Два памфлета

Комиссары Национального конвента, – являющиеся его же членами и обладающие всей полнотой его власти, колесят по провинциям и посещают все армии. Они стоят выше любых властей – гражданских или военных – и производят любые нужные им изменения. Вот и выходит, что у населения отнимается всякое право голоса.

Тулон – как таковой республиканский город – принял решение об отложении, находясь уже под ножом гильотины перед прибытием комиссаров. Тулон, будучи хорошо укреплен и имея под боком такой же недовольный республикой флот, отложился лишь чудом. Отложения бы не произошло, не будь рядом еще двух флотов, готовых оказать ему мощную и незамедлительную поддержку, особенно учитывая тот факт, что ни один морской порт Франции не является надежным укрытием для военно-морских кораблей из-за варварских наклонностей, манер и отношений среди живущих там низших классов населения. Вот так, я думаю, обстоят дела во французских институтах – формальных или неформальных ассоциациях, которые могли бы сформировать хоть какое-то подобие военных сил.

Что же касается угнетаемых отдельных людей, то их множество, и они крайне разрознены, как и бывает при разного рода тирании, которая их там теперь давит. Им не нужны стимулы для того, чтобы сбросить с себя это отвратительное ярмо, им не нужны манифесты, от которых их уже тошнит, – им нужна реальная защита, сила и поддержка.

Политические дебаты и вопросы, посещающие людей праздных, никак не влияют, да и не появляются в умах людей, находящихся вот в таком вот положении. Им теперь не до теорий, те и так уже наделали проблем. Вопрос не в том, что выбрать: файетизм, кондорсеонизм, монархизм, демократизм или федерализм с одной стороны и основные французские законы с другой, – и даже не в том, что лучше. Проблема кроется в противостоянии (неравном и все-таки одностороннем) между собственником и грабителем, между заключенным и тюремщиком, между шеей и гильотиной. Четыре пятых жителей Франции с радостью примут защиту от императора Марокко и даже задумываться не станут относительно абстрактных принципов той власти, что вырвала их из заточения, что защитила их собственность и жизнь. Но зато такие люди сами мало что могут сделать, если вообще могут. Нет у них ни оружия, ни вождей, ни единства, ни возможности обрести все указанное. А потому я с уверенностью заявляю, что якобинцев не переубедить, а других независимых и самоорганизованных сил на территории Франции просто нет.

Правда состоит в том, что Франция раздвоена – нравственный дух ее отделен от географического тела. Грабители выгнали хозяина из дому и теперь хозяйничают сами. Если мы поищем членов независимых институтов Франции – институтов, признанных законом (под таковыми я имею виду организации, способные к самостоятельным коллективным решениям, способные обсуждать и решать проблемы) – то обнаружим их во Фландрии, Германии, Швейцарии, Испании, Италии и Англии. Там теперь находятся все члены королевской семьи, все государственные институты, все парламентарии этого королевства.

Таково, насколько я понимаю, истинное территориальное и духовное положение Франции, а потому встает вопрос: с кем мы должны договариваться и кого использовать для подавления, умиротворения и успокоения Франции. Специфика задачи должна указывать на специалистов в ее решении. Предположим, у нас есть две главные и одна второстепенная цель. Главные цели настолько крепко взаимосвязаны, что их не отделить друг от друга даже в теории: мы должны восстановить королевскую власть и право собственности. Кажется, нетрудно доказать: наиболее серьезные усилия по восстановлению королевской власти будут предприняты роялистами. А восстанавливать право собственности в королевстве наиболее активно будут бывшие собственники.

Когда я говорю о роялистах, я имею в виду роялистов принципиальных. Каждый, кто встал на защиту монархии с самого начала революции, был принципиальным роялистом. Не думаю, что среди них можно найти и десять исключений.

Но принципиальные роялисты не в силах достичь указанных целей самостоятельно. Если бы они могли осуществить их сами, текущие действия нашей великой коалиции были бы совершенно ненужными. Я утверждаю, что с ними нужно советоваться, взаимодействовать, что их нужно использовать и что ни один иностранец не имеет ни того интереса, ни тех знаний, что нужны для достижения всех указанных целей, коими обладают бывшие собственники Франции.

К тому же, для изгнанников, их крайне немало. Практически все французские землевладельцы – как церковные, так и гражданские – являются сторонниками монархии. А их не менее семидесяти тысяч человек – огромное число в сравнении с привилегированными классами других стран. Я уверен, что если бы хотя бы вполовину меньше аристократов сбежало отсюда, то тут не осталось бы никого, кто мог бы носить имя английского народа. В кампании 1792 года за императором и королем Пруссии под руководством двух его братьев следовало десять тысяч аристократов, потративших на обмундирование все, что у них было, и взявших в долг[6]. Сейчас не время размышлять, как можно было пренебрегать и разбрасываться такими силами. Я упомянул об этом только для того, чтобы указать, что огромная часть этих сил еще жива и готова к применению, если ей дадут такую возможность. Я уверен, что эта война четко показала: один француз стоит двадцати иностранцев. И Вандеи тому доказательство.

Если мы хотим хоть как-то повлиять на умы во Франции или убедить их встать под наши знамена, то ясно, что они быстрее отдавались бы и с куда большей готовностью подчинялись бы (будь то в гражданской или военной жизни) тем, кто говорит с ними на одном языке, кто знаком с их обычаями, кому хорошо понятны их привычки и образ мыслей и кто знает местные особенности самой страны и обладает остатками древних обязательств и уважения, нежели пошли бы служить разнородной и многоязычной коалиции. Если понятно, что, сменяя режим, мы не защищаем интересов французского народа, то никакие декларации не убедят ни тех, кто живет внутри страны, ни тех, кто находится за ее пределами, что мы не являемся завоевателями. В лучшем случае мы заманим колеблющихся (если такие вообще есть), которые увидят в нас шанс поправить свое положение, увидят выбор: подчиниться своим бандитам или достаться иностранным победителям в качестве трофея и быть обобранными до нитки. Такие могут пожелать сторонней защиты (и пожелают, я не сомневаюсь), но по-настоящему присоединиться к борьбе они не готовы, да и не захотят. Если по улицам бегают банды англичан, испанцев, неаполитанцев, сардинцев, пруссаков, австрийцев, венгров, богемцев, словенцев и хорватов, ведущих себя так, словно они здесь власть, никто не скажет, что у нас благие намерения. Многие из этих свирепых варварских народов уже доказали, что ни в грош не ставят интересы французов. Некоторым из них французский народ завидует – в частности, англичанам и испанцам, других – презирает, например, итальянцев, третьих – ненавидит и боится: в эту категорию попали немецкие и дунайские державы. В лучшем случае такое взаимодействие старых врагов приводит к взаимному признанию между ними, но сейчас как они могут поверить, что мы пришли, дабы восстановить законную монархию при подлинно естественном французском правлении, дабы защитить их привилегии, их законы, их веру и собственность, если сами они видят, что среди нас нет никого, кто бы поистине был заинтересован в процветании французского народа, кто знал бы его нужды или хотя бы радел за него? Наоборот, они видят, что мы на дух не переносим тех, кто старается достичь декларируемых нами целей, добровольно переходя на сторону союзников.

Если мы собираемся задобрить народ, то мы должны понимать, чего он ожидает. А ведь у нас было предложение от роялистов Пуату. После восьми месяцев кровавого сопротивления силам анархии, они имели полное право говорить от имени всех роялистов Франции. Хотели ли они, чтобы мы изгнали их принцев, духовенство и дворянство? Ровно наоборот. Они открыто просят, чтобы им отправили всех указанных лиц. Они не английских офицеров звали, не австрийских, не прусских. Они зовут французских офицеров-эмигрантов. Они зовут изгнанных священников. Они требуют, чтобы их возглавил граф д’Артуа. Таковы (разумные) требования людей, которые и так стоят под знаменами монархии.

А потому хорошим инструментом восстановления монархии – нашей главной цели в этой войне – является помощь в восстановлении естественной ценности достоинства, веры и собственности на территории Франции. Вот какой должна быть основная задача всей нашей политики и всех наших военных операций. Иначе все пойдет кувырком, и ничего, кроме беспорядка и разрушения, мы не достигнем.

Я знаю, что трудности не привлекают ординарных людей. Я знаю, что они любыми способами хотят разбогатеть и готовы ради этого на все. Я знаю, что богатство надеются обрести скорее всяческими злодеяниями, нежели придерживаясь одного скучного и неизменного принципа. Признаю, бывали случаи, когда, перетянув на свою сторону какого-нибудь вождя или партию, можно через них захватить всю страну. Пытаясь совершить подобный переворот, воспользовавшись собственными противниками, было бы умно позабыть на время про своих друзей. Однако полагаться на исторические примеры, подобные нынешнему, не стоит. Франция отличается от других стран, трудности в отношении с которыми не только были преодолены, но и пошли нам на пользу. Если в якобинской Франции – а такой она является уже полных четыре года – есть силы, готовые с нами сотрудничать (а их, конечно же, нет), то такое сотрудничество не протянет и трех месяцев: их глупость столь велика, что они изгнали из страны все достойное уважения, вот сколь велики их свирепость, невежество, дух и привычка сопротивляться авторитету человеческому и божественному. Да и не смогли бы они совместно построить цивилизованное общество, если бы оказались представлены сами себе. Надо не только одолеть их, их надо еще и цивилизовать. И все это надо делать одновременно, иначе нам не о чем будет с ними договариваться: ни целиком, как с народом, ни с отдельными партиями. Нам нужен целый класс французов, только вышестоящий по рангу, более одаренный собственностью и манерами, обладающий привычкой к почтению, приличию и порядку, дабы сделать их хотя бы способными контактировать с цивилизованными народами. А кучка жестоких и вооруженных дикарей, предоставленных самим себе в одной части страны, пока мы занимаемся другой, начнет вершить ровно те же злодейства, что и ранее. Нужно, чтобы их сразу (если перейдут на нашу сторону) возглавили, повели и ими управляли лучшие представители французской нации, или они сразу же вернутся к якобинству, только на этот раз в еще худшей его форме.

Не стоит судить обо всей Франции по поведению Тулона, у которого в гавани стояло два быстроходных флота, а численность гарнизонных войск серьезно превышала число горожан, способных держать в руках оружие. Окажись последние предоставлены сами себе, уверен, они и на неделю не сохранили бы своих монархических настроений.

