Столетняя война за нефть

Но уже во многих уголках мира появлялись признаки, указывающие на возможность мощных и потенциально решающих инициатив в области передачи европейскими промышленными государствами, а также Японией отдельным развивающимся странам ключевых технологий. Можно сказать, что представленный в Коломбо широкий фронт проиграл сражение, но идея конкретного экономического сотрудничества по линии Север-Юг обрела новое драматическое воплощение.

В конце 1975 года правительство Бразилии заключило с правительством Германии Гельмута Шмидта важное соглашение о строительстве комплекса ядерных реакторов, обогатительных мощностей и других объектов по смежным технологиям. Немецкий производитель ядерных реакторов «Крафт Верк Юнион» (КВЮ) подписал на тот момент крупнейший в мире уникальный ядерный контракт. Германия должна была построить «под ключ» восемь ядерных реакторов и установок для полного ядерного топливного цикла, включая обогащение. Весь проект общей стоимостью в 5 млрд. долларов США должен был быть завершен к 1990 году. Европейский консорциум по обогащению урана «Уренко» обязался предоставить первоначальное урановое топливо. В том же 1975 году Бразилия подписала еще одно соглашение с Францией на 2,5 млрд. долларов США о строительстве экспериментального реактора на быстрых нейтронах. Вашингтон отреагировал беспрецедентными усилиями, чтобы заставить Германию и Бразилию отказаться от этой программы. Бразилия грозила стать экономической державой, независимой от англо-американского контроля, и, что важно, независимой от их нефтяного оружия.

Мексика, которая в начале 70-х годов прошлого века не была еще важным экспортером нефти, по экономически обоснованным причинам приняла решение развивать собственную ядерную энергетику для производства электроэнергии, чтобы поддержать свой план быстрой индустриализации, одновременно консервируя нефтяное «достояние» для других целей, например, зарабатывать экспортные доллары. В рамках начального этапа своей ядерной программы Мексика заключила договоры с японской «Мицубиси» и немецким «Сименсом». После первого нефтяного кризиса в 1975 году Мексиканская Национальная Энергетическая комиссия решила, что сжигать углеводороды для получения электроэнергии расточительно и неэффективно. Она объявила о планах строительства 15 новых ядерных реакторов в течение 20 лет.

Пакистан во главе с премьер-министром Зульфикаром Али Бхутто ответил в 1974 году на нефтяной кризис ускорением работ по ранее второстепенной ядерной энергетической программе. Чтобы проводить независимую национальную политику развития, Бхутто вывел Пакистан из Британского Содружества Наций.

Бхутто предпочел вести переговоры с Францией о строительстве в Пакистане завода по обогащению ядерного топлива, который был пущен в строй в марте 1976 года. В этот период Пакистан был весьма эффективным лобби на Ближнем Востоке, пропагандируя важность развития ядерной энергетики в дополнение к нефтяным ресурсам. К августу 1976 года Государственный департамент США и лично Генри Киссинджер развернули массированную кампанию давления и во Франции, и в Пакистане, чтобы прервать ядерные работы. Они заявили, что эта программа связана со стремлением Пакистана к созданию ядерного оружия. Заверения Международного агентства по атомной энергии в том, что оно располагает достаточными гарантиями, чтобы быть уверенным, что этого не произойдет, игнорировались. Согласно пакистанским сообщениям, в начале того же года в Лахоре Киссинджер перешел к прямым угрозам, «что он сделает ужасный пример из Пакистана», если Бхутто не прекратит переговоры с Францией о проекте ядерной переработки.

В 1977 году в результате военного переворота, во главе которого стоял генерал Зия уль Хак, Бхутто был свергнут. Перед своей смертью через повешение он обвинил госсекретаря США Генри Киссинджера в том, что тот стоял за переворотом из-за твердой позиции Пакистана по поводу развития собственной независимой ядерной программы. Записывая свою защиту в тюремной камере перед казнью, Бхутто заявил: «Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки доктор Генри Киссинджер имеет блестящий ум. Он сказал мне, что я не должен оскорблять разведку Соединенных Штатов, заявляя, что Пакистану необходим завод по переработке ядерного топлива для его энергетических потребностей. В ответ я сказал ему, что я не буду оскорблять разведку Соединенных Штатов, обсуждая энергетические потребности Пакистана, но точно так же он не должен оскорблять суверенитет и самоуважение Пакистана, вообще обсуждая этот завод… Я получил смертный приговор».

Генерал Зия полностью отказался от независимой внешней политики Бхутто и быстро пал в объятия Вашингтона, получив за это значительную военную помощь США.

Но кроме всего этого, самое впечатляющее развитие сектора ядерной энергетики в результате нефтяного кризиса 1974 года произошло в шахском Иране. Шах, который получил свое кресло в результате переворота, организованного британскими и американскими разведывательными службами в 1953 году с целью свержения националистического режима Моссадыка и восстановления «проамериканской» монархии, на протяжении более чем 20 лет казался вполне благодарным получателем американской военной помощи и прочей поддержки. Он даже согласился инициировать призыв Генри Киссинджера к увеличению базовой цены на нефть до 11,65 доллара за баррель на совещании ОПЕК в январе 1974 года.

Но с новыми нефтяными доходами, хлынувшими в казну, шах получил возможность реализовать давнюю мечту. Иран жаждал использовать свое нефтяное богатство для создания одной из самых современных энергетических инфраструктур и развернуть производство атомной энергии, которая могла быть дать электричество и другие энергетические блага всему Ближнему Востоку.

В 1978 году Иран обладал четвертой по масштабу ядерной программой в мире и на тот день крупнейшей среди государств Третьего мира. План шаха предусматривал установку 20 атомных реакторов к 1995 году, которые обеспечивали бы примерно 23 тыс. мегаватт электроэнергии. Шах рассматривал энергию атомных электростанций в качестве рационального средства для диверсификации зависимости Ирана от нефти и как средство противодействия массированному давлению со стороны Вашингтона и Лондона, понуждающих возвращать иранские нефтедоллары «на переработку» в нью-йоркские и лондонские банки.

Основными партнерами по переговорам, на которых шах обсуждал свою ядерную программу, были Германия и Франция. Еще в 1974 году Иран подписал предварительное соглашение с Францией на постройку пяти ядерных реакторов и центра ядерных исследований. В 1975 году оно было расширено до восьми реакторов на общую сумму в 8,6 млрд. долларов. Кроме того, Иран приобрел 10 % в строящемся в Трискатэне французском объекте по обогащению урана и вложил 1 млрд. долларов в его строительство.

В 1976 году Иран подписал еще один контракт с немецкой ядерной фирмой КВЮ на строительство двух реакторов и инфраструктуры на сумму 7,8 млрд. немецких марок, затем, в 1977 году, последовал контракт на поставку еще четырех реакторов на дополнительную сумму 19 млрд. немецких марок. Кроме того, при шахе Иран инвестировал свои капиталы в ключевые европейские промышленные компании, он держал 25 % акций немецкого концерна Круппа, а также имел долю во французских объектах по обогащению урана. Экономические связи между Ираном и континентальной Европой вели к увеличению объемов импорта. США в течение этого периода на фоне строгого режима ядерного нераспространения президента Картера не поддерживали экспорт технологий американских ядерных реакторов, а Вашингтон упорно старался блокировать немецкие и французские сделки. Но безрезультатно.

