Сансара. Оборот второй. И пришел творец

— Хорошо, — сдалась госпожа Монтрезо, — чтобы избежать нелепых подозрений, я прямо сейчас спрошу у Эльзы. — Открыла пудреницу. — Эльза! Гонщики когда-нибудь умирали от того, что их оставили в незапертой камере?

— Нет, — категорически проскрипела Эльза. — В девяноста пяти процентах случаев гонщики гибли на трассе. Три процента упились до смерти на праздничном банкете, одного задушила любовница, приревновав его к машине, и ещё один утонул в бассейне, пытаясь совершить развратные действия с дельфином.

— Тьфу, извращенец, — сплюнул я. — Зачем в бассейне-то? Нет чтоб в море пойти, как все нормальные люди… Дельфин хоть не утонул? Жив?

— Затрудняюсь ответить.

— Ясно. Ну, увидишь — привет передавай. Скажи, что в моей команде есть собрат того дельфина, который жестоко отомстит за унижения. — Я повернулся к охраннику: — Слыхал, что Эльза сказала? Веди госпожу Монтрезо баиньки. А я тут как-нибудь сам разберусь.

Спорить с Эльзой в этом мире, видимо, не отваживался никто. Охранник подхватил госпожу Монтрезо под руку и куда-то повёл.

А я наконец пошёл в камеру.

Войдя, завалился на койку. Давненько у меня не было такого продуктивного свидания — и я не про Диану, если что.

Полоумная матушка Жан-Поля оказалась просто кладезем ценной информации. Кто бы мог подумать, а? С виду-то и не скажешь… Ладно, Костя, неизвестно ещё, во что сам превратишься, если до таких лет доживёшь.

Всё услышанное от вдовушки нуждалось в серьёзном осмыслении, но сил на это не было. Я кое-как разделся и завалился спать.

Завтра гонка. И для того, чтобы воспользоваться информацией, полученной от госпожи Монтрезо, в ней надо как минимум выжить.

* * *

К свету прожекторов и вою сирены я уже, кажется, начал привыкать. Сегодня ради интереса не стал вприпрыжку забирать поднос, подождал.

Сирена, поорав, замолчала. Обошлась без моего участия. Эх, а так прикольно было бы думать, что хоть что-то в этом мире зависит от меня.

— Ставки на тебя выросли ещё больше, — подождав, пока я заберу поднос, доверительно сказал охранник. Не знаю уж, чем я его так впечатлил — повышенным вниманием Жан-Поля или «лучшей в жизни ночью» с его вдовствующей матушкой.

— Это нормально, — кивнул я. — На меня много чего растёт. У девушек — либидо, у мужчин — подозрительность. А у некоторых, вообще — склонность к суициду.

— Не понял, — поразмышляв над моими словами, сказал охранник.

— Да и слава богу. Я, в общем-то, и не рассчитывал. Иди, дружище. Как поем, поднос к двери поставлю.

Фиона, захваченная нами из соседней камеры по дороге на полигон, оказалась трогательно, пронзительно трезва. Возможно, поэтому дрожала, как осиновый лист.

— Костя. Я боюсь.

Я вздохнул:

— Здрасьте, приплыли. И что предлагаешь?

— Не знаю.

Я развёл руками:

— Тогда не бойся. Других вариантов нет, сорян. Бухать не дам, не надейся.

Фиона горько вздохнула.

— Ну, чего ты? — Я обнял её за плечи. — Все боятся, подумаешь! Я тоже — знаешь, как боюсь?

— Правда?

— Ещё какая. Страх — это ж проявление инстинкта самосохранения. Если бы мы не боялись, то сигали бы вниз головой с небоскрёбов и давно бы вымерли.

— Но ты ведь не только здесь начал заниматься гонками! Ты и там, в своём мире! Хотя там тебя никто не заставлял. Значит, ты не боялся?

Ну и что вот ей было ответить?

Что в виртуале бояться нечего? И что настоящий страх я испытал только здесь — посмотрев вчера на трассу и услышав про электро-магнитные пушки? Да и то — не сказать, чтобы прям до трясучки испугался.

Ну, собьют. Ну, помру… Даже почувствовать ничего не успею, наверное.

И может быть, кстати, здесь, в Сансаре — вообще не я? Может, настоящий Костя Семёнов погиб в той аварии, выскочив на встречку, а здесь вместо него неизвестно кто шляется?.. Или настоящий Костя лежит сейчас пьяный в хлам, отпраздновав приглашение на шоу — а всё происходящее не более чем красочное сновидение?..