Мне кажется, мы должны благодарить Бога за то, что он в наши руки отдал средство лечения неслыханных бед этой разорванной на части страны, серьезно превосходящее любые человеческие возможности. На нашей территории и на территории других цивилизованных государств расположилось практически сорок тысяч человек, спасенных провидением не только от жесткости и насилия, но и от разлагающего влияния якобинских практик, чувств и слов и свято убереженных от необходимости лицезреть все их гнусности. Если нам удастся закрепиться на большой территории Франции, то у нас уже есть огромное число врачевателей и управителей мысли, которые, как нам теперь известно, являются самыми сдержанными, кроткими, умеренными, миролюбивыми, добродетельными и благочестивыми людьми, какие только существовали на белом свете. Для каждого прихода найдется свой такой посланник мира и порядка. Нет более разумного вложения средств, чем безвозмездная их поддержка за счет Англии и других стран. Нет лучшего способа потратить деньги, чем плата этой армии для восстановления порядка во Франции, который, в свою очередь, обеспечит защиту цивилизации в Европе. При условии правильного ими распоряжения имеющиеся у нас под рукой средства бесценны.

Более того, эти цивилизационные полки не ограничиваются одним только сословием – я имею в виду духовенство. Союзные державы имеют в своем распоряжении чрезвычайно большое число хорошо информированных, разумных, изобретательных, высокоидейных и высокоморальных рыцарей, иммигрировавших из Франции, столь же хорошо подготовленных, как и следует ожидать от земельной знати и воинов по праву рождения (и это говорю я – человек, которого время и опыт приучили умерять пыл ожиданий от способностей других людей). Франция прошла не через одну чистку. Ее лучшие люди, как мне кажется, являются самыми добродетельными людьми на свете, так же как ее худшие – самыми отвратительными. Если на территории Франции еще остались обычные люди, они должны тяготеть в сторону лучшей ее части. Когда каждый благородный человек вернет себе свое поместье, свою родовую землю, поддержит духовенство в сохранении преданности, верности и веры народа, все поймут, что эти истинные хозяева могут каждого выделить по заслугам, могут вооружить честных и добрых, обезоружив смутьянов и злодеев. Ни одному иностранцу не удастся совершить ни подобного отбора, ни подобных действий. Необходимо восстановить древние городские институты и передать их (как и должно быть) в руки влиятельных людей, обладающих собственностью в городах и бальяжах, в соответствии с организацией общин или третьего сословия Франции. Они будут сдерживать и подавлять бунтующую чернь в городах, а знать – у себя в поместьях. Так и только так можно овладеть этой страной и успокоить ее (после победы иностранных держав). Ею должны овладеть (и успокоить) ее же граждане посредством их собственных прав и владений. Бесчестно, неподобающе и глупо иностранным державам сейчас пытаться самим сделать что-то внутри страны, на местном уровне, ведь тут они могут продемонстрировать лишь свое невежество, слабоумие, непонимание деталей и бездумную силу. Что же до принца, который только что стал регентом Франции, то он, как и любой другой человек, не без изъяна. Но изъяны (наверное, являющиеся результатами нашей общечеловеческой немощи) не способны погубить законную власть. Принцы живут у короля Пруссии – в бедности и забытьи. На их репутацию может покуситься любой клеветник. Они не в состоянии защитить себя сами, как полагается. Получив всю информацию, которая нам доступна, я не нахожу оснований полагать, что недостатки этого великого человека значительны или что они могут повлиять на его честный, благородный, щедрый и по-настоящему добрый характер. В некоторых аспектах он даже чересчур походит на своего несчастного брата, который – несмотря на все его слабости – имел светлую голову и множество других качеств, присущих замечательному человеку и хорошему королю. Но Его Светлость, ни в чем ему не уступая, превосходит своего брата знаниями, остротой взгляда, поведением и более удачной манерой речи и письма. В беседе он предстает открытым, приятным и хорошо осведомленным человеком. Он любезен и ведет себя подобающе статусу. Его брат – граф д’Артуа – еще лучше соответствует своему положению. Он красноречив, весел, невероятно активен, решителен, полон энергии и сил. Короче, он смелый, достойный и заслуженный представитель знати. Их королевские родственники, будь они верны общему делу и интересам, не засунули бы этих прославленных людей в какой-то городишко, а дали бы им возможность принять участие в военной кампании, позволив насладиться почтением, уважением и приязнью всего света (которые они вскоре бы заполучили).

Что же касается их обращения ко всем и каждому (как кажется, оскорбительного), то разве оно не естественно? Брошенные, презираемые, оказавшиеся вне закона для всех держав Европы, обращавшихся с собственными братьями слишком высокомерно и чрезмерно дерзко из-за своего слепого благополучия, даже не пославших им соболезнований по поводу убийства их брата и сестры, разве не удивительно, что они пробовали любой способ – работающий, не работающий, хороший, плохой – в частности, пытаясь привлечь к монаршему делу – делу французских королей, понесшему урон от убийств и изгнаний, – своих кровных родственников, относившихся ко всему происходящему как охоте на куропаток? Если бы они были совершенно пассивны и примирились бы с жалкой долей нахлебников, то оказались бы забыты или, в лучшем случае, считались бы ничтожествами, недостойными своих притязаний, ради осуществления которых они и палец о палец не ударили. А если они не соответствуют нашим интересам, то что было сделано для того, чтобы такое соответствие появилось? Проявили ли мы желание сделать их чем-то большим, нежели средствами их собственной деградации, позора и гибели?

Парижский парламент, который должен признать (а не назначить) регента согласно законам королевства, готов его признать и зарегистрировать в том случае, если бы удалось организовать с ним встречу в их юрисдикции, учитывая, что только на своей территории они могут выполнять имеющиеся у них функции: ибо править из любого места – привилегия монарха. Они могут вывести свои функции за пределы имеющейся у них юрисдикции, только если это будет позволено другими державами.

Мне хорошо известно, что мелкие интриганы, сплетники и заносчивые, глупые болтуны, которые хуже обоих указанных видов людей, хотят обесценить гибнущую добродетель великой нации. Но пока они болтают, мы должны сделать выбор: или они, или якобинцы. Других вариантов нет. Что же до тех, кто по собственному довольству так и не увидел в принцах мудрости, чести или усердия и ныне думает о себе хорошо, а об остальных плохо, то истина вынуждает меня заявить: относительно самих себя они ошибаются, как и в отношении французских принцев, магистратов, знати и духовенства. Вместо того чтобы вызывать у меня презрение и недоверие по отношению к этим несчастным, вместе с нами борющимся против якобинцев, они позорят самих себя и в моих глазах теряют всякое значение.

Найдется, правда, и несколько благородных французов, говорящих то же самое. Те из них, кого я лицезрел лично, на мой взгляд – отличные солдаты, но на их суждения и размышления о политике я бы не стал полагаться, так же, как и на их познания о собственной стране, ее законах и устройстве. Они, хоть и не враги, но все же и не друзья порядка внутри их же государства – ни для принцев, ни для духовенства, ни для знати. Они радеют за монархию, скорее даже за бывших короля и королеву. Во всем же остальном они – якобинцы. Боюсь, они – или, по крайней мере, некоторые из них – даже общались с нашими министрами и пытались убедить их, что дела во Франции пойдут лучше, если править ей будут союзники, пусть и при помощи местных землевладельцев либо же принцев, имеющих законное право на руководство этой страной. А если французы и должны участвовать в замирении собственной страны, то только такие, которые оставались нейтральны и никак не участвовали в революционных событиях[7].

Я подозреваю, что распространители этих мнений являются обыкновенными наемниками – хотя и не лишенными чести и достоинства – и с одинаковой радостью пошли бы служить как под начало России, Австрии или Пруссии, так и под начало регента Франции. Возможно, они не обладают желаемым влиянием при его дворе и потому придерживаются подобных мнений. А может, они столь безразличны к вопросу восстановления собственности, потому что в старой Франции они ей не обладали. Да, они чрезвычайно льстивы по отношению к иностранным министрам и дворам. Все мы люди, все мы любим слышать о том, сколь велика наша власть и развиты наши способности. Если мы честолюбивы, то завидуем своим партнерам и боимся их возможностей. Из всех видов лести самым эффективным являются утверждения о том, что вы можете управлять делами другого государства лучше, чем его наследные хозяева. Так льстят естественному для всех людей инстинкту завоевателя. Именно этот инстинкт главенствовал при разделении Польши. Державы, это разделение совершившие, были убеждены вероломными поляками, а может даже и сами поверили, что их вторжение будет благом для польского народа, особенно для простых людей. Как бы ни развивались впредь польские дела, я убежден, что Франции будет куда лучше не под иностранной пятой, а под руководством представителей ее собственного короля и ее древних сословий.

Мне кажется, что я знаю Францию не хуже тех людей, которых союзные дворы поставили заведовать обсуждаемой проблемой. И я обладаю настолько же поверхностным и тщеславным мнением о себе, как и все остальные люди. Но если бы я мог единолично командовать всеми военными силами Европы, то уверен, что даже получив взятку от богатейшей французской провинции, я не стал бы вмешиваться в дела этого королевства, если бы вмешательство это не находилось в полном соответствии и согласии с естественными, законными интересами указанной страны, выраженными духовенством, военными, некоторыми корпоративными институтами юстиции и горожан, составляющими под властью монарха (я не устаю этого повторять) французский народ таким, каким он фундаментально и является. Ни один приличный политик не стал бы вмешиваться в этот процесс при любых иных обстоятельствах.

Строй этого королевства по сути своей монархичен. Европейское государственное право никогда не признавало там иной формы правления. Европейские владыки по этому праву обладают возможностью, желанием и долгом знать, с каким правительством должны взаимодействовать и какое могут признавать, находясь в федеративном сообществе – или, иными словами, в межгосударственной европейской республике. Это ясно и неоспоримо.

На какое иное и дальнейшее вмешательство во внутренние дела другого народа имеем мы право, как и на любой иной политический вопрос, нельзя дать четкого и однозначного ответа. Наши соседи – люди. И кто возьмется указывать, при каких условиях можно, а при каких нельзя вмешиваться в дела других людей, будь то отдельные личности или коллективы, хоть в виде безвозмездной помощи им, хоть в виде заботы о своей собственной безопасности, если такая необходимость налицо? Обстоятельства все время меняются, направляя представления о благоразумии и свободе действий. Только общие принципы, остающиеся вечными, должны определять наше поведение в соответствующих условиях. Современные исследователи общего права по большей части прореспубликански настроены и, по-моему, всецело выступают за право народа (словосочетание, извращение смысла которого может привести к самым опасным последствиям) вносить любые изменения в фундаментальные законы собственной страны. Однако если страна разделена, эти же писатели выступают против свободы индивида самостоятельно выбрать себе один из враждующих лагерей[8]. Вмешательство в дела других народов – и правда! – всегда должно быть правом, пока привилегия помогать другим и беречь их от зла является таковым; обстоятельства же могут превратить это право в обязанность. Все зависит от того, будет ли данное вмешательство bonâ fide видом безвозмездной помощи по отношению к одной партии и мерой превентивной самозащиты, или же, прикрываясь заявлениями о помощи, вы хотите усугубить проблемы страны и добиться ее полного уничтожения. По правде говоря, осуждению справедливо подвергается не само вмешательство или воздержание от такового, а чудовищность этого действия или же его предательский характер.