В связи с нефтяным кризисом 1973 года как в Западной Европе, так и в развивающемся секторе ядерные технологии грозили стать наиболее быстро растущим источником энергетической инфраструктуры, не связанной с нефтью.

Кризис золота, доллара и новая опасность из Европы

В апреле 1975 года на частном собрании в Токио, организованном председателем банка «Чейз Манхэттен» Дэвидом Рокфеллером и основателем Бильдербергского клуба Джорджем У. Боллом, за закрытыми дверями встретилась группа специально отобранных политических деятелей, чтобы обсудить особый проект. Присутствовали председатель банка «С. Г. Варбург» лорд Ролл оф Ипсден и директор Банка Англии. Присутствовал Гор Ормсби Дэвид, лорд Гарлех, который был послом Лондона в Вашингтоне в роковом для Кеннеди 1963 году. Также присутствовал на этих токийских секретных дискуссиях глава банка «Барклайз» сэр Энтони Тьюк вместе с графом Кромером, Джорджем Бэрингом, человеком, который был тесно связан с «Морган Гаранти Траст» в Нью-Йорке и «Ройял Датч Шелл», а также был послом в Вашингтоне во времена киссинджеровского нефтяного шока; именно ему госсекретарь США был признателен за необычайно тесную координацию с Министерством иностранных дел Британии. Присутствовал также на этих судьбоносных токийских переговорах и председатель «Ройял Датч Шелл» Джон Лоудон, который также заседал в Консультативном комитете в банке Дэвида Рокфеллера «Чейз Манхэттен».

Сто или около того влиятельных политиков на апрельском совещании вновь образованной рокфеллеровской Трехсторонней Комиссии беспокоил опасный для англо-американского истеблишмента риск продолжения наступательной внешней политики США по отношению к остальному миру, которая ассоциировалась с государственным секретарем Генри Киссинджером и жесткой линией республиканской администрации. Тактика Киссинджера «разделяй и властвуй» состояла в том, чтобы изолировать одну страну от другой, будь то в Европе, развивающемся секторе или в ОПЕК. Одним из способов было представление ОПЕК злодеем в глазах развивающихся стран, чей экономический рост был уничтожен Бильдербергской политикой нефтяного шока в 1973 году.

К 1975 году его плохо замаскированный «бандитский» подход к международной дипломатии рисковал вызвать сильную международную реакцию. Требовался новый «образ», чтобы продавать миру необходимость сохранения американского господства. Поэтому за полтора года до американских президентских выборов 1976 года, на токийской встрече Трехсторонней Комиссии Дэвид Рокфеллер представлял своим влиятельным международным друзьям человека, который предлагался им как следующий президент Соединенных Штатов. Мало кто из американцев тогда, не говоря уж об иностранцах, вообще когда-либо слышал о мелком фермере из крохотного городка в Джорджии, который предпочитал, чтобы его называли «Джимми» Картер.

После своего дебюта в Токио в 1975 году Картер получил экстраординарную информационную поддержку со стороны средств массовой информации, включая такое издание истеблишмента, как либеральная «Нью-Йорк Таймс», приветствовавшая его как энергичного представителя американского «Нового Юга». В ноябре 1976 года, несмотря на заявления о нарушениях при голосовании, Картер стал президентом.

Картер привел за собой такое большое количество консультантов – членов Трехсторонней Комиссии, что его правление окрестили «Трехсторонним президентством». Не только вице-президент Уолтер Мондэйл, как и Картер, являвшийся членом элитарной тайной Трехсторонней организации, но и советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, госсекретарь Сайрус Вэнс, министр финансов Майкл Блюменталь, министр обороны Харольд Браун, посол в ООН Эндрю Янг, высшие чиновники Государственного департамента Ричард Купер и Уоррен Кристофер – все они входили в эксклюзивный трехсторонний клуб.

Публичной темой президентства Картера стали «права человека» в странах Третьего мира, «переговоры, а не конфронтация». Он подавал себя как «аутсайдера» в вашингтонском властном истеблишменте, но реальная политика США при Картере с его предварительно сформированной командой должна была поддерживать американский век любой ценой. Под прикрытием риторики о «реформировании старых правил» внешней политики США администрация Картера продолжала базовую англо-американскую неолиберальную мальтузианскую стратегию, начатую в Совете национальной безопасности киссинджеровским Меморандумом 200. Развитие Третьего мира должно быть блокировано, и «пределы роста» постиндустриальной политики должны стать безусловным правилом, чтобы обеспечить гегемонию абсолютной власти доллара. Картеровские «права человека» должны были стать той широкой лазейкой, которая оправдает беспрецедентное американское вмешательство во внутренние дела намеченных для этого стран Третьего мира.

Эта стратегия была обязана потерпеть полную неудачу.

Серьезная проблема возникла в непосредственной связи с нефтяным шоком, который угрожал всему зданию новой англо-американской «нефтедолларовой валютной системы». Уже в 1974 году Комиссия Европейского сообщества предложила центральным банкам стран-членов сообщества использовать для регулирования торгового баланса внутри ЕЭС систему рыночных цен на золото, стоившее тогда порядка 150 долларов за унцию. Это предложение значительно облегчило бы многим европейским странам бремя платежей за нефть и снизило бы влияние доллара. Казначейство США по политическим соображениям и во имя долларовой гегемонии все упорнее настаивало на том, чтобы центральные банки оценивали золото по искусственно заниженной цене в 42,22 доллара за унцию. Высокая стоимость золота в рамках ЕЭС могла бы значительно расширить возможности торговли с двумя ведущими странами-производителями золота – Южной Африкой и Советским Союзом. Заместитель министра финансов США Пол Волкер осенью 1974 года оправился в Лондон, чтобы там озвучить прямое предостережение против любых подобных европейских попыток снова вернуть золото в денежную систему после нефтяного шока.

Но идея, конечно, не умерла. Скорее наоборот. Зависевшее от импорта нефти южноафриканское правительство Джона Форстера в то время боролось за сохранение экономической стабильности на фоне сурового роста цен на нефть. В то же самое время, несмотря на жесткий режим апартеида в стране, ЮАР запускала предварительные пробные шары в соседние черные африканские государства о той или иной форме экономического сотрудничества в области развития.

Ангола была богата нефтью, Южная Африка имела промышленные технологии и инфраструктуру, необходимые Анголе и другим африканским государствам. Регион требовал финансовых инвестиций и надежных иностранных торговых учреждений, чтобы работать с ними. В конце 1974 года южноафриканский министр финансов Николас Дидерихс, вторя европейским дебатам, публично призвал привести цены на золото в мировых центральных банках к рыночному уровню. «Я неизменно оказывал давление на монетарные власти, чтобы добиться разрешения на продажу золота между собой на рынке по рыночным ценам… золото в официальных хранилищах центральных банков было бы оценено заново; и было бы больше денег, чтобы платить арабам; второе – доллар потерял бы значение», – отмечал он.