Да ну, ерунда. Я потряс головой.

Даже если и так. Даже если то, что сейчас подумалось — не бред сумасшедшего, а реальность, мне-то какая разница? Я — вот он. Стою, прижав к себе Фиону. Глажу по голове, бормочу подбадривающую чушь — я такой же, как всегда, ничего не изменилось!

Если меня собьют, Фиона погибнет вместе со мной. И неизвестно, кстати, куда её в следующем воплощении зашвырнёт — может, Кошачье Е@лище раем покажется. И есть ещё Диана.

При этой мысли сердце странно, незнакомо ёкнуло.

Диана-то не пропадёт, конечно, выкрутится как-нибудь. Небось, и не из такой жопы выкарабкивалась — уж в ней-то я не сомневался. Но вот то, что я погибну, а Амадей, падла, останется — причём живым, здоровым и заработавшим, судя по довольной роже, на моей вчерашней победе немало, выбешивало просто невыносимо.

— Пошёл ты на хер, Амадей, — сжав кулаки, сквозь зубы проговорил я. — Смерти моей ждёшь? Не дождёшься! И Диану я у тебя уведу.

— Что ты сказал? — Фиона подняла на меня глаза.

— Ничего существенного. Молитву прочитал.

— Творцу Амадею? — вмешался догадливый охранник. И благочестиво поднял глаза к небесам.

— Ему, кому ж ещё! Пошли, гонки ждать не будут.

В этот раз охранник повёл нас не к привычной уже двери, а свернул по коридору в другую сторону. Метров через пятьдесят коридор сменился красивой застеклённой галереей.

— Через парадный вход зайдём? — сообразил я. — Как все порядочные люди? Чтоб по телеку красиво показать, и почтеннейшая публика ни о чём не догадалась?

— Верно.

Откуда нарисовался в галерее товарищ инструктор, я не понял. Материализовался, как из воздуха — будто всегда был здесь. Зашагал рядом с нами и взялся за привычное дело: инструктировать.

— Сейчас мы выйдем на полигон, вы присоединитесь к другим гонщикам, — сквозь зубы процедил он. — Вас выстроят в разгонной зоне. Оркестр заиграет гимн. Петь будет сама Арабелла Висконти.

Фиона восхищённо ахнула:

— Не может быть!

Я сделал вид, что тоже восхищён. И уточнил:

— А танцевать кто будет?

Вопрос товарищ инструктор, как водится, проигнорировал. Продолжил:

— После исполнения гимна каждый из вас, гонщиков, пройдёт почётный круг по полигону. Вас представят зрителям. ВозлеVIP-трибуны положено задержаться и выслушать напутственные слова господина Жан-Поля. После того, как прозвучит: «И пусть победит сильнейший!», вы должны сказать: «Во славу Амадея!». Понятно?

Я фыркнул.

Товарищ инструктор выразительно взялся за трость.

— Понятно, товарищ инструктор, — поправился я. — Чего ж тут непонятного. А нам хором говорить, или по очереди?

Такого вопроса программа обучения, очевидно, не предусматривала. Товарищ инструктор аж с шага сбился.

— Давай хором! — воодушевлённо предложила Фиона. — Три, четыре!.. Во славу Амадея!

— Чтоб он был здоров! — подхватил я.

— Ну, Костя! Не шути, пожалуйста. Это ведь такая ответственность, когда ещё нам доведётся встретиться с великой Арабеллой Висконти? Давай. Три, четыре. Во славу Амаде…

— Аминь! — гаркнул я.

— Ясно, — вынес вердикт товарищ инструктор. — Приветствовать будешь один. А ну?! — и снова взялся за трость.

Пришлось орать «Во славу Амадея!». А куда было деваться.

* * *

В разгонной зоне возле боксов нас, гонщиков, сбили в аккуратное стадо.

Над полигоном уже играла торжественная музыка. Зрители шумели, дудели в дудки и махали транспарантами втрое бодрее, чем вчера. Наливают им тут на входе, что ли?

КVIP-трибуне я старательно приглядывался, но не сумел разглядеть ничего интересного — кроме того, что на Диане сегодня, кажется, красное платье. Хотя, может, это не она, а вдовушка господина Монтрезо-старшего так вырядилась, отдавая дань романтической ночи — издалека-то не разглядишь.

Вряд ли, конечно, бабулька что-то помнит, если с одним и тем же человеком по четыре раза на дню знакомится, но ощущения должны сохраниться? Вчера мне такую историю задвинула, что куда там любовным романам. Подумаешь, маразм! Настоящую любовь не промаразмишь.

В центре полигона за ночь возвели что-то вроде сцены. И когда смолкла торжественная музыка, я услышал знакомый голос:

— Здравствуйте, уважаемые зрители.

Голос, как всегда, показался начисто лишённым эмоций. Эльза, и та выразительнее разговаривает. Я мог бы не смотреть — и так знал, что на сцену поднялся Жан-Поль.

— От своего имени и от имени моего отца, покойного господина Монтрезо-старшего, выражаю вам благодарность за то, что почтили нас своим присутствием. Сегодня — сто шестьдесят седьмая годовщина со дня первого проведения этого шоу.

Я попытался посчитать, сколько же должно быть лет матушке Жан-Поля, но сбился и плюнул.

— И с каждым годом оно обретает всё большую популярность, прирастая новыми зрителями, — всё так же бесстрастно продолжал Жан-Поль. — Я знаю, что вам было непросто оказаться здесь, — тут я вспомнил слова Фионы о том, что на последний этап гонок абы кто не попадает, — и мы вдвойне благодарны за вашу настойчивость. А сейчас, по традиции — гимн нашего мира.

Трибуны взорвались аплодисментами. Слова Жан-Поля: «Его исполнит величайшая певица Нимиры Арабелла Висконти» потонули в овациях. Зрители, видимо, и без Жан-Поля отлично знали, кто будет исполнителем.

На сцену поднялась прекрасная дива. Происходящее на сцене транслировали на висящие над полигоном экраны, и её прекрасность, сквозь полупрозрачное открытое платье, можно было разглядеть во всех подробностях.

Подробности впечатляли. Даже меня. А уж зрители хлопали и свистели так, будто были готовы повыпрыгивать из штанов прямо на сцену. Но дива явно умела управлять беснующейся публикой. Она подняла руку.

Толпа смолкла. Жан-Поль коротко поклонился и ушёл. Вздоха облегчения я не услышал, но показалось, что он написан у Жан-Поля на лице. Я себя, кажется, на вершине столба лучше чувствовал.

Оркестр заиграл вступление.

— ***, — только и смог сказать я, распознав первые звуки.

Фиона недоумённо покосилась. А я схватился за голову.

— Твой дом стал для тебя тюрьмой. Для тех, кто в доме, ты чужой; Ты был наивен и ждал перемен!

Охренеть — гимн для гонщиков. Узнаю искромётный юмор старины Амадея!

Глава 36

Ready!..

Steady!..

Go!

Стартовали мы всё от той же стоп-линии. Двадцать одна машина: три Космических Дьявола, остальные — парни из других команд, вышедшие в финал.

Стартовали тройками. Товарищ инструктор мне вчера растолковал, что гонщики распределены в порядке убывания, по времени, привезённому в полуфинале. Впереди шли самые слабые, дальше, по нарастающей — всё более сильные. Я оказался примерно в середине, четвёртая тройка.

По фиг, конечно, мне от этой гонки не победа нужна. Но самолюбие приятно защекотало — парни катают кто год, а кто и всю жизнь, а я всего два дня, как на трассу встал — если не считать виртуал, конечно. А его наверняка можно не считать, в другом мире же было! Значит, всё правильно — два дня. Приятно, блин.

Взлетать полагалось не сразу. Только метров через триста после стартовой линии, когда машины наберут разгон. Я, как водится, в своей тройке плюхал последним — на старте более лёгкие машины меня традиционно делали. Двое соперников взлетели почти одновременно, за ними оторвался от земли я.

Трасса представляла собой… Блин, да ничего она собой не представляла! Границ вообще не видно. Нигде.

Бескрайнее небо, бесконечная синь — лети да лети себе. Тарелки соперников — где-то высоко. Одна красная, другая оранжевая — легкомысленные штрихи, кажущиеся украшением пейзажа…

Бум!

Это оказалось, что края у трассы всё же есть. Силовое поле, или как уж там эта дрянь называется. Моё правое крыло заискрило, а на забрале шлема вспыхнула надпись:

«Попытка покинуть трассу. Минус 12 очков».

— Вот гады! — возмутился я.

Запоздало сообразив, что к упорото-зелёной картинке, которую с началом гонки мне начали навязчиво транслировать на забрало шлема, всё же придётся присматриваться.