А потому державу, которая вмешивается в дела другого народа, не имея поддержки ни одной из внутренних ее фракций, вполне справедливо и даже неизбежно придется обвинить в непопадающих действиях. Маловероятно, чтобы все эти фракции были одинаково враждебны интересам собственной страны или менее способны к их формулированию, нежели иностранцы, совершенно от этих интересов далекие, не понимающие действующих в этих интересах сил и имеющие лишь отдаленное, слабое и вторичное к ним отношение. Иногда нужен отстраненный, но радеющий за примирение судья. Однако его задача – сглаживать разногласия, а не законодательствовать. И этого нельзя не понимать до конца. Даже те, кто, стремясь к предполагаемому благу для собственной страны, пользовались раздорами соседних государств ради их погибели, не станут открыто предлагать игнорировать их граждан, но вместо этого воспользуются ими так, чтобы те были проигнорированы фактически. В некоторых случаях они предлагают то, что точно послужит поводом к игнорированию, в других – нечто еще более худшее. Они посоветовали министерству, «чтобы ни один француз, сформулировавший ясную позицию или принявший активное участие в решающих событиях Великой революции – на стороне революционеров или против них – не был допущен к участию в политике страны, имел положения, пользовался доверием или получал должности даже при условии полного подчинения руководству союзных держав». Хотя кажется, что подобный совет должен был сразу быть отвергнут, но все же, поскольку он оказался довольно успешным, я считаю правильным рассмотреть его подробно.

И сначала я спросил себя: а кто эти французы, которые – учитывая положение их собственной страны в последние пять лет – из всех европейцев одни только не сформировали ясной позиции или отказывались принимать какое-либо участие в происходящем?

Вспоминая все те имена, что называются в связи с этой Великой революцией во всех областях человеческой жизни, мне не удалось припомнить никого, кто бы сохранил к ней стоическую апатию, кроме принца Конти. Это неотесанное, глупое, эгоистичное, свиноподобное трусливое животное, презираемое всеми, и правда – за исключением одной провальной попытки бежать – сохраняло полный нейтралитет. Однако его нейтральность, которая вроде как должна сделать его достойным доверия и более привлекательным для сотрудничества, нежели принц Конде, никак никому не поможет. Его умеренность не смогла даже уберечь его от тюрьмы. Союзным державам сначала придется его оттуда вытащить, прежде чем они смогут воспользоваться силами этого великого нейтрала.

Кроме него я не вспомню ни одного талантливого человека, который своим голосом, пером или мечом не был бы участником этих событий. В такое время, и правда, ни один достойный человек не мог остаться нейтральным. Во Франции изначально произошло два великих переворота: свержение правления церкви и государства и создание республики на базе атеизма. Их главным двигателем был Якобинский клуб, отщепенцы которого на тех же принципах создали другое недолгое учреждение, именуемое Клубом восьмидесяти девяти[9], которым в основном руководили выходцы из королевского двора, в свою очередь виновные не только в общих с якобинцами преступлениях, но и в том, что предали своего благодетеля и господина. Осколки этой партии, которые мы имели возможность наблюдать, сохраняют те же принципы, цели и средства. Единственное расхождение в их рядах касается власти: в борьбе за нее они походят на прибой – одна волна сменяют другую, более сильная партия одолевает более слабую. Так Лафайет на какое-то время оказался сильнее герцога Орлеанского, а потом герцог Орлеанский одолел Лафайета. Бриссо победил герцога Орлеанского. Барер, Робеспьер и иже с ними одолели их обоих, затем обезглавив. Те, кто не были роялистами, так или иначе участвовали в этих событиях. И если уж определять степень вовлеченности, то максимум ее должны получить зачинатели. Создатели, изобретатели и придумщики того ужасного плана кажутся мне наименее заслуживающими нашего доверия или уважения. Мне довелось видеть тех, кого изначальные повстанцы считали лучшими своими представителями, и я хорошо осведомился об остальных. И могу со всей уверенностью заявить, что зло, порожденное их проектами, не вызывает у них – ни у кого из них – даже малейшего признака раскаяния. Конечно же, их одолевают разочарование и досада, но никак не раскаяние. Они же атеисты. Это отвратное неверие, которое нередко переходит в фанатизм, заставляет их исключить из числа государственных принципов жизненно важный принцип физического, морального и политического мира, пустое место которого они заполняют мириадами абсурдных измышлений и уловок. Неспособные к здравому спокойствию, достойным деяниям или разумному мышлению – сидя заграницей, куда (погубив все) они бегут вместе с невинными жертвами их же безумия – в это самое время они производят коричневую субстанцию воображаемых государственных устройств, словно и не уничтожили только что своими нечестивыми дурацкими капризами величайшее государство на свете.

Впрочем, именно такие или подобные таким – виновным, но не раскаявшимся, презирающим других и самих себя – люди утверждают, что мы должны вести переговоры с якобинцами, которые, как им видится, способны прислушаться к голосу разума. По-моему, они льстят себе, если думают, будто одинаковые привычки, сформированные совместными измышлениями, близостью характера и согласованностью основных принципов, в состоянии помочь им договориться и склонить тех к хотя бы частичному признанию монархии. Думать так – значит абсолютно не понимать человеческой природы. Парочка отколовшихся от якобинцев еретиков вряд ли могут стать друг другу надежными союзниками. Совместное предательство – плохое основание для взаимного доверия. Недавние разногласия – самые острые, а удары, полученные или нанесенные союзниками, труднее всего сглаживаются. Народ Франции во всех своих ипостасях в тысячу раз скорее послушает принца Конде или архиепископа Экс-ан-Прованса, или епископа Сен-Поля, или монсеньора де Калазе, нежели Лафайета, Дюмурье или виконта де Ноай или епископа Отена, или Некера, или его последователя Лалли-Толендаля. К первым он не испытывает никакой враждебности, кроме той, что вызвана разницей в политических взглядах. Вторых же он считает предателями.

Первые – христианские роялисты, люди, с одинаковой страстью желавшие изменений и противостоявшие инновациям в фундаментальных вопросах церкви и государства. В них никто не сомневается. Соответственно, им и надо вверить восстановление церкви и государства. Странно было бы исключать их из решения таких вопросов. Если бы (Господь, упаси!) с Англией случилась бы такая же катастрофа, как и с Францией, и ответственность за возрождение нашей монархии легла бы на венский двор, то, думаю, было бы невероятно странно возражать против участия господина Питта или лорда Гренвилля, или господина Дандаса, в исполнении данного предприятия, ибо в прошлом (а как мне кажется, и в будущем) они твердо, мужественно и всеми своими немалыми силами защищали монархию и законное правление своей страны. Я уверен, что если бы сам я в то время оказался в Вене, я – как человек, англичанин и роялист – запротестовал бы против таких суждений, как протестую сейчас против нелогичного и опасного принципа действия, использование которого не может не заставить тех, кто хочет поддержать корону, крепко задуматься о последствиях выбора стороны конфликта, и задаться вопросом: а не случится ли так, что за свою публичную и ревностную преданность делу роялизма они могут совершенно лишиться доверия и возможности участия в тех делах, которые касаются интересов коронованных особ.

Таковы имеющиеся партии. Я уже сказал, и сказал не лукавя, что мне не знакомы те, кто бы остался нейтральным. Но в качестве общего рассмотрения общего принципа выбора нейтральных личностей в таких случаях, как этот, я считаю нужным сказать, что он приводит нас к следующему шокирующему выводу: мы должны исключить честных и способных людей, не дав им служить нашей общей цели, и доверить наши самые сокровенные интересы и наше процветание в руки нерешительных людей, людей, неспособных выбрать сторону и не обладающих смелостью открыто выступить в защиту того или иного принципа.

Такие люди бесполезны по одной простой причине: их вообще ничего не волнует. В лучшем случае их можно использовать в качестве наемников. Да, они не совершали серьезных преступлений – но только потому, что слишком ленивы умом, чтобы подняться до высот порочности. Они не ястребы, не коршуны. Они – жалкие курицы, предел высоты полета которых – навозная куча или насест. Они трясутся перед творцами настоящих ужасов. Они их уважают, соблюдая при этом безопасную и почтительную дистанцию. Не было никогда еще злобного и низкого ума, который бы не уважал бесстрашного и одаренного злодея. В глубине своей души они верят, что лишь такие мужественные злодеи подходят для великих свершений. Если вы отправите их для работы с такими людьми, то они тут же окажутся в их власти. Да они даже не смогут смотреть своим противникам в глаза. Они рождены для того, чтобы им подчиняться, а не для того, чтобы повелевать ими или их контролировать.

Уж эти-то люди точно смогут без отвращения наблюдать за злодеяниями, смогут взирать на попрание добродетели, не испытывая жалости. Потому-то их и считают трезвомыслящими и невозмутимыми. Но у них есть и другие качества характера, пусть и чуть иного рода, которые уж точно смогут отвратить их от исполнения собственного долга. Они послушны, робки, слабы и инертны там, где дело касается чужого благосостояния. В таких обстоятельствах, так как у них нет причин действовать, они не видят ни одной реальной к тому возможности и полностью лишены всяких ресурсов для действий.

Поверьте тому, кто многое видел и кое-что подметил. В течение жизни мне довелось лицезреть немало людей такого рода. Как правило, их выбирают потому, что у них нет своего мнения, и потому, что их можно заставить принять любую точку зрения своего нанимателя (от которой они не отступятся ни вправо, ни влево) безо всяких споров или вопросов. Единственное, что волнует такого рода людей, когда им в руки попадает забота о чужих делах, так это то, как бы на них нажиться. Те, с кем им придется работать, для них не будут представлять противников, которых надо одолевать, но станут друзьями, с которых можно что-нибудь поиметь. А потому такие люди всегда будут систематически предавать какую-то часть оказанного им доверия. Вместо того чтобы думать, как защищать вверенную им позицию до самого конца, и, если придется отступить, как отдать по минимуму, такие люди будут озабочены вопросами о том, сколькими интересами своих нанимателей можно пожертвовать. Думая только лишь о себе, они понимают, что если будут ревностно служить своему начальству, то наживут враждебность со стороны противника. Но их-то задача – наладить с ним отношения, да так, чтобы к моменту заключения мира разделить с ним добычу. Человека такого рода я бы не стал делать судьей даже в споре за рыбный прудик, ибо если бы ил пруда он присудил мне, то воду, что питает пруд, он отдал бы моему противнику. А в серьезном деле я бы точно хотел, чтобы мой представитель обладал качествами миротворца; чтобы он был чеcтным, открытым и справедливым, мягким по натуре и характеру, дабы уметь смягчить враждебность и завоевать доверие. Он не должен быть ненавистен тому, с кем имеет дело из-за личных обид, насилия, обмана или, что куда важнее, неумения достигнуть своей цели в предыдущих предприятиях. Я бы удостоверился, что используемый мной переговорщик действительно преследует мои интересы, что он так же предан делу, как и я, и демонстрирует это, что он показывает себя не нанятым защитником, а принципиальным приверженцем дела. Во всех переговорах важно, чтобы никому и в голову не пришло, будто он сможет переманить твоего представителя. Я бы не стал вверять дело роялизма человеку, который, проповедуя нейтральность, наполовину является республиканцем. Ведь так противник без борьбы уже выиграл полдела, а в оставшейся половине имеет немалое преимущество. Наличие общих взглядов между твоим противником и твоим представителем дает первому преимущество в любом споре.

Перед тем как завершить обсуждение относительно нейтрального представительства (которого, как я считаю, не существует, а если и существует, то не должно применяться), я хочу добавить еще пару замечаний о том деле, из-за которого, по-моему, к нему и обратились.

Во всем, что мы делаем, будь то во время борьбы или же по ее завершению, необходимо постоянно держать в уме природу и характер нашего противника. Якобинская революция совершена руками безродных, ничтожных людей дикого, варварского ума, легкомыслия, самонадеянности и наглости; совершена аморально, бесчестно, глупо. Чем же тогда они смогли одолеть свои бесчисленные дефекты и сделаться жуткими даже для самых стойких умов? Одним и только одним – правда, это их качество стоит многого – энергией. Во Франции все попало в кислоту, в разлагающееся общество, и выделиться там можно только с помощью предприимчивого духа и энергичного ума. Если мы вступим в схватку с этой чудовищной и поразительной энергией, не оглядывающейся ни на Бога, ни на человека, вечно неусыпной, вечно неуемной, не знающей отдыха, никому не дающей ни часа покоя; если мы вступим в схватку с этой энергией, будучи вооруженными банальностями, тривиальными максимами, пустячными старыми афоризмами, сомнениями, страхами и подозрениями, вялым, неуверенным колебательством, формальным, канцелярским духом, отводящимся от цели любым препятствием, всегда готовым уступить или, в лучшем случае, увернуться, – нас ждет безграничная бездна, уберечь от которой может разве что Проведение. Мы должны вступить в схватку со злобной и хаотичной энергией, вооружившись мужественной и разумной силой. А так как добродетель ограничивается собственными ресурсами, мы едва ли будем стеснены в данного вида средствах, набор которых предоставлен нам в распоряжение нашей моралью.

Я не оспариваю преимуществ взаимного недоверия. В нашем мире без него никак не обойтись. Кто-то из древних даже сказал, что оно составляет основу благоразумия. Но то, что отражено в афоризмах, всегда ли оказывается истинным и соответственным на деле? Недоверие оказывается хорошим или плохим в зависимости от нашей позиции и цели. Недоверие – принцип оборонительный. Он для тех, кому есть что терять и есть чего бояться. Но во Франции нам терять нечего. Мы собираемся уничтожить тамошнюю власть, мы собираемся взять страну штурмом, наскоком, хитростью или всем вместе сразу. А потому в основу нашей политики должен быть положен риск, а не осторожность. В данном случае выбор в его пользу является менее ошибочным.

Мир будет судить о духе наших действий в тех областях Франции, которые попадут под нашу власть, по тому, как мы действуем в тех регионах, которые уже оказались в наших руках. Наша мудрость не должна быть плоской. Другие времена, возможно, потребуют других подходов, но в это жуткое время наша политика должна быть смелой, решительной, мужественной и добросовестной. Мы должны быть максимально открытыми. Такова королевская, повелительная политика. И пока мы будем ее придерживаться, то сможем быть законодателями. Но мы никогда не сможем принять власть на себя, если будем бояться последствий этого шага. А посему мы должны со всей серьезностью следовать принципу: не дать себе волю при первой же возможности заполучить неправомерное преимущество. Ибо в случае, если хоть раз сыграем грязно, то научим тому же остальных, а уж тогда нас быстро перехитрят и одолеют. Испанцы, пруссаки и Бог его знает кто еще ради собственных интересов пожертвуют нами. И вместо того чтобы возглавить великую конфедерацию и стать первыми судьями Европы, мы благодаря нашим же ошибкам обернем грандиозный замысел тысячью мелких эгоистичных споров. Враг победит, и нам придется жить при нестабильном и зависимом от чужой воли мире, будучи ослабленными, подавленными и опозоренными, пока вся Европа, включая и Англию, будет совершенно беззащитна перед якобинскими идеями, интригами и оружием. Что же касается короля Франции, формально являющегося нашим другом и союзником, то мы все же будем считаться его врагами. Из-за этого противоречия, боюсь, несмотря на наши усилия, все наши действия будут выглядеть обманчивыми или, по крайней мере, наша политика запутается настолько, что мы сами себя ими свяжем.

Вспомним про Тулон. Я с величайшей скорбью узнал, что, приняв к себе флот французского короля, мы немедленно разоснастили его и сняли с его кораблей мачты, вместо того, чтобы держать их наготове к отходу на случай катастрофы и для того, чтобы оправдать оказанное нам доверие – то есть сохранять их для владельца, одновременно применяя на пользу нашей общей цели. Ныне эти корабли находятся в таком состоянии, что, если нам придется эвакуироваться из Тулона, то они, несомненно, либо достанутся врагу, либо будут нами же и сожжены. Знаю, некоторые думают, что это хорошо. Но англичане должны быть не хуже древних афинян, а господин Питт – не хуже Аристида.

Неужто нам настолько не хватает ресурсов, что мы ничего не можем сделать с восемнадцатью или двадцатью линейными кораблями, кроме как сжечь их? Если бы мы бросили клич французским морским офицерам-роялистам – которых насчитывается не одна сотня – дали бы им возможность выбрать моряков, которым бы они могли доверять, а нехватку кадров заполнили бы собственными средиземноморскими морскими кадрами, коих по Италии разбросаны тысячи, и отдали бы все это под командование трезвомыслящих англичан, добавив туда таких же трезвомыслящих английских подчиненных, Вест-Индия до сих пор была бы нашей. Можно было бы возразить, мол, эти французские офицеры захватили бы ее во имя короля Франции и не отдали бы ее нам. Пусть так. Пусть Карибские острова не были бы нашими, зато они не стали бы якобинизироваться. Но даже такое возражение было бы ложным. Ведь эти люди на словах и на деле были бы нашими. Все дело в лжепринципе недоверия, который невозможно воплотить, не имея явного превосходства в силе. Кто платит, кормит и одевает, тот и должен управлять. Но тут я вынужден сказать честно: если бы все французские острова на Карибах оказались бы в нашей власти, их не следовало бы под ней удерживать. Их следовало бы по чести разделить. Это серьезный политический вопрос, имеющий множество взаимосвязей и аспектов. И сейчас я лишь вскользь его касаюсь, опровергая вышеозначенное возражение внутри описания проблемных последствий, которые неожиданно для нас оборачиваются натуральным вероломством, смешением союзника с противником, из-за того, что оба они принадлежат к одной территории.

Я твердо уверен, что Тулон нужно сделать примером того, как мы обращаемся с французским городом, поддерживающим короля. А потому он должен находиться в сфере влияния – как гражданской, так и военной – союзников. Однако единственный способ удержать эту завистливую и разнонаправленную группу стран от взаиморазорения собственных частей и риска потери целого – нужно отдать город под номинальное правление регента, при условии, что его подчиненные будут утверждаться нами. Это я считаю абсолютно необходимым для сохранения баланса между союзниками. Иначе, по-видимому, испанцы, которые совместно с нами удерживают город, супротив нашим общим интересам совершенно разумно сочтут нас абсолютными хозяевами Средиземноморья, владеющими Гибралтаром с одной стороны и Тулоном с другой, и это притом, что мы чуть ли не в открытую заявляем, что собираемся захватить всю Вест-Индию, оставив обширные, большие и слабые испанские владения в регионе полностью в нашей власти без возможности уравновесить ее хотя бы чуть-чуть? Нет ничего более опасного для государства, нежели чрезмерная самоуверенность при полном отсутствии понимания, чего хотят или боятся другие страны. Испании кажется, что она видит, как мы пользуемся преимуществом неразберихи, царящей во Франции, чтобы не дать ей и, соответственно, всем остальным защитить себя, и в конечном счете сделать испанскую монархию периферией. Если бы Испания видела происходящее в правильном свете, будьте уверены, она бы не стала думать ни о какой иной политике, кроме политики немедленного уничтожения якобинства. Но ее министры – довольно поверхностные (мягко говоря) политики. Неудивительно, что они не слишком заинтересованы в таком исходе или же уравновешивают его соображениями обычной политики, то есть вопросами распределения власти между государствами. Если мы открыто попытаемся уничтожить сложившийся баланс сил, особенно на море и в торговле, как в Европе, так и в Вест-Индии (притом, что последняя является для них чувствительным и уязвимым местом), из страха того, что Франция может сделать для Испании, чего же удивляться, что Испания, страна куда слабее нашей (слабее, правда, насколько вообще может быть слабой столь огромная империя), будет бояться нашей неконтролируемой власти, которую мы сами себе вручили под предлогом возрождения прежней монархической власти во Франции? И не важно, правы мы, в общем, так поступая, или нет. В наших отношениях с Испанией при воплощении таких принципов действия совершенно нереально создать настоящий союз. А если от союза отвалится Испания, вскоре отвалится и Неаполь. Пруссии вообще ничего не надо, кроме обогащения в происходящей неразберихе. Италия сломлена и раздроблена. Швейцария якобинизирована, боюсь, немногим менее, чем полностью. Я давно уже и с болью наблюдаю, как прогрессируют в этой стране французские принципы. Дальше падать уже некуда. Удержание Тулона, которое, если все сделать правильно, может стать нашим величайшим преимуществом, окажется нашим величайшим несчастьем. Чем больше там наших войск, тем больше будет причин и поводов для раздоров между союзниками. И мне известно всего одно средство не допустить этого: сделать нашу политику гораздо проще. Наше положение неизбежно показывает всем нашим союзникам, что мы заняли его не просто так. А это – проблема, и вместо того, чтобы усиливать ее, мы должны всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами ее уменьшить.

Давайте же посмотрим, каково основное (не говоря уже о других) последствие этого нашего положения. В Тулоне два пропускных пункта – английский и испанский. Английский, согласно нашей политике, вообще не пропускает роялистов. Испанцы создали свой – боюсь, безо всяких принципов работы и не особо задумываясь. Однако благодаря глупой, низкой и завистливой политике с нашей стороны все роялисты, которых мы могли бы счесть наиболее полезными и преданными делу, оказались не в наших руках. Их господами стали испанцы. Что же до жителей самого города, то они являются разносчиками якобинства, доставшимися нам не по здравому решению, но из-за страха. Обитателей Тулона можно описать парой слов: «differtum nautis, cauponibus atque malignis». То же самое верно и в случае остальных морских портов.

Еще одна вещь, которую я не могу понять, – это отправка за епископом Тулона и последующий отказ ему во входе в город. Эта выходка противоречит как декларациям, так и практикам союзных держав. Король Пруссии – и тот поступил лучше. Когда он взял Верден, то восстановил и епископство, и самого епископа. Когда он уже счел себя властителем Шалона, то вызвал епископа из Фландрии и отдал ему пустующее место. Австрийцы восстанавливали духовенство на всех территориях, которые им довелось захватывать. Мы же сами предложили восстановить и веру, и монархию, но в Тулоне не восстановили ни того, ни другого. Скорее всего, якобинские санкюлоты или какая-то их часть воспротивились бы данной мере, ибо скорей бы хотели иметь вместо настоящего духовенства шутов-атеистов, которых они изводили бы до тех пор, пока последние вместе со всей честной братией не вышли бы публично (в Париже и других городах) и не объявили бы себя лицемерами, никогда не верившими в Бога и отказывающимися впредь проповедовать какую-либо религию. Если мы сейчас позволим нашим якобинцам делать, что они захотят, то отдадим формирование института управления – государственного и церковного – не королю Франции, которому как защитнику, правителю, а по сути – и главе Галликанской церкви, принадлежит право назначать епископов, и который назначил епископа Тулона, так вот: не ему и даже не королю Англии или Испании, а безродным якобинцам какого-то порта отдадим мы pro tempore это суверенное право. А отбросив данную часть религиозного вопроса, мы потеряем серьезный инструмент воссоздания Франции. Мы не можем обманываться по поводу подлинной природы текущего ужасного конфликта. Идет религиозная война. Несомненно, она включает в себя множество других общественных интересов, помимо собственно религии, но по сути своей она – религиозная. Именно посредством уничтожения религии думают наши враги достичь воплощения своих взглядов. Французская революция – одновременно безбожная и фанатичная – ничего иного ни для Франции, ни для других стран не желала. Взгляните-ка на действия Национальной Ассамблеи с первого дня ее самопровозглашения в 1789 году до этого самого момента, и вы поймете, что половина из них прямо касается именно этого вопроса. А духом его, на самом деле, пропитаны они все. Институт церкви, называемый «Гражданской церковью», в свете всего происходящего был установлен, только чтобы временно развлекать народ – о чем постоянно говорится на всех их собраниях, – до тех пор, пока они безбоязненно не смогут полностью уничтожить всякое упоминание о религии и начать мечом преследовать христианство по всей Европе. «Гражданское духовенство» не имеет отношения к религии: оно является частью и инструментом ужасного заговора против всякой морали. Именно поэтому в английских поправках к договору, предложенному в Сан-Доминго, мы разумно отказались терпеть такого рода предателей и шутов.

Данная религиозная война, в отличие от всех прошлых, представляет собой не борьбу сект, но войну против всех сект и всех религий. Вопрос не в том, чтобы снять католицизм и поставить протестантизм. При нынешнем состоянии мира такое желание было бы чересчур жалким. Наше дело – оставить обсуждение религиозных противоречий ученым, по возможности ослабляя враждебность между всеми участвующими в их обсуждении сторонами. В текущих мировых условиях христианский политик должен защищать то общее, что есть в различных толкованиях религии, а не рисковать уничтожением самой религии, в фанатичном рвении давя на имеющиеся в доктринах различия. В нашем великом союзе состоят страны со всевозможными формами правления и культа. И несмотря на различие этих форм, мы все фактом самого правления согласились, что правление как таковое необходимо. Тот же принцип должен вести нас и в религиозном вопросе: постараться приспособить форму не к нашим конкретным о ней представлениям (тут у нас мало общего), а к тому, чтобы как можно лучше достичь великих и общих целей нашего союза. Будучи политиками, мы должны знать, какие из этих форм лучше всего согласуются с государственными интересами, которые мы защищаем и продвигаем. Нельзя сомневаться в том, что католицизм, являющейся основной религией во Франции, должен сопровождаться французской монархией. Мы знаем, что монархия не сможет просуществовать без священноначалия – нет, даже без видимости священноначалия – и пары месяцев; на самом деле она не сможет просуществовать и пары часов. Вот какова продолжительность ее жизни, если из-под нее выбито данное основание. Впрочем, то же самое случится, если оно окажется сломлено или ослаблено.

Если Богу будет угодно даровать союзникам возможность восстановить мир и порядок в этом сосредоточии войны и хаоса, я бы – как я уже сказал в начале этой работы – первым делом восстановил бы все прежнее духовенство. Ибо у нас перед глазами находится более чем достаточное доказательство, что вне зависимости от того, начнут ли они с нами теологический диспут или же нет, они не запятнали себя атеизмом – великим политическим злом нашего времени. Надеюсь, что мне не придется извиняться за сказанное, ведь я отнюдь не считаю, будто религия ничего не значит в отрыве от политики: я так не думаю, и надеюсь, что такого вывода не сделать из моих слов. Но в данном случае я касаюсь проблемы именно в политическом контексте. Я говорю и о политике в целом. А политика в целом – это тоже святое дело.

На юге Франции и в других ее областях много – может, полмиллиона, а то и больше – тех, кто зовет себя протестантами. Некоторые утверждают, что их еще больше, но я полагаю, что назвал верное число. Мне жалко признавать, что с начала восстания они вели себя ужасно и неизменно участвовали во всех его отвратительных и бесчеловечных эпизодах. Их духовенство – это такие же атеисты, как и те, кто примкнул к конституционным католикам, только злее и наглее. Трое из них за совершенные ими преступления даже получили награды от своих республиканских пособников.

Вместе с восстановлением прежней католической религии во Франции нужно будет восстановить и прежнюю кальвиновскую религию для тамошних протестантов, обеспечив ее всеми возможными гарантиями и привилегиями. Но ни одного священника, связанного с этим восстанием, после восстановления религий остаться не должно. Если получится так, что какая-то община останется без священнослужителей, то синоды тех мест, где в основном исповедуют кальвинизм и говорят на французском, должны будут найти на их место людей, имеющих приличную репутацию и не запятнавших себя якобинством. Пресвитерианское учение, как мне кажется, должно быть восстановлено со всем рвением, а люди, исповедующие эту религию, должны быть принуждены к его сохранению. Нельзя терпеть человека, который, пользуясь лживым и лицемерным предлогом свободы совести, защищает свою бессовестность. Представитель короля также должен иметь место в их синодах, как это было до отмены Нантского эдикта. Я понимаю, что данное учение располагает людей к республиканизму, но это все равно учение, и оно все равно является лекарством (каким бы то ни было) от извращенных и непокорных привычек, которые на время стали господами в умах тех людей. Подавленный республиканизм вполне может найти себе место в государственной мозаике. Можно ввести практики проверок и личной ответственности среди учителей и старшин пресвитерианского духовенства. Ибо в подобные нашим времена нужно понимать, что народ следует учить тому, как можно собираться, объединяться, делиться и организовываться в иные формы, помимо якобинских клубов. Пусть не выйдет у нас создать тут лучшего вида протестантизма под властью монархии, зато хоть создадим приличную христианскую церковь, верную фундаментальным положениям веры, и, чего мы и хотим, способную делать из людей полезных членов общества. Ведь именно неразумный отказ от учения подверг гугенотов эрозии неприличных мнений и недостойного поведения. Версальский эдикт 1787 был результатом благого к ним отношения со стороны последнего короля, но был изменен развязной глупостью его же министра-атеиста, кардинала де Ломени. Этот опасный министр в Версальском эдикте отказался следовать мудрому курсу Нантского эдикта. Веротерпимость была распространена на «некатоликов» – опасную формулировку, обозначавшую кого угодно и прекрасно выражавшую практически фатальное безразличие по отношению к благочестию. Я говорю за себя и не хочу никого отвратить от принятого вероисповедания. Различия между ветвями христианства, которые прошли путь от враждебности до соперничества, вполне могут оказаться полезными для дела религии как таковой. Ведь благодаря умеренному соперничеству в людях продолжает жить дух истовости. А вот те, кто с легкостью меняют принятую религию (смена религии после серьезного размышления дело нечастое), особенно если эта перемена вызвана политическими соображениями, так же легко скатываются в безразличие и пренебрежение ею, а то и сразу в атеизм.

Встает и еще один вопрос – относительно будущей формы правления во Франции. Мне кажется, манифест (который я прочел до того, как написал основную часть этой работы) отлично подмечает, что его решение необходимо отложить до достижения мира.

Если наша политика ведет нас к свершению великой и практически тотальной политической революции в Европе, мы серьезно должны отнестись к рассмотрению последствий того, что намереваемся сделать. Некоторые видные люди высказывали опасение, будто восстановление в Европе монархии может привести к тому, что новоустановленный строй окажется опасным для свободы и счастья своих подданных, а также для безопасности других государств. А потому они считают, что следует несколько видоизменить эту монархию. И эти люди слишком значительны, как по силе своего ума, так и по положению, а заодно и по моему к ним уважению, чтобы пропустить их слова мимо ушей.

Что касается государственной мощи Франции и ее роли в международных отношениях, то, хочу признаться, мне кажется, что они находятся в страшном упадке. Несомненно, близость Франции делает ее естественным и подходящим объектом нашей зависти и осмотрительности вне зависимости от формы ее правления. Но есть серьезная разница между стремлением к защите собственных интересов и стремлением к полному уничтожению Франции. Если бы на карте было всего две страны, то, признаюсь, такая политика могла бы оправдать желание ослабить нашего соседа до уровня частичной или полной от нас зависимости. Но европейская политическая система многогранна и невероятно сложна. Сколь бы опасной с этой точки зрения ни была для нас Франция, она не настолько опасна для остальных государств. Наоборот, я твердо уверен, что свободу в Европе нельзя уберечь, иначе как сохранив Францию великой и обладающей весом державой. Нынешний план, очевидно, одобряемый нашим монархическим союзом или, по крайней мере, двумя его ведущими лидерами, подразумевает совершенное уничтожение ее мощи. Ибо Великобритания хочет полностью лишить ее колоний, международной торговли и военного флота. Австрия же собирается отторгнуть ее пограничные области от Швейцарии до Дюнкерка. Они также хотят создать в ней слабое марионеточное правительство, заставив его силой оружия других стран и не ориентируясь на естественные интересы самого королевства вести такую внутреннюю политику, которая бы позволила надолго сохранить то шаткое положение, что есть и при якобинстве, когда неясны права собственности, а это неизбежно приведет к разрушению и дестабилизации управления страной, буквально его аннулировав или же отбросив обратно в состояние нынешнего хаоса. А нет более ужасного положения для страны, чем это. Государство, имеющее выход к морю, но не имеющее ни военного флота, ни возможности вести международную торговлю! Континентальная держава, не имеющая буферных областей на тысячи миль и при этом окруженная мощными, воинственными и амбициозными соседями! Возможно, Франция согласится с потерей колоний и способности вести международную торговлю, но от обеспечения собственной безопасности она не откажется. Если же, вопреки всем ожиданиям, имея столь слабое и никудышное правительство, в этой стране останется хоть капля прежней энергии, то она предпримет все, чтобы восстановить безопасное для себя положение, что повлечет за собой столетнее кровопролитие в Европе. Чего Франции стоило заполучить эти пограничные области? Чего будет стоить их возвращение? Австрия думает, что отсутствие буферных областей не позволит Франции защитить Нидерланды. Но без нормального пограничья Франция не сможет даже защитить саму себя. А вот та же Австрия в Нидерландах крепко держалась сотню лет и никогда не лишалась тех территорий вследствие войны, не будучи уверенной, что по достижению мира они будут ей возвращены. Все недавние угрозы ее безопасности никак не связаны с властью или амбициями короля Франции. Ибо они исходят из ее собственной плохой политики, разложившей все ее города и разобщившей всех ее подданных якобинскими новациями. Она губит собственные города, но при этом говорит: «Отдайте мне пограничные области Франции!». Но если мы вне зависимости от возможных исходов для самой Франции, прикрываясь словами о международной безопасности, возвеличим Австрию, то тем самым вызовем недовольство и тревогу со стороны Пруссии. Столь протяженное пограничье, отторгнутое от этой страны и отделенное от основной части Австрии, окажется ненадежным, если не воспользоваться средствами баварского курфюрста (курфюрста Пфальца) и других немецких князей или же не затеять предприятие, которое снова содрогнет империю.

Зайдем с другой стороны и предположим, что Франция настолько пала духом, что готова остаться голой и беззащитной на море и на суше. Разве не будет она тогда легкой добычей? Разве другие страны не захотят ею поживиться? Разве одна только Польша достойна расчленения? Нельзя же быть настолько по-детски наивными, чтобы думать, будто амбиции такого рода не могут быть повсеместными и что питать их могут только страны, находящиеся на соответствующих широтах и долготах. Вот потому-то, на мой взгляд, войны будет не избежать. Но я в состоянии себе представить, как могут столкнуться два указанных принципа: австрийские амбиции отрезать от Франции все больше и больше земли и французское нетерпение такого поведения, учитывая разложенное и взрывоопасное состояние страны. При таком конфликте как смогут другие державы остаться в стороне? Разве Пруссия не потребует себе компенсаций? А Австрия? А Англия? Разве удовлетворена она тем, что получила при разделе Польши? Никак нет. Германия должна за нее заплатить, иначе, по закону подлости, мы увидим, как Пруссия объединится с Францией и Испанией, а то и с какими другими странами, для сдерживания Австрии. И может статься так, что Англии еще придется подумать, на чью сторону в этом конфликте встать.

Я отлично понимаю, сколь трудно противостоять тому, что может послужить усилению собственной страны. Но я считаю, что ни одна страна не сможет усилить своих позиций, пока во Франции царит якобинство. Вот когда его не станет, тогда и надо будет серьезно думать, насколько ее ослабление может поспособствовать усилению международной безопасности, которую лично я всегда держу в уме. Помимо сдерживания чужих амбиций, неплохо было бы подумать и о смирении своих. Должен прямо сказать: я боюсь нашей мощи и наших амбиций. Боюсь, как бы ни стали нас слишком бояться. Смешно полагать, что мы – не люди, и что, будучи людьми, мы никогда не станем так или иначе бороться между собой. Можем ли мы сказать, что в этот самый момент каждый из нас не старается стать сильнее? Мы и так уже практически контролируем всю мировую торговлю. Наша империя в Индии – пугающа. Но если случится так, что мы будем управлять не только мировой торговлей, но и сможем без особого труда подчинить собственным капризам торговлю других стран, то, конечно, можно сколько угодно заявлять, будто мы не станем злоупотреблять этой невероятной и доселе невиданной властью. Но все остальные будут думать иначе. И рано или поздно неизбежно случится нечто такое, что сможет нас полностью уничтожить.

Что же касается Франции, то придется признать, что уже довольно долгое время она сохраняла свои территории. Фактически за весь прошедший век, будь то с помощью завоеваний или договоров, она получила меньше земель, чем любая другая континентальная держава. Исключая часть Лотарингии, не помню вообще, чтобы она хоть что-то получала – да, ни пяди. На самом деле присоединение Лотарингии было обусловлено только вопросами обеспечения безопасности границ. Ведь по сути эта территория принадлежала ей и ранее.

Как бы то ни было, я все вышеобозначенное рассматриваю с одной точки зрения: как препятствие в войне с якобинством, которое будет существовать до тех пор, пока союзные державы будут считать его уничтожение второстепенной целью, а думать будут в основном о том, как бы, вооружившись предлогами получения компенсаций и обеспечения безопасности, воевать со всем французским народом ради собственного усиления, руководствуясь простыми принципами наживы – будто и не было никогда в мире никакого якобинства.

Франция настолько далека от того, чтобы представлять угрозу своим соседям, что, как мне кажется, лучшее что все они могут сделать – как и подобает соседям – так это поддерживать тамошнюю монархию. Они будут стеречь ее, а не потрошить. Франция, в нынешнем ее состоянии, крайне опасна; хотя опасность эта исходит не от великой республики, а от самой жуткой шайки грабителей и убийц на свете. Но эта нездоровая сила станет причиной соответствующей слабости страны во время ее восстановления. Ни одно государство еще не испытывало столь основательного разрушения, и те, кто рассчитывает восстановить его, основываясь на примерах прошлого, плохо понимают происходящее. Не вдаваясь в подробности о том, какие правительственные органы были уничтожены вместе с теми ресурсами, которые только и могут их восстановить, я хочу обратить внимание на то, сколь грандиозным институтом является налоговая система старых европейских держав. Ее не создать иначе, чем с течением длительного времени. Во Франции нет налогов. Тамошние власти обращаются к капиталу и к натуре. Но дикие, недисциплинированные люди куда скорее готовы терпеть грабежи, нежели налогообложение. Первые соответствуют их привычкам и складу ума. Они считают их чем-то спорадическим, да и к тому же чем-то, что можно практиковать самостоятельно. Но террор, используемый нынешним правительством страны, ни одно нормальное правительство использовать не сможет. Те, кто вступят во Францию, не смогут добыть ее ресурсов. Тут нет никакой системы, которую можно было бы реформировать, ее тут надо создавать с нуля. Все дело управления страной надо начинать с нуля.

Насколько это будет сложной задачей в стране, истощенной изъятиями капитала, в народе, частично воспринявшем новые принципы, привыкшим и уже навострившимся в деле анархии, восстаний, беспорядков, безбожия, поймут те, кто знаком с якобинской Францией и, возможно, размышлял о том, что нужно делать, если на их плечи ляжет ее восстановление. Какие подпорки или ограничители монархии следует восстановить и как именно гарантировать ее прочность. Одно мне ясно точно: сделать этого сразу не получится – тут сначала потребуется сила, подобная в рвении, бдительности, расторопности и решимости армейскому управлению. Ибо для учредительной власти не подходят медлительная, методичная, формальная и формализованная система управления, а еще меньше ей подходит блистательный, поверхностный, праздный и полный интриг двор, ведомый дамскими или полудамскими заговорами, и совсем не подходит философская, теоретическая, шумная софистическая традиция – все это никогда не сможет заложить оснований для долгосрочного политического порядка. А кто защищает право наследования власти, должен найти – ну или вообразить – в своем сердце такую энергичность, которую, как правило, не ожидают, а может даже – и не желают видеть в хорошо устроенных государствах. Законный наследник во всем, кроме преступлений, должен иметь характер узурпатора. Он долго на троне не просидит, если захочет править как мудрец. Он должен будет воевать за трон так же активно после своего воцарения, как и до него. Его задача – захватить трон, а вот наслаждаться им и украшать его будут уже его наследники. Мягкого кресла ему ждать нечего. Ему все время (и я не преувеличиваю) придется быть в седле. К этим выводам я пришел путем скрупулезных размышлений, и вряд ли какое-то событие сможет уже их поколебать.

Один мой друг, которого я ценю и который, возможно, займется решением данных вопросов, насколько они окажутся в его компетенции, спросил о моем мнении относительно возможности применения массовых амнистий и помилований в качестве средства умиротворения Франции и восстановления там монархии. Перед тем как я осмелюсь изложить свои собственные взгляды на эти вопросы, придется сказать, что я выступаю абсолютно против вмешательства иностранных держав в дела властей, которые мы публично признали законными. Именно этим властям виднее, что делать для защиты вверенного им королевства, ибо их долг и интерес заключается в осуществлении таких справедливых или милосердных мер, которые – в имеющихся условиях – они сочтут наилучшими. Однако если мы ослабим эти власти не только с помощью волюнтаристских ограничений, но и путем включения туда людей, которые предрасположены к уничтожению грядущего мира, что они уже доказали в прошлом, то лично я не знаю более ясного способа показать нашу перманентную враждебность по отношению к этим властям. Люди, спасенные от правосудия местных властей иностранной державой, никак не будут им обязаны. Они неизбежно начнут ориентироваться на своих благодетелей, ибо те в состоянии освободить их от всякой ответственности. Таким образом, якобинцы, постоянно подпитываемые иностранной заботой, избегут смерти.

Желание обезопасить их нынешних лидеров исходит из благородных мотивов. Их министры теперь считаются братьями последнего милостивого короля, а представители их аристократии, оставшиеся верными чести и долгу, считаются теперь бездушными и жестокими тиранами. Как так получилось, до конца понять не могу. Однако я уверен, что они не сделали ничего, чтобы заслужить такую репутацию. Во времена их властительства ни один из двух принцев ни разу не совершил жестокости или злодейства. До меня не доходило ни единого слуха об их бессердечности. Правда, английские якобинцы (французы о таком и не думали) в качестве оправдания собственной убийственной идеологии именно такими их и изображали. Именно так автор «Морнинг хроникл» оправдывал сентябрьскую резню 1792 года. Действительно, он говорит: «Вся французская нация вот-вот будет отдана в руки злых и мстительных аристократов», – и, судя других по себе и себе подобным, он же заявляет: «Победитель в гражданской войне всегда жесток. Но эмигранты, готовые нести месть на колесницах военной победы, практически безустанно будут требовать жертв и трофеев. Сообщество эмигрировавших предателей уже одаривало короля Пруссии и герцога Брауншвейгского самыми что ни на есть кровожадными советами». Так говорит этот отвратный якобинец. Но такого не скажет ни прусский король, ни герцог Брауншвейгский, которые подобных советов не получали. Братья короля и сообщество благородных господ, которое их сопровождает, не совершали ни единого злодейства, не угрожали ни единому человеку или чьей-либо индивидуальной собственности. Автору было бы неплохо привести пример. Ибо получается как с утверждениями об их роскошной военной жизни, которой якобы живут эти страдальцы за наше общее дело.

Если бы принцы выказали тиранические наклонности, то это было бы причиной погоревать. Францией править больше некому. Если бы мы начали защищать убийц от их справедливого суда, то получилось бы, что мы оставили невинных на растерзание лютых и кровожадных людей, уберечь их от которых, несмотря на все наше вмешательство в их государственные дела, мы не оказались в силах. Но, так как для нас куда страшнее их вялость, нежели их чрезмерная суровость, мы, по моему мнению, должны оставить этот вопрос на их совести.

Однако, если бы меня попросили просто посоветовать что-нибудь в сложившейся ситуации, вот что я бы сказал. Я выступаю как против всеобщей амнистии, так и против тотального преследования. Во-первых, с широкими народными массами никогда не следует обращаться как с преступником. За ними можно более или менее непрестанно следить, но наказывать их нельзя никак. Таков один из немногих фундаментальных и неизменных принципов политики.

Наказать народные массы смертью – значит устроить резню. Но подобные действия лишь ожесточают людей, приучают их считать свои собственные жизни и жизни других не имеющими серьёзной ценности. А ведь государственная политика как раз и заключается в том, чтобы приучить народ к мысли о собственной важности в глазах Бога и государства, к тому, что ими ни в коем случае нельзя пожертвовать или даже подвергнуть риску ради потворствования их же страстям или ради чего бы то ни было еще, за исключением долга, предписываемого правилами морали и направляемого общественным правом и государственной властью. Наказывать их более мягкими приговорами – значит ослабить государство и сделать страну несчастной, а ведь власти должны стремиться как раз к тому, чтобы она была счастливой и процветающей.

Что же до преступлений, то я бы и тут постарался провести четкую разграничительную черту. Ибо ни за какое преступление – то есть, говоря политически, восстание – будь то обдумывание, планирование, агитация или принуждение к нему, за исключением собственно вооруженного восстания, или каких-либо других боевых действий, – нельзя преследовать ни одного человека. Ведь, кажется, только так и можно естественно и правомерно положить конец гражданским распрям. Преступления войны обнуляются миром.

Конечно же, под амнистию должна попасть и другая группа лиц, а именно – все те, кто отплатит за совершенные преступления, помогая в восстановлении законной власти. Ибо принятие услуг человека, ранее совершившего преступление, означает его помилование. Впрочем, боюсь, эта группа лиц не будет такой уж большой.

Это что касается амнистии. Но где же искать тех, кого следует справедливо судить, кто должен послужить примером, кого следует положить в фундамент безопасности будущего общественного порядка? Эти люди естественным образом выделяются не тем, что они оскорбили достоинство государственного и гражданского права, и не тем, что они восстали против государства как такового, но тем, что восстали против закона природы и оскорбили достоинство человека как такового. В этом списке все те, кто принимал участие в убийствах королевских особ, все те, кто наложил свои кощунственные руки на короля, кто, не имея ни единого оправдания своих противоправных действий от Конвента, запустил судебный процесс над ним и единогласно признал его виновным; все те, кто участвовал в бесчеловечном убийстве королевы и отвратительных событиях, связанных с молодым королем и бедной принцессой, – все те, кто хладнокровно убивал, особенно участвуя в революционных трибуналах, где сама идея естественной справедливости и ими же декларированных прав человека была самым наглым образом растоптана; все те, кто имеет отношение к сожжению и сносу поместий или церквей, сопровождавшихся наглыми и бросающимися в глаза актами святотатства и презрения религии – вообще все вожди якобинских клубов. Никто из вышеперечисленных не должен избежать наказания, соответствующего природе, масштабу и уровню их преступления, от твердой, но умеренной руки справедливости.

Во-первых, никто – от самого знатного до самого безродного человека – не должен быть подвергнут наказанию без законного суда, процесс которого должен быть скрупулезным и взвешенным – каким он был в лучших случаях лучших времен французской юриспруденции, чье уголовное право, за исключением некоторых случаев, было крайне добрым и гуманным по отношению к человеческим жизням. Во время восстановления порядка и законности как огня следует бояться проявлений мести. И нужно показать пример полного дистанцирования от якобинских практик отвратительных революционных трибуналов. Нужно избегать всего, что походит на коллективные судебные процессы и проскрипционные списки.

В определении наказаний нужно учитывать все, что может смягчить вину преступника. Милосердие – не враг законности. Оно – ее главная составляющая, в судебных процессах оно важно так же, как важна беспристрастность законов в делах гражданских. Только якобинцам не должно быть никакой пощады. Ибо сами они не даровали ее никому. Соответственно, нужно сформировать совет по делам помилования, наделенный властью рассматривать каждое отдельное дело, с целью смягчить наказание вплоть до полного его устранения в соответствии с обстоятельствами дела.

Сделав это, тут же необходимо призвать к ответу этих кровавых и беспощадных преступников. Без суда над ними новые власти не продержатся и года. Люди плохо понимают, что те, кто поднялся из низов, включая, самое дно общества, получив столь высокие посты и обладая столь безжалостным и кровожадным гневом, никогда уже не вернутся обратно, чтобы там тихо и мирно трудиться, став полезными членами общества. А такого быть не может. С другой стороны, неужели кто-то верит, будто каждый достойный и добродетельный подданный, возвращенный на пепелище своего дома, останется безучастен, ежедневно видя, как убийца его отца, матери, жены или детей, а то и всех разом (такое случалось), обогатился, разграбив его имущество, и в любой момент готов снова возглавить якобинский клуб, дабы нанести ему новый удар? Тот, кто готов такое терпеть, не имеет права называться человеком. А те, кто, забрав право суда из частных рук, не воспользуются им, дабы защитить тех, кто понес урон, не имеют права называться властями.

Знаю, она звучит правдоподобно и с легкостью принимается на веру теми, кто мало проникается страданиями других, эта идея – смешать невинных и виновных воедино, предложив всеобщую амнистию. Но тут под именем гуманности на самом деле скрывается холодное безразличие.

Это вообще невероятно: по мере того, как растут, ширятся и ужесточаются жуткие практики этих цареубийц и тиранов, желание наказать их становится все более и более вялым, а разговоры об их помиловании начинают звучать все громче и громче. Наши представления о справедливости, кажется, захватываются и давятся чувством вины, если то принимает грандиозные размеры. Преступления, которые мы караем каждый день куда меньше, чем накладываемые нами наказания. А сами преступники жалки и ничтожны. Вот как мы видим обычных нарушителей закона и их преступления. Но как только вина, пусть и на время, в наших глазах вооружается и обличается в мантию власти, то кажется, будто она приобретает иную природу и тем самым становится нам неподсудной. И такое, боюсь, происходит со многими людьми. Но есть и иная, не менее мощная причина, защищающая столь жуткие преступления от судебного преследования: овладевающее получившими власть людьми желание пользоваться ей по своему усмотрению. Не гуманизм, а леность и инертность ума ведет к стремлению провести в данном случае амнистию. Люди такого рода любят обобщенные и простые решения. Если они наказывают, то наказание обращается в беспорядочную резню. Если они милуют, то милуют всех разом. Тут проявляется нехватка воли последовательно работать над каждым делом в соответствии с правилами и принципами закона, нехватка воли найти преступников, определить уровень и качество их вины, отделить соучастников от зачинщиков, вождей от последователей, соблазнителей от соблазненных, а затем, все так же внимательно следуя этим принципам, определить наказания и сделать их соответствующими природе и роду вины. Если бы мы только попробовали реализовать этот подход, то вскоре увидели бы, что решение данной задачи не требует большого количества времени, а ее воплощение – жестокости. Да, пришлось бы убивать, но по сравнению с общим числом преступников и населением Франции – не то что бы многих. Да, пришлось бы отправлять в ссылки, на принудительные работы по восстановлению того, что было злодейски разрушено, пришлось бы сажать или отправлять в изгнание. Но, как бы то ни было, я уверен, что если мы не добьемся там установления законности, то ни ее, ни мира не будет ни во Франции, ни в любой другой части Европы.

В истории уже бывали эпизоды, когда прибегали к помилованию. От принцев ждут, что они обратятся к примеру Генриха IV. От нас ждут, что мы обратимся к примеру реставрации Карла II. Но между этими примерами и теперешней ситуацией, по-моему, нет вообще ничего общего. Есть и примеры гражданской войны – во Франции более жесткий, в Англии более умеренный, чем обычно. Но ранее ни там, ни там не гибли общественные порядки, не уничтожались на корню религия и мораль, не аннулировалось право собственности. В Англии правление Кромвеля и правда было довольно суровым, но хоть это и была новая власть, она не обернулась варварской тиранией. Страна чувствовала себя так же хорошо в руках Кромвеля, как и в руках Карла II, а в некоторых аспектах даже лучше. Законы в целом работали и даже неплохо исполнялись. Сам король, конечно, никого не помиловал: на самом деле это господствующая власть – а тогда ею можно было считать сам народ, – навязала ему помилование. Никто не признавал факта случившегося восстания ни в том созыве, ни в том парламенте. Цареубийцы были признаны общим врагом и потому не нашли поддержки.