В то же самое время Германия и Италия инициировали двустороннее соглашение, по которому золото использовалось в качестве залога за немецкий кредит, а его цена составляла 80 % от рыночной цены в 150 долларов США. Значимость европейских дискуссий вокруг эффективного использования золота в качестве альтернативы тирании долларового стандарта явно возросла.

Но эти перспективы более тесных торговых и экономических связей между континентальной Европой и Южной Африкой получили сокрушительный удар. Советская и кубинская поддержка «Народного движения за освобождение Анголы» привела эту африканскую страну под контроль сил, враждебных режиму Претории. Кроме того, повторяющиеся без объявлений крупные продажи на рынке золота из официальных золотых резервов США привели к серьезному спаду мировых цен на него и к росту экономических трудностей в жизненно важной южноафриканской горнодобывающей промышленности. Затем в мае 1976 года вспыхнули беспорядки в районе южноафриканского Соуэто. Беспорядки, как ни странно, совпали с визитом в Южную Африку госсекретаря США Киссинджера. Международная отрицательная политическая реакция на жестокие репрессии южноафриканской полиции против бунтовщиков в Соуэто осложнила эффективные экономические связи между Южной Африкой и европейскими правительствами. Но в последующие месяцы, когда ситуация несколько стабилизировалась, переговоры продолжались, и импорт из страны – крупнейшего мирового производителя золота – имел абсолютно решающее значение для любых попыток стабилизировать мировые валютные отношения.

В июле 1977 года южноафриканское ежемесячное бизнес-издание «Ту Пойнт Интернешнэл» опубликовало интервью с председателем одного из ведущих банков Западной Германии, «Дрезднер банк», Юргеном Понто. В интервью Понто обрисовал свое видение развития решения экономических и расовых кризисов, охвативших тогда всю Южную Африку. Говоря о жизненно важной роли, которую Европа должна играть в урегулировании кризиса в Африке, Понто подчеркнул, что, во-первых, Европа должна после нефтяных и связанных с ними экономических кризисов восстановить порядок в собственных странах. Для этого, заявил Понто, «первоочередное внимание должно быть уделено созданию стабильной денежной системы; когда небольшой, но экономически важный регион мира, такой, как Европейское Сообщество, даст первый толчок, ликвидировав свой собственный денежный хаос, тогда мы все встанем на путь решения этой задачи».

Далее Понто переходит от инициатив европейского экономического развития к концепции для всего южноафриканского региона, включая богатые африканские государства, такие как Южно-Африканская Республика, Берег Слоновой Кости и Алжир. В ее рамках эти страны могли бы способствовать развитию беднейших государств: «Они могут производить достаточно продовольствия, рабочих мест и возможностей образования для всего континента при условии, если будут сняты ограничения на их развитие». Понто был близким личным другом южноафриканского министра финансов Николаса Дидерихса и его преемника Роберта Смита. Очевидно, имели место перспективные дискуссии между влиятельными европейскими банкирами и промышленниками и богатыми ресурсами правительствами Южной Африки. Формировались потенциальные альянсы, которые могли бы изменить геополитическую карту всего англоамериканского мира к невыгодному положению Лондона и Нью-Йорка.

Затем 31 июля во Франкфурте глава «Дрезнер Банка» Юрген Понто был убит террористами, заявившими о своей принадлежности к германской группе Баадера-Майнхоф. Несколько недель спустя в Кельне председатель Федерации немецких работодателей Ханс-Мартин Шлейер был похищен и позднее убит той же самой организацией. Хотя следы убийц вели на Восток, были существенные основания полагать, что определенные могущественные западные разведывательные службы сыграли свою роль в обоих убийствах. В результате этих событий Западная Германия была ввергнута в политический хаос и охвачена страхом. Возможность каких-либо серьезных развивающихся инициатив в Южной Африке была убита вместе с Понто и Шлейером. Наступление на имперскую власть доллара было на время приостановлено.

«Крах 1979-го»: Иран и Волкер

Одна из наиболее существенных возможностей, о которых говорил Понто в своем последнем интервью, все-таки осуществилась. В июне 1978 года последовал ответ на растущие трения и прямые политические столкновения с вашингтонской администрацией Картера по поводу ядерной энергетики, международной валютной политики, свободного падения обменного курса доллара США и так далее почти по каждому важному для континентальной Европы вопросу внешней политики. Правительства стран-членов Европейского Сообщества по инициативе Франции и Германии предприняли шаги по реализации первого этапа создания будущей европейской валютной зоны. Это была первая попытка защитить континентальную Европу от потрясений долларового режима.

Канцлер Германии Гельмут Шмидт и президент Франции Жискар д’Эстен предложили приступить к первому этапу создания европейской валютной системы, на котором центральные банки девяти стран-членов Европейского Сообщества договорились стабилизировать свою валюту по отношению друг к другу. С увеличением концентрации торговых потоков внутри ЕЭС (как оно впоследствии стало называться) это обеспечивало минимальную основу для защиты внутриевропейской торговли и валютных отношений. С 1979 года ЕЭС начал функционировать, весьма эффективно стабилизируя европейские валюты. Но грядущие перспективы ЕЭС весьма обеспокоили определенные круги в Лондоне и Вашингтоне. Зазвучали зловещие обертона зарождения альтернативного мирового валютного порядка, который мог бы угрожать существующей гегемонии «нефтедолларовой валютной системы». Действительно, один из немецких официальных лиц во время частной беседы сослался на ЕЭС как на «затравку кристалла для замены Международного валютного фонда». Открыто заговорило об этом и французское правительство. ЕЭС учредило Европейский валютный фонд, первоначальный капитал которого состоял из взносов по 20 % золота от каждой страны-участницы и общего долларового резерва на сумму примерно в 35 млрд. долларов США. Дополнительно к этому Швейцария фактически увязала свою валюту с новыми соотношениями ЕЭС.

Еще в начале 1977 года правительства Франции и Германии начали изучать возможность заключения соглашений с некоторыми производителями нефти ОПЕК, в соответствии с которыми Западная Европа поставляла бы высокотехнологичную продукцию этим странам в обмен на долгосрочные соглашения о поставке нефти по стабильным ценам. В свою очередь, согласно таким договоренностям, страны ОПЕК обязались бы переводить свои финансовые излишки в банки континентальной Европы (в ЕЭС), чтобы создать из них фонд, который мог бы быть использован для долгосрочных производственных кредитов в другие развивающиеся страны.

Лондон на каждом шагу сопротивлялся новой концепции ЕЭС, выдвинутой Францией и Германией. Неспособный остановить ее воплощение в жизнь, Лондон отказался присоединиться к новому стабилизационному соглашению. У лондонского истэблишмента были совсем другие идеи.

В сентябре 1978 года на встрече Жискара д’Эстена и канцлера Шмидта в Аахене обе страны договорились о планах объединенного научного и технического обучения, а также о совместном сотрудничестве в области ядерной энергетики. Кроме того, партия д’Эстена «Союз за французскую демократию» предложила пятилетнюю программу развития для континентальной Европы и развивающихся стран стоимостью в 100 млрд. долларов США. Государственный визит президента Картера в июле 1978 года в Бонн и Западный Берлин лишь укрепил решимость Франции и Германии проводить независимую политику.

Прикрываясь ложным аргументом, что мирные технологии для атомных станций несут в себе угрозу распространения ядерного оружия (аргумент, который однозначно отстаивал усиление стратегических позиций завязанного на нефть англо-американского финансового истеблишмента), и опираясь на новый «Закон о ядерном нераспространении» своей администрации, Картер безуспешно пытался убедить правительство Шмидта прекратить экспорт практически всех ядерных технологий развивающимся странам.

Итак, несмотря на все усилия с начала 70-х годов в сознании политиков в Вашингтоне и Лондоне явно становится реальной «опасность» независимого индустриального и торгового роста, который ограничил бы безусловное господство долларовой империи. Требовались еще более радикальные меры, чтобы избавить страны от стремления следовать по пути научного и технического прогресса.

И потрясения пришли.

В ноябре 1978 года президент Картер назначил своего соратника по Билдербергской группе и Трехсторонней Комиссии Джорджа Болла главой специальной иранской целевой группы Белого Дома под эгидой Национального Совета Безопасности Бжезинского. Болл рекомендовал Вашингтону больше не поддерживать шаха Ирана и переключить свое внимание на фундаменталистскую исламскую оппозицию аятоллы Хомейни. Роберт Боуи из ЦРУ стал одним из «оперативников» в очередном перевороте теперь против человека, которого ЦРУ всего лишь 25 лет назад само привело к власти в сходных обстоятельствах.

Этот план базировался на подробном исследовании феномена исламского фундаментализма, представленном британским экспертом по исламу доктором Бернардом Льюисом, который в то время работал в Принстонском университете в Соединенных Штатах. План Льюиса был представлен в мае 1979 года на Билдербергской встрече в Австрии и предполагал привлечь стоящее за Хомейни радикальное движение «Братья-мусульмане» для содействия балканизации всего мусульманского Ближнего Востока, раскалывая его по линиям племенных и религиозных границ. Льюис утверждал, что Западу следует поддерживать стремление к независимости таких групп, как курды, армяне, ливанские марониты, эфиопские копты, азербайджанские турки и так далее. Хаос будет распространяться вдоль, как он выразился, «дуги нестабильности», которая может перекинуться и на мусульманские регионы Советского Союза.

Смещение шаха, как и ранее смещение Моссадыка в 1953 году, было проведено британской и американской разведками по схожей схеме: с громогласными заявлениями американца Бжезинского, который обещал общественности избавиться от «коррумпированного» шаха, и британцами, действующими в безопасной тени на заднем плане.

В течение всего 1978 года шли переговоры между шахским правительством и «Бритиш петролеум» о продлении соглашения о добыче нефти на следующие 25 лет. В октябре 1978 года переговоры прервались из-за британского «предложения», требующего исключительных прав на будущую добычу иранской нефти с одновременным отказом гарантировать ее закупки. В свете того, что впервые после 1953 года зависимость от британского экспортного контроля подошла к концу, Иран оказался на грани независимости в своей политике нефтяных продаж, а также имел заинтересованных потенциальных покупателей в Германии, Франции, Японии и других странах. В сентябре на главной полосе иранской «Кейхан интернэшнл» было напечатано: «Оглядываясь на 25 лет партнерства с консорциумом и 50 лет отношений с «Бритиш петролеум», которые этому предшествовали, можно сказать, что не один из них не был удовлетворительным для Ирана… В будущем «Национальная нефтяная компания Ирана» должна взять планирование всех операций в свои руки».

Лондон и шантажировал, и оказывал огромное экономическое давление на шахский режим, отказываясь покупать иранскую нефть и принимая только 3 млн. баррелей в день или около того из минимально оговоренных 5 млн. баррелей в день. Такое резкое сокращение государственных доходов Ирана позволило с помощью засланных из США и Британии подготовленных агитаторов раздуть религиозное недовольство против шаха. Кроме того, в этот критический момент иранскую нефтяную промышленность парализовали забастовки рабочих нефтеперерабатывающей отрасли.

Одновременно с ростом внутренних экономических проблем тайная полиция шаха «Савак», следуя советам американских «друзей», проводила в жизнь политику все более жестоких репрессий, таким образом, доводя до расчетного максимума всенародное возмущение шахским режимом. В то же время администрация Картера в Вашингтоне цинично протестовала против нарушения шахским режимом прав человека.

Используя свое сильное влияние на финансовое и банковское сообщество в Иране, «Бритиш петролеум» приступила к организации бегства капитала из страны. Британская радиовещательная корпорация предоставила свой эфир десяткам говорящих на персидском языке «корреспондентов», которые своими преувеличенными сообщениями об инцидентах протеста подливали масла в антишахскую истерию, вовлекая в свою орбиту даже самые маленькие деревушки. Британское государственное радио обеспечило аятолле Хомейни полную информационную поддержку в Иране, одновременно отказывая шахскому правительству в законном праве на ответ. Неоднократные личные обращения шаха к «Би-Би-Си» не дали никаких результатов. Англо-американским спецслужбам было приказано свергнуть шаха. В январе шах бежал, а в феврале 1979 года в Тегеран уже прибыл Хомейни, чтобы провозгласить создание своего репрессивного теократического государства на месте шахского.

Позже, незадолго до своей смерти, размышляя в изгнании о своем свержении, шах отмечает: «Я не знал этого тогда и, пожалуй, я не хочу знать, но мне стало ясно сейчас, что американцы хотели меня убрать. Очевидно, это именно то, чего хотели поборники прав человека в государственном департаменте… Что я сделал, чтобы вызвать неожиданное решение администрации призвать бывшего заместителя госсекретаря Джорджа Болла в Белый Дом в качестве советника по Ирану?.. Болл был среди тех американцев, которые хотели ликвидировать меня и, в конечном счете, мою страну».

После падения шаха и прихода к власти фанатичных сторонников Хомейни в Иране наступил хаос. В мае 1979 года новый режим отложил планы развития ядерной энергетики страны и объявил о планах аннулирования всей программы строительства ядерных реакторов совместно с Францией и Германией.

Иранский нефтяной экспорт резко сократился до 3 млн. баррелей в день. Любопытно, что в критические дни января 1979 года производство Саудовской Аравии также было сокращено на 2 млн. баррелей в день. Чтобы усилить давление на мировые нефтяные рынки, «Бритиш Петролеум» объявил о «форс-мажоре» и отменил крупные контракты на поставки нефти. В результате уже в начале 1979 года возросли цены на спотовом рынке в Роттердаме, находившемся под сильным влиянием «Бритиш петролеум», «Ройял Датч Шелл» и других крупнейших нефтяных трейдеров.

«Второй нефтяной шок» 1970-х годов был в разгаре.

Есть основания полагать, что фактические архитекторы переворота Хомейни (и в Лондоне и в высших эшелонах либерального истеблишмента США) решили держать президента Картера большей частью неосведомленным об иранской политике и ее конечных целях. Последовавший энергетический кризис в США стал одним из основных факторов, которые привели Картера к поражению на выборах год спустя. Но реального сокращения мировых нефтяных поставок не было. Как показало несколькими месяцами позже расследование Главного бюджетно-контрольного управления Конгресса США, существующие производственные мощности Саудовской Аравии и Кувейта могли в любой момент покрыть временный дефицит 5–6 млн. баррелей в день.

Необычно низкие запасы нефти, поддерживаемые «Семью Сестрами» нефтяных транснациональных корпораций, способствовали возникновению разрушительного мирового шока нефтяных цен, когда цены на сырую нефть на спотовых рынках выросли с уровня около 14 долларов за баррель в 1978 году до астрономической цифры 40 долларов за баррель сырой нефти некоторых марок. Длинные очереди на бензоколонках в Америке способствовали общему ощущению паники, да и министр энергетики Картера, бывший директор ЦРУ Джеймс Р. Шлезингер не помог разрядить обстановку, когда в феврале 1979 года заявил Конгрессу и средствам массовой информации, что иранский нефтяной дефицит был «потенциально более серьезным», чем арабское нефтяное эмбарго 1973 года.

Внешняя политика Трехсторонней комиссии, проводимая через администрацию Картера, кроме того, обеспечивала сведение на нет любых усилий Германии и Франции развивать более тесные торговые связи, экономические и дипломатические отношения с советским соседом под эгидой разрядки и разнообразных энергетических соглашений между Советским Союзом и Западной Европой.

Советник Картера по безопасности Бжезинский и госсекретарь Вэнс воплощали в жизнь свою «кризисную дугу», распространяя нестабильности иранской революции по периметру всей территории Советского Союза. Инициативы США генерировали нестабильность от Пакистана до Ирана или даже еще худшие вещи.

Затем пришло время «Китайской карты» Бжезинского с дипломатическим признанием Соединенными Штатами коммунистического Китая в декабре 1978 года и одновременным отзывом американского признания националистического китайского режима на Тайване. Затем последовало предоставление коммунистическому Китаю права вето в Совете Безопасности ООН и открытие доступа к американским технологиям и военной помощи. На встрече в верхах в январе 1979 года канцлер Германии Шмидт заявил решительный протест президенту Картеру, что его новая политика «Китайской карты» оказалась чрезвычайно дестабилизирующей для хрупких германо-советских отношений, создавая у Москвы впечатление того, что НАТО агрессивно окружает СССР дугой хаоса и враждебных военных действий.

В октябре 1979 года был спущен с цепи разрушительный англо-американский финансовый шок, который стал кульминацией второго нефтяного кризиса в этом году. В августе по совету Дэвида Рокфеллера и других влиятельных представителей банков Уолл-Стрита президент Картер назначил главой Федеральной резервной системы Пола Волкера, человека, который еще в августе 1971 года был ведущим разработчиком отказа от золотого стандарта, В момент своего назначения на пост главы самого мощного в мире центрального банка Пол А. Волкер, бывший сотрудник рокфеллеровского банка «Чейз Манхэттен» и, конечно, член Трехсторонней комиссии Дэвида Рокфеллера, являлся президентом Федерального Резервного Банка Нью-Йорка.

Несмотря на то, что нефть по цене 40 долларов за баррель вела к резкому повышению всех цен в долларовом выражении, масштабы нефтяного шока в сочетании с растущей международной тревогой по поводу некомпетентности администрации Картера привели к дальнейшему ослаблению доллара. Уже с начала 1978 года доллар упал более чем на 15 % по отношению к немецкой марке и другим основным валютам. Цена золота быстро росла и достигла к сентябрю 1979 года рекордно высокого уровня почти 400 долларов за унцию. Арабские и другие инвесторы уже открыто предпочитали вкладывать средства в золото, а не доллары. Когда в сентябре 1978 года стало известно, что Валютное Агентство Саудовской Аравии приступило к погашению казначейских облигаций США на миллиарды долларов, курс доллара падал уже почти панически. Похоже, что президентство г-на Картера оказалось чересчур неудобным даже для этих стойких союзников США.

Чтобы решительно склонить чашу весов мирового развития на сторону своего относительного преимущества, политические стратеги в лондонском Сити и в Нью-Йорке решили на волне нефтяного кризиса провести мальтузианский монетарный шок. В октябре 1979 года Волкер обнародовал новую радикальную монетарную политику Федеральной Резервной Системы. Настаивая на том, что его радикальные монетаристские методы лечения направлены на «выдавливание инфляции из системы», он ввел в заблуждение и шокированный Конгресс, и доведенный до отчаяния Белый Дом. Эти меры были направлены только на то, чтобы снова сделать доллар США наиболее ходовой валютой в мире, окончательно остановить мировой промышленный рост и вновь вернуть долларовой империи политическую и финансовую власть. А Волкер хладнокровно и логически разъяснял в Конгрессе, что «ограничения на рост денежной массы и кредитов, поддерживаемые в течение значительного периода времени, должны быть неотъемлемой частью любой программы борьбы с укоренившейся инфляцией и инфляционными ожиданиями».

Дефект волкеровской монетарной шоковой терапии заключался в том, что она никогда не затрагивала основных причин роста инфляции – двух нефтяных шоков, имевших место с 1973 года, которые за шесть лет подняли мировые цены на основные энергоносители и транспорт на 1300 %. И настояние Волкера на ограничении денежной массы США путем сокращения кредитования банков, потребителей и экономики было таким же расчетливым мошенничеством. Волкер в полной мере понимал, как понимал это и любой крупный банкир в Нью-Йорке и Лондоне, что контроль над внутренней американской денежной массой был всего лишь малой частью гораздо более серьезной проблемы. Волкер знал, что его действия не окажут заметного влияния на 500 млрд. долларов за пределами Соединенных Штатов, циркулирующих на так называемых евродолларовых рынках Лондона, на Каймановых островах и в прочих оффшорных убежищах горячих денег. На момент монетарной шоковой терапии Волкера в октябре 1979 года только «Морган Гаранти Траст» держал на евродолларовых оффшорных рынках активы, составлявшие 57 % от всей внутренней денежной массы США. Американский гражданин должен был оплатить расходы по обслуживанию этой разрастающейся оффшорной денежной массе, хотя ее никогда не существовало.

Волкер преуспел в достижении обеих своих целей. Пока мир все еще находился в ошеломленном неверии, процентные ставки США на рынке евродолларов подскочили для начала с 10 до 16 %, затем до 20 %-ого уровня всего за несколько недель. Инфляция, действительно, была «вытеснена», поскольку мировая экономика погрузилась в глубочайшую после 30-х годов XX века депрессию. И доллар начал экстраординарный пятилетний подъем.

Нефтяной шок и шок Волкера также были связаны с принятым в ведущих кругах истэблишмента решением раз и навсегда «убить очарование ядерной розы», чтобы решительно покончить с тревожной тенденцией развития ядерных энергетических ресурсов во всем мире, что могло бы стать заменой использования англо-американской нефти.

Беспрецедентное дипломатическое и юридическое давление со стороны картеровского Белого Дома с 1977 года не привело к значительному подрыву привлекательности ядерной энергии. Но 28 марта 1979 года в одном из городов в центре штата Пенсильвания произошли странные события, который затем были озвучены в мировой печати художественным языком, на манер голливудского сценария или пересказа по радио «Войны миров» Герберта Уэллса.

Второй блок ядерного комплекса на Трехмильном острове около города Харрисбурга подвергся невероятной серии «происшествий». Позже расследование показало, что перед событием предохранительные клапаны были незаконно и вручную закрыты, перекрыв аварийное поступление охлаждающей воды к системе парового генератора реактора. В течение 15 секунд автоматические аварийные резервные системы привели процесс ядерного деления к остановке. Но затем оператор нарушил весь процесс и вмешался, чтобы вручную отключить поступление охлаждающей воды в активную зону ядерного реактора. Подробности того, что произошло после этого, затем были задокументированы и повсюду широко известны.

3 августа 1979 года в официальном докладе об аварии американская Комиссия по регулированию ядерной деятельности называет саботаж или преступную небрежность в качестве одной из шести возможных причин аварии на Трехмильном острове. Но даже тогда, когда было установлено, что пять других возможных причин не могли привести к аварии, правительство отказалось серьезно рассматривать возможность саботажа. Новости для мировых средств массовой информации в течение всего периода драмы в Харрисбурге находились под неусыпным контролем вновь созданного Белым Домом Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям США (ФЕМА). Ни правительству, ни представителям ядерной энергетики не было разрешено выступать в печати без разрешения цензоров ФЕМА.

ФЕМА было создано президентским указом на основе текста Самуэля Хантингтона, советника от Трехсторонней комиссии при Белом Доме, и, как ни странно, приступило к деятельности 27 марта, за пять дней до объявленной в указе даты создания и за день до инцидента на Трехмильном острове.

Под руководством советника по национальной безопасности Бжезинского ФЕМА контролировало все новости о Харрисбурге, штат Пенсильвания. Несмотря на отсутствие признаков радиационной опасности, ФЕМА предписало эвакуацию местного населения и отказывалось информировать средства массовой информации в течение нескольких долгих дней, допустив распространение панических вымышленных историй о «гигантском пузыре радиоактивного водорода в атмосфере» и прочих, еще худших, которые заполнили первые полосы всех газет. Любопытно также, что в тот же месяц во впечатляющем голливудском фильме «Китайский синдром» со звездой Келли Джейн Фонда в главной роли подавались фантастические спекуляции, точно параллельные событиям в Харрисбурге, что еще более накаляло общественную истерию по поводу опасности ядерной энергии.

К концу 1979 года гегемония англо-американского финансового истеблишмента в мировой экономике и промышленности вновь была подтверждена и подтверждена способом, никогда прежде не виданным. Контроль над мировыми потоками нефти вновь стал центральным оружием этой характерной ветви мальтузианской политики. В хаосе переворота Хомейни в Иране и долларовых потрясений Волкера эти влиятельные политики почувствовали себя почти олимпийскими богами. Но уже следующее краткое десятилетие своего пребывания в горних сферах они почувствовали под ногами содрогание вулкана.

Глава 11

Насаждая новый мировой порядок

Пол Волкер заимствует британскую модель

Задолго до того, как Карл Маркс задумался об идее классовой борьбы, британский либерализм уже разработал концепцию общества, разделенного на так называемые «высшие» и «низшие» классы. Либеральная политика свободной торговли Адама Смита и Дэвида Рикардо, та самая, которая после 1846 года привела к отмене Хлебных законов в Англии и распахнула двери разрушительному потоку дешевого импортного зерна, вызвала, как уже упоминалось, предсказуемое обнищание большинства британцев и концентрацию общественного благосостояния в руках меньшинства, так называемого «высшего класса». Политическая философия под названием «британский либерализм» стала оправданием этого экономически неравноправного процесса.

Для американской аудитории это классовое общество в современных терминах определил аристократ Уолтер Липман как наиболее влиятельный американский трибун британского либерализма образца XIX века. Но мнению Липмана, общество должно делиться на большие плебейские массы из преимущественно необразованного «народа» и затем управляться элитой или «особым классом» («компетентными людьми» по формулировке Липмана), который определяет то, что можно назвать «государственные интересы». Чтобы обслуживать интересы частной власти и частной собственности, эта элита становится специализированной бюрократией, но ее истинные взаимоотношения с властью частной собственности не должны быть известны широкой необразованной публике. «Они бы этого не поняли».

Основное население должно иметь иллюзию, писал Липман, что на самом деле это «демократическая» власть. Эта иллюзия должна создаваться элитной группой «компетентных людей» в так называемом «процессе выработки согласия». За много десятилетий до того, как Пол Волкер появился в Вашингтоне, Липман описал «политическую философию для либеральной демократии». В своей концепции специализированной элиты, управляющей поведением больших масс, современный англо-американский либерализм удивительно похож на ленинскую концепцию «передовой партии», которая устанавливает «диктатуру пролетариата» во имя будущих достижений идеального общества. Обе модели основаны на обмане широких народных масс.

После прохождения в 1957 году поворотной точки экономического спада в США огромная власть небольшого количества международных банков и нефтяных транснациональных корпораций, сосредоточенных в Нью-Йорке, все более и более определяла содержание американского «либерализма» на основе адаптации модели британского империализма XIX века. Только американская версия этой просвещенной либеральной модели формировалась не с точки зрения аристократии голубых кровей, а точки зрения аристократии денег. Соединенные Штаты все в большей степени менялись вследствие экономических решений либерального истеблишмента Американского Восточного побережья (названного так потому, что их власть была сосредоточена преимущественно вокруг нью-йоркских финансовых и нефтяных конгломератов). Бывшая в свое время идеалом свободы большинства стран мира Америка постепенно, шаг за шагом, трансформировалась в собственную противоположность (особенно ускоренными темпами это происходило в 1970-е и 1980-е годы), одновременно сохраняя риторику «независимости и свободы».

Комбинированный импульс двух ужасных нефтяных потрясений 1970-х и возникшей вследствие этого гиперинфляции привел, по существу, к рождению новой американской «земельной аристократии», когда владельцы собственности однажды вдруг проснулись миллионерами не вследствие своей предпринимательской деятельности, успешного производства или научных достижений, а вследствие простого владения землей – недвижимостью, просто куском грязи.

Но если нефтяные потрясения только спровоцировали поляризацию общества, при которой благосостояние меньшинства увеличивалось, а жизненные стандарты огромного большинства медленно падали, то после 6 октября 1979 года монетарная шоковая терапия, навязанная Соединенным Штатам Полом Волкером, помогла решить эту задачу окончательно.

Было бы неправильно думать, что эту политику Пол Волкер придумал самостоятельно. Несколькими месяцами раньше эта идея была разработана и уже внедрена в Британии. Волкер и его ближайшее окружение нью-йоркских друзей-банкиров, включая Льюиса Престона из англофильской фирмы «Морган Гаранти Траст» с Уолл-Стрит, просто применили в условиях США модель монетарного шока правительства Маргарет Тэтчер.

В мае 1979 года Маргарет Тэтчер обошла своего оппонента от лейбористской партии Джеймса Кэллагана и выиграла выборы. Ее предвыборной платформой было «выдавливание инфляции из британской экономики». Но Тэтчер и ее близкое окружение из современных Адамов Смитов – идеологов «экономики свободного рынка» – обманывали избирателей, настаивая на том, что главной «причиной» 18 % инфляции цен в Британии был перерасход правительственного бюджета, а не 140 % с момента свержения иранского шаха увеличение цен на нефть.

По утверждению правительства Тэтчер, растущие в результате инфляции цены можно было вновь понизить только за счет сокращения притока денежных средств в экономику, и поскольку утверждалось, что главным источником «лишних денег» был хронический дефицит правительственного бюджета, то требовалось суровое урезание расходов правительства для обуздания «денежной инфляции». Одновременно в качестве своего вклада в эту политику Банк Англии ограничил кредитование экономики, повысив процентные ставки. Результатом стала предсказуемая депрессия, которая была почему-то названа «революцией Тэтчер».

Урезать и выдавить – именно это Тэтчер и делала. В июне 1979 года, всего через месяц после прихода к власти, Тэтчер ее министр финансов сэр Джеффри Хоу начали процесс подъема базовых банковских ставок. Всего за 12 недель ставки выросли с 12 до 17 %. Это привело к беспрецедентному 42 % увеличению стоимости займов для промышленности и домохозяйств. Никогда еще в современной истории развитое государство не испытывало такого потрясения за столь короткий срок, если не говорить о чрезвычайных экономических обстоятельствах военного времени.

Для поддержания высоких процентных ставок Банк Англии приступил к одновременному снижению суммы денег в обращении. В результате монетаристской революции Тэтчер многие предприятия обанкротились, поскольку были не способны производить выплаты по займам; семьи не смогли покупать новые дома; долгосрочные инвестиции в электростанции, тоннели, железные дороги и другую инфраструктуру упали практически до нуля.

Но принципиальной проблемой британской экономики в конце 1970-х годов было не то, что государство владело некоторыми компаниями, такими как автомобильная «Бритиш Лейланд», «Роллс Ройс» или многие другие предприятия, которые впоследствии были проданы с молотка частным инвесторам. Главной проблемой было недостаточное правительственное финансирование обновления общественной инфраструктуры, системы образования и повышения квалификации рабочей силы, научных исследований и разработок. Винить следовало не «правительство», но скорее неправильную политику правительства, проводимую в ответ на экономические потрясения предыдущих десяти и более лет.

«Экономическая революция» Тэтчер применяла не то лекарство для «лечения» неверно диагностированной болезни. Но, как и предполагалось по стратегическому британскому расчету о «соотношении сил», очевидными получателями реальной выгоды стали международные финансовые круги лондонского Сити и мощные нефтяные компании, сгруппированные вокруг «Шелл», «Бритиш Петролеум» и их союзников. Тэтчер была всего лишь дочерью простого бакалейщика, которой ее циничные покровители отвели роль в реализации своих великих геополитических планов.

Как только Тэтчер начала проводить свою политику, за которую заслужила прозвище «Железная леди», уровень безработицы в Британии вырос с 1,5 млн. безработных на момент ее прихода к власти до 3 млн. к концу первых 18 месяцев ее правления. Профсоюзы воспринимались Тэтчер как препятствие на пути монетаристской «революции», как первопричина ее главного «врага» – инфляции. Все то время, пока «Бритиш Петролеум» и «Ройял Датч Шелл» вовсю пользовались астрономическими ценами в 36 долларов и выше за баррель нефти Северного моря, не было произнесено ни одного слова против Большой Нефти или интересов банков лондонского Сити, которые в данной ситуации накапливали огромные суммы. Также Тэтчер оказала еще одну услугу большим банкам Сити, устранив контроль над обменом валюты, так что вместо инвестирования капитала в перестройку прогнившей промышленной базы Британии фонды уходили на спекуляции и покупку собственности в Гонконге или на выгодные займы странам Латинской Америки.

Начавшийся в Британии, продолженный в США, а затем и вышедший за пределы англо-американского мира радикальный монетаризм Тэтчер и Волкера разрастался как раковая опухоль со своими постоянными требованиями о сокращении правительственных расходов, о снижении налогов, об ослаблении государственного регулирования промышленности и разрушения власти профсоюзов. По всему миру процентные ставки взлетели до небес.

В ранние 1980-е годы в Соединенных Штатах политика денежного шока Волкера подняла процентные ставки США до уровня британских, и спустя несколько месяцев некоторые из них достигли невероятных 20 %. Экономическая подоплека таких жестких процентных ставок стала вскоре для всех очевидной. При 20 % или даже 17 % ставках любые нормальные инвестиции, требующие 4–5 лет, чтобы окупиться, становились просто невыгодными. Например, одна только выплата процентов по займам на строительство уже делала его невозможным.

После антиядерной истерии по поводу аварии на Трехмильном острове и на фоне законодательных изменений в сфере строительства американских атомных электростанций атомная энергетика как возможность для инвестиций американских компаний-потребителей электричества в условиях режима процентных ставок Волкера стала фактически запрещена, Вследствие запредельных финансовых затрат после 1979 года в Соединенных Штатах не был заказан ни один новый ядерный реактор, и множество недостроенных или спроектированных атомных электростанций были законсервированы. Один из самых перспективных секторов экономики был обречен на смерть.

Шоковая терапия Волкера была реализована, когда у власти стоял безрассудный и бездарный президент Картер, который в марте 1980-го года охотно подписал беспрецедентный законодательный документ – «Закон об отмене регулирования депозитарных учреждений и кредитно-денежном контроле». Этот закон дал Федеральной Резервной Системе право применять свои внутренние правила даже к тем банкам, которые в нее не входили, как например ссудосберегательные банки, позволив Волкеру эффективно перекрыть абсолютно все потоки кредитования… Кроме того новый закон ликвидировал любые официальные ограничения сверху по процентным ставкам, которые банки могли налагать на своих клиентов в соответствии с «Правилом Кью» Федерального Резерва, а также отменил все законы штатов, которые устанавливали какие-либо ограничения по процентным ставкам, так называемые антиростовщические законы.

Теперь, согласно новой религиозной догме англо-американского монетаризма, только небо могло бы стать пределом для процентных ставок. Деньги стали божеством, а весь мир – его ревностным слугой. Или по крайней мере исправным плательщиком ростовщических процентов в банки Лондона и Нью-Йорка.

