бежит вертикально, а значит, быстро – как я и надеялась. Я где-то читала, что в быстрой воде бывает не так много бактерий, и я очень рассчитываю, что это правда.
Я быстро наполняю бутылки водой, затем пытаюсь выстирать нашу одежду, пусть и без мыла. К тому времени, когда я заканчиваю тереть ее о камень, она оказывается чистой, а мои руки становятся холодными как лед. Но это не мешает мне быстро искупаться. Должна признать, это приносит мне неизъяснимое удовольствие. Хотя вода и холодная, я очень рада тому, что наконец смогла смыть с себя грязь.
Вернувшись в пещеру, я раскладываю выстиранную одежду у огня и начинаю кипятить воду в пустых жестянках из-под батончиков с мюсли. Затем сажусь рядом с Хадсоном и Дымкой, которые играют в крестики-нолики на полу пещеры.
– Кто побеждает? – спрашиваю я, когда Дымка рисует огромный косой крестик в правом верхнем углу.
– Она, – хмуро отвечает Хадсон. – Какой у нас счет, девочка? Двенадцать – четыре?
Дымка щебечет что-то такое, чего я не понимаю. Я знаю, что Хадсон тоже ее не понимает, но он, не дождавшись, когда она закончит щебетать, говорит:
– Нет, я ошибся. Счет тринадцать – четыре.
Дымка успокаивается и сосредотачивается на игре. Примерно через полторы минуты счет доходит уже до четырнадцати – четырех.
Мы проводим этот день, играя с Дымкой между моими походами к речке, чтобы наполнить пустые бутылки из-под воды.
Здесь я могу наслаждаться солнечным светом, а на противоположном берегу речушки нахожу ягодные кусты с фиолетовыми плодами, по вкусу похожими на нечто среднее между абрикосами и клубникой. Я ела такие, пока мы гостили на ферме. К тому же это какое-никакое разнообразие после батончиков с мюсли, так что это можно считать победой.
И если несколько раз за день я испытываю раздражение, то делаю все, чтобы Хадсон этого не заметил. Он не виноват, что ему нужно питаться – все живые существа должны есть. К тому же Хадсон уверяет, что это заставит нас задержаться здесь только на тридцать шесть часов, а вовсе не на неделю, как мне когда-то сказал слишком уж осторожный Джексон. К вечеру сегодняшнего дня он уже снова сможет выйти на солнце, и мы отправимся к вершинам гор.
А оттуда мы двинемся к Адари, где кто-нибудь сможет помочь нам понять, что делать дальше.
Мы это не обсуждали, но я знаю, что Хадсон – как и я сама – опасается, что Королева Теней обнаружит нас. Похоже, нам не стоит связываться с ней, надо добраться до Адари и попросить там убежища.
А что потом? Нет, пока что я не буду об этом думать. Я смирилась с тем, что теперь этот мир стал моим новым домом, но это не значит, что я этому рада.
После ужина, состоящего из батончиков с мюсли и фиолетовых ягод – оказывается, Дымка очень их любит, – маленькая тень сворачивается в клубок у огня и засыпает.
После моих многочисленных походов к речке я чувствую себя очень уставшей. Но Хадсон – Хадсон был заперт в этой пещере весь день и явно испытывает эмоциональный подъем, попив моей крови. По правде сказать, это чудо, что он не бегает по пещере и не отскакивает от стен.
Поэтому я нисколько не удивляюсь, когда он ложится рядом со мной на одеяло и говорит:
– Расскажи мне свое любимое воспоминание.
Глава 64
Если бы я мог(ла) летать
– Я уверена, что ты уже видел их все, – говорит Грейс, и взгляд у нее при этом становится ядовитым.
– Нет, не все, – отвечаю я. – К тому же откуда мне знать, какие из твоих воспоминаний любимые? Ведь стикеров на них нет.
Она пожимает плечами, но долгое время молчит. Вместо этого он глядит на огонь с таким видом, будто ее мысли находятся где-то далеко.
Я уже собираюсь сдаться и погрузиться в сон, когда она шепчет:
– Мне не нравилось, когда ты разглядывал мои воспоминания.
Черт. Я не знал, что мы затронем эту тему.
– Знаю, – тихо отвечаю я.
– Тогда почему же ты это делал? – спрашивает она, и в ее голосе звучит нечто вроде смирения.
– Потому что я дурак, почему же еще. К тому же… – Я вздыхаю и возбужденно запускаю руку в волосы. – Потому что мне не нравилось, что ты читала мои дневники.
– Да. – Она делает долгий выдох и устремляет на меня невеселый взгляд: – С моей стороны это было скверно, да?
– И еще как, – соглашаюсь я. Потому что это правда. И потому что мне надоело в каждой ситуации быть плохим парнем.
– Но как еще я могла выяснить правду о тебе? Сам ты не очень любишь откровенничать.
– Ты не давала мне причин откровенничать, – отвечаю я, вытянувшись на одеяле с таким видом, будто мне ни до чего нет дела – и особенно до этого разговора. – Ведь ты только и делала, что обвиняла меня во всех смертных грехах.
– Справедливости ради стоит отметить, что тогда твоя бывшая подружка попыталась принести меня в жертву в безумной попытке воскресить тебя из мертвых. – Она закатывает глаза: – Прости, что мне было нужно какое-то время, чтобы оправиться от этого.
– Ты действительно ужасно зациклена на этой истории с принесением тебя в жертву, не так ли? – спрашиваю я, чтобы подразнить ее.
– Что ты имеешь в виду? – Ее брови взлетают вверх.
Я вытягиваю руки ладонями вверх, словно говоря: «Не стреляй в гонца».
– Я всего лишь хочу сказать, что ты не раз вспоминала об этом.
–
– Это предложение?
– Если ты и дальше будешь задавать подобные вопросы, то, возможно, да.
Я не знаю, почему мне захотелось подразнить ее. Правда, я, возможно, зря сказал ей, что мне не нравилось, что она читала мои дневники. Если ты всю свою жизнь не выказывал слабости из опасений, что это будет использовано против тебя, ты невольно начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке, когда впервые позволяешь себе дать слабину.
Она ничего не говорит, пока мы смотрим на мерцающий огонь, и я тоже молчу. Но в конечном итоге это достает меня, и я говорю то, что мне следовало сказать давным-давно.
– Прости, что я заглядывал в твои воспоминания без твоего разрешения.
Она пожимает плечами, но не отвечает.
Теперь я чувствую досаду.
– Ну что? Ты ничего на это не скажешь?
Она снова пожимает плечами, затем ехидно отвечает:
– Я что, должна поблагодарить тебя за твои извинения?
Поделиться книгой: