Золотой идол викингов

Медведь давно ждал этих слов. Конечно, откладывать свадьбу нет причины. Нужно немедленно встретиться с Сиггурд, спросить ее, когда лучше прийти официальным сватам – Вячко, конечно, пойдет, и не один! Самых уважаемых людей позовем. С Фари предварительно уже договорено – он не должен отказать. Пусть назначит время, когда можно к нему прийти с официальным предложением.

При подходе к дому Фари он почувствовал раздражающий запах смол.

Волхв Ядрей с помощниками жег волшебные травы и смолы, обносил жертвенник вокруг дома.

«Что такое? – встревожился Медведь. – Волхвов звали только в крайне тяжелых случаях. Но, возможно, ввиду слухов о новой болезни Фари решил обезопасить свой дом, оградить его от выпавших городищу испытаний?!»

Сизый туман поднимался в воздух от курящихся благовоний, Ядрей в самой яркой из своих одежд, в островерхой звездчатой шапке воздевал руки к небу, обращался к богам, выкрикивал слова молений, пел…

Медведь остановился поодаль: действу нельзя было мешать.

Процессия молящихся три раза обошла вокруг дома. Принесли связанного жертвенного кабана, обагрили его кровью землю перед входом, налили крови в серебряную чашу, понесли в дом. Значит, в доме есть больной, который должен испить из этой чаши.

«Только бы не Сиггурд!» – думал Медведь.

Сердце его ныло от страха и неизвестности. Стоял, уткнувшись взглядом в глухую бревенчатую стену, и думал, что же произошло.

В стенах домов викингов не было окон, только в крыше имелась дыра, служившая и дымоходом.

Когда волхвы ушли, Медведь подошел ко входу.

Предупрежденная кем-то Сиггурд выбежала навстречу. Глаза ее были заплаканы.

– Отец заболел! – выдохнула она. – Совсем плох. Да и маме сегодня плохо. Может, помогут волхвы, на них вся надежда.

Она согласилась пройти с ним до реки. Слова о сватовстве сейчас были невозможны. Сиггурд даже не догадалась, зачем он пришел. Все ее мысли были в доме, с отцом и матерью.

– Какая ужасная болезнь! – сказала она. – Не надо было отцу принимать Остромысла, это после его посещения началось…

– К вам Остромысл приходил? – быстро спросил Медведь. – Давно?

– Третьего дня. Тогда только атаманов ушкуйских похоронили. Он отцу Бабу Золотую принес. Сказал, что это Синеус жадный был, дорожил почему-то этой Бабой. А теперь они дешево продадут. И предложил за триста дирхемов. В десять раз цену снизили! Отец обрадовался и купил, конечно. А заболел он вчера… И мама за ним. Зелье не помогает. В бане тоже парили – без толку. Вот, может, дядька Ядрей поможет…

Они шли возле реки.

– Сиггурд! – Медведь даже остановился, такая страшная мысль пронзила его. – Ты к этой Бабе близко не подходи. Знаешь, мне кажется, может, от нее эта болезнь идет? Напрасно ее твой отец купил.

Сиггурд засмеялась, но как-то нервно.

– Что ты! Какая от нее может быть болезнь! Она красивая, золотая, продали дешево… почему не купить? – Девушка задумалась, глядя на водную гладь в обрамлении высоких сосен, на песчаный пологий берег. Потом опять повернулась к Медведю. – Правда, ты знаешь, наш коток Мышебор ее почему-то сразу невзлюбил… И головой ее бодал, и лапами царапал, и кричал сильно… Мы посмеялись вначале: Мышебор наш к Бабе Золотой ревнует – что мы ею любуемся… Не понимает, что неживая она. Но потом отец Бабу запер в кладовке. А то еще поцарапает ее Мышебор. Пусть стоит пока там.

Глава 9

Разговоры в подворотне

В доме все теперь только и говорили, что про убийство.

Обсуждали, конечно, в основном ссору Соловьевой и Трапезникова, которая перед тем произошла.

Оказывается, собрание в пятницу, которое Вера пропустила, было посвящено пресловутому переустройству двора. Как Вера и предчувствовала, мэрия не хотела брать все расходы на себя и предложила жильцам скинуться, чтобы сумму увеличить. Это было подано под тем соусом, что, если уж благоустраивать, так и деревья надо во дворе хорошие посадить, и клумбу развести. В общем, снос помойки и новые контейнеры мэрия берет на себя, а вот заплатить Зеленстрою предлагалось жильцам.

Подробности про собрание Вере рассказали Валя Пашутина и Неля Королева, с которыми она встретилась, как всегда, случайно, при входе во двор.

Говорила, конечно, в основном Валя, а Неля реплики вставляла. Она теперь Веру узнала, конечно, но была не слишком разговорчивой – такая от природы.

Валя Пашутина рассказала, что на этом собрании много было споров – не все соглашались платить. Зарплату на большинстве предприятий подолгу задерживали, многие едва сводили концы с концами, дополнительные поборы были очень некстати.

– Я через этот двор от силы два раза в день если пройду. И мне все равно, есть там деревья или нет, – говорил хмурый Трапезников. – Окна комнаты у меня на улицу Ленина выходят, так что я этих деревьев и не увижу. На заводе не платят уже три месяца, детям скоро будет жрать нечего. Что они, деревья ваши будут жрать или клумбы? Того и гляди завод вовсе закроют, откуда деньги? Пусть, у кого окна во двор, тот и платит. Если они так хотят на цветочки глядеть. А мне не до цветочков!

– И чего это Соловьева с ним спорить стала? – удивлялась Валя. – Окно у нее, конечно, во двор, однако не думала, что она такая сторонница озеленения… Да и с третьего этажа не очень-то она будет цветочки разглядывать…

– А что она сказала? – спрашивала Вера.

Она тоже удивилась, что Светка так активно вела себя на собрании – в спор ввязалась… Вообще-то в детстве она была тихой, даже забитой. И что-то такое в ней и сейчас оставалось.

– В том-то и дело… вначале просто была перепалка, а потом она ему грозить стала. Мол, знаю про тебя такое, что в тюрьму ты сядешь, и надолго. Мол, вспомни, как в восемьдесят восьмом году, еще при советской власти, вы с братом ларек грабанули и сторожа грохнули?! Ты думал, не знал никто?! А я знаю, я видела! Вы в моем трамвае тогда домой возвращались пьяненькие и хихикали, что удачно дельце провернули! Я эти слова, говорит, запомнила: «Удачно мы это дельце провернули. Как ларек грабанули – столько всего! И сигарет, и пива надолго хватит». А на другой день узнала, что на той остановке как раз, где вы сели, ларек ограбили – сигареты и пиво сперли ящиками. А сторожа пристукнули насмерть. Детей каких-то арестовали потом… Сумели, говорит, вы с братцем из воды сухими выйти. Представляешь? Там все аж примолкли, про благоустройство-то забыли.

– Господи! – ахнула Вера. – А Трапезников что?

– А Трапезников испугался, показывает нам, что, мол, она того… У виска крутит. А потом пошел и убил. Должно быть, правду она сказала.

– Господи! – Вера и слов-то других не могла подобрать от таких страстей. – Что это на нее нашло? Почему вспомнила? Из-за клумбы, что ли?

– В тихом омуте черти водятся! – Это Неля вставила.

А Валя пояснила:

– Не только из-за клумбы. Она там расходилась еще раньше, стала требовать, чтобы трубы в квартирах заменили. А это ж про двор только собрание, дом никто ремонтировать, конечно, не собирается; кто ж ей трубы будет менять?

Вера вздохнула. Да, трубы в их подъезде оставляют желать… Ну, менять их сейчас, конечно, никто не будет. Это дохлое дело. Ремонта у государства сейчас просить умный человек не станет, не до того ему.

– Ну, это она зря, – сказала Вера вслух. – Царствие ей, конечно, небесное, но сейчас у государства чего-то просить бесплатного… бессмысленно – и ежу это понятно.

– Так ведь Соловьева в коррекционной школе училась, – усмехнулась Неля.

– Что-то, в общем, ее занесло тогда, в пятницу, – подтвердила Валя.

– Что, конечно, Трапезникова не оправдывает, – подвела итог Неля.

В общем, разговоров было много. Хотя криминальная обстановка в городе в целом была плохой, в их доме это было первое убийство за тридцать лет. Или даже сорок прошло?

Да, более тридцати лет не было в доме убийств – говорили и старожилы. Когда девушку молодую убили в первом подъезде… Как же ее звали?.. Нерусское какое-то имя.

– Стелла! – подсказывала Лопухова. – Ее звали Стелла!

– Да-да. – Неля Королева тоже помнила Стеллу. – Она в пединституте на историческом училась! Ее мама с моей вместе работала, они дружили. Я помню, как она приходила к маме и сокрушалась, что плохую профессию выбрала дочь – трудную и неблагодарную… в пединституте эта Стелла училась. Тетя Катя, это ее мать, умерла рано, дочери лет восемнадцать было… А вскоре и ее убили.

Между тем, в вину Трапезникова верили не все.

В понедельник, когда Вера возвращалась с работы, ее окликнул Толик Рассветов, Надин одноклассник.

Моросил мелкий дождик, и они зашли опять под арку.

Толик казался серьезным и озабоченным.

– Лопухова, извини, что я тебя по фамилии называю, но ты на Надьку похожа, мне все тебя хочется Надькой назвать, поэтому лучше Лопухова. Ты вправду встретила Сашку Трапезникова, когда он из квартиры убитой выходил?

– Встретила. Только не из квартиры, а из подъезда. Проскочил как ошпаренный мимо меня. А ты был на том собрании, где они с Соловьевой поругались?

– Ну, был… Дурацкое собрание получилось, там все только переругались и не решили ничего. Соловьева, конечно, отличилась особо.

– Да, я слышала… Странно. Она ведь, помнишь, в детстве тихая была, даже затравленная немного. Кстати, ее именно близнецы Трапезниковы тогда очень дразнили. Может, она вспомнила это и потому на Сашку накинулась?

– Вряд ли она через столько лет вспомнила, что Сашка ее дразнил. Чего ж раньше не вспоминала. Я ее, честно сказать, в детстве почти не замечал. Как и тебя. Вы ж маленькие были: старшие обычно маленьких не замечают.

Вера улыбнулась – так и было. Однако не время сейчас для воспоминаний.

– Так вот, – продолжила она, – Трапезниковы ее дразнили: «Косая!» – она в детстве косила сильно. А они хулиганы были, мы боялись их… Светка от них убегала, они в нее снежками кидались, а летом и камень могли кинуть. Я помню, потому что иногда с ней тоже убегала – чтобы поддержать ее.

– И ты считаешь, что убийство – продолжение той детской неприязни? Дурь какая-то. Я, честно сказать, не очень верю, что ее Сашка убил.

Вера только пожала плечами. На том и расстались.

Глава 10

Решение судьбы Золотой Бабы

После совершенного волхвами обряда Фари продержался еще три дня. Это было большое везение и, как потом оказалось, даже счастье: благодаря этому небольшому отпущенному времени удалось спасти Сиггурд.

А умри Фари сразу, могло кончиться ужасно. Медведь был еще слишком молод, до него не сразу дошли возможные последствия.

Смерть главы рода викингов нередко влекла за собой страшную гибель его домочадцев: их могли отправить в нижний мир вместе с умершим главой, чтобы ему не было там одиноко.

Об этом обычае напомнил Медведю Вячко.

Когда Медведь, вернувшись домой, нашел брата возле риги и сообщил, что со сватовством придется подождать, так как Фари тяжело болен.

Вячко, резко сбросив с плеч рогожу с зерном, повернулся к нему:

– Медведь, если ты не хочешь потерять Сиггурд навсегда, необходимо забирать ее в наш дом немедленно! После смерти Фари она будет полностью зависеть от брата, а он может повести себя по-всякому.

На следующий день стало известно, что брат девушки заболел тоже, как и некоторые слуги. Тем более надо было спешить: Сиггурд оставалась вовсе без защиты.

Очень быстро Вячко сумел сделать почти невозможное: Сиггурд перешла в дом Вячковых, стала женой Медведя.

Свадьбы не было, так как к этому времени в городище имелись больные уже почти в каждом доме.

Фари оказался последним знатным горожанином, которого хоронили еще торжественно, сообразуясь с обычаем. Его тело было погружено в ладью совместно с телами других умерших родственников: женой и сыном.

Если бы жена Фари была жива, ее, скорее всего, убили бы, чтобы отправить в нижний мир одновременно с мужем.

В данном случае все совпало – Фари, его жена и сын почти одновременно покинули жизнь естественным путем и отправлялись вместе.

Младшую дочь Фари Агнету, остававшуюся в доме, ее нянька уже готовила к насильственной смерти, чтобы отправить в погребальной ладье вместе с родителями и братом.

Но Вячко, Медведь и Сиггурд пришли за девочкой. После недолгих переговоров ее отдали – ведь Медведь стал наследником семьи.

Мышебора, который после ухода старших хозяев неотрывно находился возле Агнеты, ластился к ней и мурлыкал, Медведь забрал к себе тоже.

Похороны пришлось организовывать Медведю. В ладью с телами умерших погрузили необходимые им в загробном мире вещи: запас еды, драгоценности, одежду, оружие. Медведь все время помнил о Золотой Бабе.

Накануне похорон, когда большая семья Вячковых обсуждала, все ли необходимое положили в похоронную ладью, он сказал:

– Нужно непременно отправить Золотую Бабу в нижний мир вместе с ее владельцем Фари! – и посмотрел на собравшихся.

Сиггурд молчала. Молчали, нахмурившись, братья Медведя – Ярополк, Лис и Добрыня.

А старший, Вячко, сказал:

– Медведь, я понимаю твое желание похоронить родственников Сиггурд как можно лучше. Многое потребуется Фари в нижнем мире, чтобы его новая жизнь была богатой и счастливой. Но ведь мы и так все сделали для этого: ладья почти доверху заполнена расшитыми дорогими одеждами, кухонной утварью, самым лучшим оружием, дорогими украшениями… Нужна ли там еще и эта вещь? Потребуется ли в нижнем мире мужественному, знатному, мудрому викингу Фари чужое божество, предмет поклонения далеких от его верований и чуждых ему югорийцев? А в этом мире мы смогли бы ее продать – она стоит дорого. Ты знаешь, что наши семьи растут, нам необходимо постоянно расширять хозяйство. У вас с Сиггурд тоже будут дети, а дирхемы на земле не валяются…

Медведь опустил голову, подумал, прежде чем ответить.

Все ждали.

– Вячко, – наконец начал он. – Ты старший, ты самый умный из нас. Я всегда слушался тебя. Ты знаешь, как я тебе благодарен… Это ты спас Сиггурд, сделал возможным наш брак. Но тут… Вячко, Золотая Баба принесла несчастье в дом Фари! Это не простая статуэтка – ты правильно заметил, что это божество далеких и чуждых нам людей. Ушкуйники, отобрав у вогулов Золотую Бабу, причинили им большое горе. На этой фигуре кровь многих. Это она принесла к нам в Свинечск страшную болезнь. Я всегда слушался тебя. И сейчас будет так, как ты скажешь, Вячко. Но подумай хорошо, прежде чем решить.

Все замолчали.

Неожиданно для всех заговорила Сиггурд:

– Чем больше проходит времени, тем лучше я понимаю, что история покупки этой золотой статуэтки была очень странной. Отца почти вынудили ее купить. Золотую Бабу он купил перед самой своей болезнью, по случаю. Продал Остромысл необыкновенно дешево – в десять раз дешевле, чем в первый раз просили, почти даром отдал. И отец сразу после этого заболел. Мне кажется теперь, что не случайно Остромысл так дешево запросил: он хотел избавиться от нее побыстрее. Медведь прав: проклятие лежит на этой Бабе. А тогда мы радовались удачной покупке, один Мышебор не радовался, он ее сразу возненавидел. Коток ведь не простой зверек. Он чувствует то, чего и мы не видим…

– А как ты узнала, что Мышебор ее не любит? – спросил насмешливо Лис. – Коток не умеет разговаривать!

– Еще как умеет! – возразила Сиггурд. – Давайте опять его спросим, что он сейчас скажет?

Принесли Золотую Бабу. Поставили на пол. Мягкий свет исходил от сидящей в непринужденной позе женской фигурки. Золотые отсветы легли на чисто выметенный пол. Сложив руки на животе, Баба смотрела в глаза каждому – прямо, открыто. Завораживающим был ее взгляд.

– Ах, какая! – воскликнул Добрыня. – Не может она зло принести!

Тут Агнета внесла серенького котка, опустила на пол.

Увидев фигурку из золота, Мышебор тотчас распушил шерсть на загривке и зарычал. Теперь он казался большим и страшным.

– Что ты, Мышебор? – спросила Сиггурд. – На кого ты сердишься?

Мышебор, рыча, подползал на брюхе к Золотой Бабе. Шерсть он распушил настолько, что увеличился в размерах вдвое. Страшные клыки на его оскаленной морде пугали. Уши были прижаты к спине. Хвост тоже распушился, он волочился за ползущим котом, повторяя движения его тела.

Золотая статуэтка по-прежнему сияла мягким, радостным светом. Казалось, Баба смотрит на взъерошенного серого зверька с насмешкой.

Вдруг он кинулся на статуэтку, вцепился в нее когтями передних лап и начал рвать.