Долгосрочные финансируемые правительством капиталовложения в инфраструктуру (в железные дороги, шоссе, мосты, канализационные системы, строительство электростанций) в результате агрессивной политики Тэтчер-Волкера начала 1980-х были уничтожены. Международный институт чугуна и стали подсчитал, что с момента первого нефтяного потрясения в 1975 году до 1985 года в крупных промышленно развитых странах общая доля всех правительственных расходов, выделенных на строительство общественной инфраструктуры, упала за десять лет в два раза. Мировое производство стали, грузооборот и другие показатели реальных физических экономических процессов отражали катастрофическую картину англо-американской политики денежного шока. Мировая сталелитейная промышленность вошла в самую глубокую депрессию с 1930-х годов.

Денежный шок Пола Волкера и последовавший за ним экономический спад в США стали основной причиной поражения Джимми Картера на выборах в декабре 1980 года. Новый президент, консерватор-республиканец, бывший голливудский актер по имени Рональд Рейган не испытывал особенных трудностей с поддержкой политики шоковой терапии Волкера. Еще в то время, когда Рейган был губернатором Калифорнии, его наставлял гуру монетаризма Милтон Фридман, экономист из общества интеллектуалов «Монт Пелерин», объединявшего приверженцев классического либерализма, «свободного рынка» и «открытого общества». И Маргарет Тэтчер сознательно культивировала то, что она называла «особыми отношениями» с Рейганом. Она «поощряла» поддержку Рейганом шоковой терапии Волкера и политику ограничения правительства, также как и приверженность Рейгана к политике противостояния профсоюзам. В те годы, чтобы обеспечить единое англо-американское наступление, Рейган и Тэтчер пользовались услугами одних и тех же экономических советников из круга догматических экономистов «Монт Пелерина», включая Карла Бруннера, Милтона Фридмана, сэра Алана Уолтерса и других.

Одним из первых действий Рейгана на посту президента в начале 1981 года стало использование своей власти для роспуска профсоюза авиадиспетчеров. Это послужило ясным сигналом другим профсоюзам даже не пытаться бороться с высокими процентными ставками. Рейган был столь же загипнотизирован идеей и с тем же идеологическим рвением «выдавливал» инфляцию, как и его британский партнер – Тэтчер. Некоторые информированные люди в лондонском Сити даже предполагали, что основной причиной прихода к власти правительства Тэтчер была необходимость повлиять на денежную политику крупнейшего промышленного государства Соединенных Штатов и сместить экономическую политику развитых стран подальше от долгосрочных ядерных программ и прочих программ промышленного развития.

Если в этом и состоял план, то он удался. Через шесть месяцев после прихода к власти Тэтчер был избран Рональд Рейган, который не уставал повторять своему кабинету при каждой удобной возможности, что «инфляция, она как радиоактивность. Если уж она началась, то только растет и распространяется». Неофициальным советником Рейгана по экономической политике оставался нобелевский лауреат по экономике Милтон Фридман. В администрации Рейгана было столь же много адептов радикального монетаризма Фридмана, как до этого в кабинете Картера – представителей рокфеллеровской «Трехсторонней комиссии».

Весь этот радикальный монетаристский проект, развернутый в начале 1980-х сначала в Британии режимом Тэтчер, а в дальнейшем введенный Федеральной Резервной Системой США и администрацией Рейгана, был одним из самых жестоких экономических обманов, когда-либо совершенных. Его цель весьма отличалась от той, которую заявляли идеологические защитники экономики «стимулирования предложения».

Для развала экономики Чили во время военной диктатуры Пиночета влиятельные либеральные круги лондонского Сити и Нью-Йорка решительно воспользовались теми же ранее предложенными Фридманом радикальные средствами. На этот раз они нанесли второй сокрушительный удар по долгосрочным промышленным и инфраструктурным инвестициям во всей мировой экономике. Таким образом, рассуждали они, относительная власть англо-американской финансовой элиты вновь станет господствующей. Если бы мир не был бы уже ошеломлен и дезориентирован потрясениями 1970-х, то, что произошло в 1980-е годы, было бы невозможным.

За что боролись, на то и напоролись

Последствия нефтяных шоков и валютных потрясений в результате высоких процентных ставок 1970-х годов, которые иногда называют Великой Инфляцией, были слишком похожи на 1920-е годы. Вместо бремени версальских репараций на мировых производственных инвестициях мир нес тягостное бремя процесса «реструктуризации» МВФ задолженностей стран Третьего мира. Невероятные темпы инфляции в первой половине 80-х годов (как правило, 12–17 % в год) диктовали условия инвестиций. Требовалась быстрая и огромная выгода.

В этой ситуации появившаяся на свет странная коллекция экономических головоломок «свободного рынка» рейгановской администрации была названа ее адвокатами «экономикой предложения». Идея состояла в том, чтобы слегка прикрыть разнузданность самых высочайших в истории краткосрочных персональных прибылей, которые наносили ущерб благосостоянию всей страны в терминах долгосрочного экономического здоровья.

Хотя после октября 1982 года политика перекачивания миллиардов из стран Третьего мира привела к огромной непредвиденной финансовой ликвидности американской банковской системы, в своем рвении к отмене правительственных «оков» на финансовых рынках идеология Уолл-Стрита и Казначейства Дональда Регана завершилась величайшей экстравагантностью в мировой финансовой истории. Когда к концу десятилетия пыль осела, кое-кто начал понимать, что «свободный рынок» Рейгана уничтожил всю национальную экономику. И это все случилось с экономикой США, которая должна была быть крупнейшей в мире экономикой, основой мировой валютной стабильности.

В августе 1981 года, опираясь на наивный и совершенно ошибочный довод о том, что простое снижение налогового бремени на физическое лицо или компанию позволило бы им высвободить «подавленную творческую энергию» и другие предпринимательские способности, президент Рональд Рейган подписал законопроект о самом значительном в послевоенной истории снижении налогов. Законопроект содержал положения, которые также давали щедрые налоговые льготы для некоторых видов спекулятивных инвестиций в недвижимость, особенно в коммерческую недвижимость. Правительственные ограничения по корпоративным захватам были также сняты, и Вашингтон дал ясно понять, что, пока это стимулирует фондовый индекс «Индастриал Доу Джонс», «можно все».

Летом 1982 года, когда Белый Дом заручился согласием Пола Волкера и Федеральной резервной системы с тем, что процентные ставки наконец-то начнут неуклонное снижение, спекулятивная «золотая лихорадка» была уже на старте. Чтобы убедить Волкера в том, что пора ослабить удавку на денежных потоках, весной того же года было совмещено банкротство небольшого банка нефти и недвижимости «Пени Свэр Бэнк» в Оклахоме с мексиканским кризисом. И за следующие полгода учетная ставка Федеральной резервной системы США была радикально снижена в семь раз, опустившись на 40 %. На фоне таких низких ставок финансовые рынки начали приходить в возбуждение.

Реальность «экономического подъема» Рейгана была в том, что не делалось ничего для поощрения инвестиций в совершенствование технологий и повышение производительности труда в промышленности за малым исключением горстки военных аэрокосмических фирм, которые получили официальные государственные оборонные контракты. Деньги вместо этого уходили в спекуляции недвижимостью, в спекуляции акциями, в нефтяные скважины Техаса и Колорадо, во все так называемые «налоговые убежища».