Помимо прочих достоинств, присущих их рангу, славные принцы, ныне находящиеся в изгнании, также отличаются от других людей редко у кого еще встречающимся уровнем знания собственной истории. И все же я предостерегаю их от впадения в ошибку из-за чрезмерного доверия тому, что должно служить наставлением в жизни. Это предостережение я готов адресовать всем правителям. Не то чтобы я удерживал их от пользования историей. Ведь, показывая и людей, и их действия под различными углами, она отлично служит углублению нашего понимания. Она может стать источником большой политической мудрости – конечно, скорее источником тренировки рефлексов, нежели источником правил поведения – и укрепления силы ума, как проводник материала для его расширения и обогащения, а не как набор повторяющихся дел и прецедентов в юриспруденции: если бы история была именно такой, политикам бы вообще не следовало учиться читать – «vellem nescirent literas». Ибо исторический метод отрывает их внимание от непосредственного объекта размышлений – от нынешних мировых проблем, – направляя его на сравнение со стариной, которую, однако же, мы знаем крайне мало и крайне плохо. А наши руководители в этом вопросе – историки, желающие дать нам свою истинную ее интерпретацию, – часто ангажированы и отказываются принимать новое, а часто скорее заинтересованы в подтверждении собственных теорий, чем в нахождении истины. Но если разносторонне развитый, обладающий природной проницательностью и независящий ни от какого благодетеля человек внимательно изучит лежащую перед ним задачу, не оглядываясь на прошлое и не сравнивая ее с ним, то он будет в состоянии прийти ко вполне разумному суждению о том, что нужно делать. Есть вещи, которые природа всегда оставляет неизменными. Но их немного, они очевидны и скорее относятся к области морали, чем к области политики. Но ведь именно в политике наш разум и наши действия подвержены бесконечному количеству изменений и совершенно новых, ранее невиданных комбинаций. Например, лишь немногим приходила в голову мысль о том, что собственность, которую до того считали естественным суверенным правом, на всей территории одного большого королевства совершенно потеряет свое значение и даже влияние. О таком ни история, ни теоретические изыскания нас не учили. Скольким людям в голову могло прийти, что самая полная и всепоглощающая революция в одной великой империи будет совершена книжниками, выступавшими не в качестве орудий и герольдов подстрекательства, но в качестве основных организаторов и администраторов, а чуть позднее – уже и в качестве прямых руководителей и суверенных правителей государства? Кто мог бы помыслить, что атеизм в состоянии породить один из самых действенных принципов насильственного фанатизма? Кто мог бы вообразить, что в государстве, отчасти рожденном в войне, да еще и в настолько кровопролитной и жестокой войне, военные окажутся не у дел или практически не у дел, что в Конвенте не будет ни одного известного офицера, что гражданские власти, существование которых продлилось какие-то мгновенья, да еще и в полной неразберихе, составленные из самых заурядных людей, окажутся в состоянии править целой страной и руководить ее армиями с такой хваткой, которую едва ли когда-то могли себе позволить самые солидные сенаты и самые уважаемые монархи? Этого, например, признаюсь, я не предвидел даже после нескольких лет размышлений, хотя все остальное дошло до меня довольно быстро.

Думаю, лишь совсем немногим удалось увидеть в чистом терроре не только принцип поддержания власти в определенных руках, но и принцип действия в таких вопросах, в которых самые авторитетные политические теоретики считали невозможным даже намек на применение силы – например, в вопросах работы рынка, будь то денежная политика, сельскохозяйственная или производственная. И все ж четыре года мы наблюдали, как с помощью одного лишь страха выдаются кредиты, поступают средства, собираются и снабжаются армии куда более многочисленные, чем Франция когда-либо выставляла на поле боя.

Вот чему во всей истории едва ли найдутся примеры, а если и найдутся, то чересчур древние и неясные. А потому я не так уж и готов, в отличие от некоторых, обвинять в глупости или трусости тех, кого застало врасплох такого рода зло. Даже теперь, после всего произошедшего, трудно установить все его причины. Однако многие из них проследить вполне можно. Но их предвидению не учат ни история, ни теоретические изыскания (как я уже сказал), и, конечно же, они не учат, как им противостоять. И теперь, когда они уже являются не делом предвидения, но опыта, недавнего опыта, нашего собственного опыта, было бы бессмысленно пытаться вернуться назад – к истории прошлого, дабы найти там наставления о том, как справиться с тем, чего она не научила нас предвидеть.

Комментарий переводчика

Настоящий перевод выполнен по тексту 12-томного полного собрания сочинений Эдмунда Берка: «The Works of the Right Honourable Edmund Burke». Для составления примечаний были использованы русскоязычные переводы оригинальных произведений, если таковое было возможно. Основные труды, к которым Берк отсылает в двух памфлетах, были доступны для него как на латыни и греческом, так и на английском языке. Так, первое издание «Политики» Аристотеля на английском имело место в 1598 году. Берк демонстрирует свое знание трудов Стагирита еще в «Философском исследовании о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» 1757 года, упоминая «Поэтику». Знание «Политики» же впервые можно ясно зафиксировать в «Размышлениях о Революции во Франции» 1790 года. «История Пелопонесской войны» Фукидида в переводе Томаса Гоббса вышла в свет в 1629 году. Берк выдает свое знакомство с трудом во втором из «Четырех писем члену нынешнего собрания парламента о предложениях мира с цареубийственной французской Директорией» 1796-1797 годов. Основные труды Никколо Макиавелли «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» были доступны английскому читателю XVII-XVIII веков сразу в нескольких переводах, как рукописных, так и печатных. Первое печатное издание «Рассуждений» вышло в 1636 году, а издание «Государя» появилось четырьмя годами позже, в 1640 году. Берк ясно показывает, что знаком с «Государем» Макиавелли, еще в 1756 году в «Письме лорду N», а о «Рассуждениях» он говорит в том же втором письме «О предложениях мира с цареубийственной французской Директорией». Первый перевод «Государства» Платона, упоминаемого Берком в «Размышлениях о причине имеющегося недовольства» 1770 года, стал доступен на английском языке в 1763 году. Все эти факты показывают, что Берк точно был знаком с указанными трудами и знакомство это, благодаря знанию языка оригинала и доступности переводов могло состояться еще при обучении Берка. Что касается библейских цитат, лучше всего для их опознания подойдет версия Библии короля Якова (изданная в 1611 году), широко используемая в англиканской церкви. Берк, несмотря на подозрения в католичестве, публично и официально признал себя ее членом, принеся после избрания в Парламент клятву верности (английскому монарху), клятву отречения (признания отсутствия прав на трон у наследников Якова II), клятву верховенства (признания английского монарха главой англиканской церкви) и отрекшись от доктрины пресуществления.

Размышления о причине имеющегося недовольства

Страница 5. Строка 1. Hoc vero occultum. «Но зло тайное, со стороны близких людей, своих, не только не дает знать себя, но и обрушивается на тебя, прежде чем ты успеешь заметить его и разглядеть». Цицерон. Речь против Гая Верреса. II, 1, XV.

Страница 5. Строка 31. Репутация – самое ценное владение. Перифраз из «Отелло» В. Шекспира, акт II, сцена 3: «I have lost my reputation! I have lost the immortal part of myself, and what remains is bestial» («Я потерял свою репутацию! Я потерял бессмертную часть самого себя, а то, что осталось, – зверино»). «Отелло» был любимой пьесой Берка. Повторение этой мысли есть в речи «О примирении с колониями»: «Никто не станет меняться самым дорогим для себя сокровищем собственной души» (The Works of the Right Honourable Edmund Burke. Vol. II, 1887, p. 169), и в четвертом письме «О предложениях мира с цареубийственной французской Директорией»: «Наша погибель будет казаться нашей выгодой, и продажа пары жалких бусин обернется подкупом для дегенератов из народа, которые за них отдадут самые что ни на есть драгоценные сокровища собственных душ» (The Works of the Right Honourable Edmund Burke. Vol. VI, 1887, p. 98).

Страница 6. Строка 14. Первым делом политика должно быть. «При всесилии плебса требовалось знать его природу и уметь с ним обращаться». Тацит. Анналы. IV, 33. В указанном отрывке Тацит говорит, что в зависимости от того, кто находится у высшей власти: плебс, оптиматы или император, политик должен разбираться либо в природе первого, либо в природе вторых, либо в природе третьего. Берк сокращает обязанности политика до знания природы народа, тем самым указывая на единственно должную форму правления.

Страница 6. Строка 22. Результат невежества и непостоянства черни. «Нет ничего менее надежного, чем толпа». Цицерон. Речь в защиту Луция Лициния Мурены. XVII, 36. Ср. Цицерон. Речь о своем доме. II, 4. Берк указывает, что знание природы народа в первую очередь предполагает понимание его непредсказуемости и потому умение отличать ничем не вызванные народные недовольства от недовольств, вызванных конкретными проблемами, которые можно разрешить.

Страница 7. Строка 20. Заставить в каждом повороте судьбы видеть преступную халатность властей. «К какому-либо решению сиракусяне, однако, не приходили, но, как обыкновенно бывает с людьми в затруднительных обстоятельствах, попавших в худшее положение… они много говорили и с Никием, а еще больше между собою в городе. Постигшие несчастья порождали в среде их взаимную подозрительность; они отрешили от должности тех стратегов, при которых обрушились на них эти беды, как будто последние зависели от неудачи или измены вождей». Фукидид. История. VI, 103, 3. Неуверенность и непостоянство народа, о которых говорит Фукидид в указанном отрывке, которые и губят сиракузских стратегов, вызваны военными поражениями и неопределенностью будущего самого города. Именно неопределенность положения и курса государства Берк считает основанием для проявления данной черты природы народа.

Страница 8. Строка 26. Сделать хранителем стабильности бедность. «Наконец, подобно тому, как совершеннейшим невеждой будет врач, который не умеет лечить болезнь иначе как тоже болезнью, так и тот, кто не знает, каким способом исправить жизнь сограждан, кроме как лишая их жизненных благ, должен признаться, что он не умеет править свободными людьми». Т. Мор. Утопия. I. Власть предержащие склонны видеть источником народного недовольства сам народ, тем самым предполагая способом искоренения этого недовольства изменение народа. Берк трезво смотрит на вещи, предполагая, что легче, надежней и безопасней поменять власть, своими действиями вызвавшую народное недовольство.

Страница 9. Строка 11. Показательные наказания полезны. «Казни, подобные вышеназванным, должны бы совершаться не реже чем раз в 10 лет, ибо по прошествии этого времени люди начинают извращать свои нравы и преступать законы, и, если ничто не напомнит им о наказании и не заронит в их душу новый страх, наплодится столько преступников, что власти не смогут карать их с безопасностью для себя». Н. Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. III, 1. Берк частично соглашается с Макиавелли, признавая, с одной стороны, необходимость показательных наказаний, с другой, их бесполезность в случае, если они направлены на поддержание неправильного политического порядка, то есть порядка, вызывающего народное недовольство.

Страница 9. Строка 23. Как правило, следует по умолчанию вступать на сторону народа. «Нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворить притязания знати, но можно – требования народа, так как у народа более честная цель, чем у знати: знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным». Н. Макиавелли. Государь. IX. Берк разделяет и эту республиканскую позицию Макиавелли: природа народа практически всегда делает его позицию справедливой. Таким образом, правитель, желающий быть справедливым или вести справедливое правление, почти всегда вынужден будет уничтожать собственную опору – аристократию, вставая в порождаемых ею спорах с народом на сторону последнего.

Страница 9. Строка 27. Причиной такому положению дел является ошибка в строении или поведении власти. См. J. Swift. Sermon V, on martyrdom of Charles I. The works of Jonathan Swift, containing papers not hitherto published. London, 1841, p. 153.

Страница 9. Строка 28. Народ никогда не заинтересован в организации беспорядков. «Народ требует только, чтобы его не угнетали». Н. Макиавелли. Государь. IX. Это еще одна черта природы народа, которая связывает народное и правильное или справедливое правление.

Страница 9. Строка 30. В том нет ни его преступления, ни его ошибки. См. J. Harrington. Political Aphorisms. §§1,5.

Страница 9. Строка 32. Les révolutions qui… «Революции, имеющие место в крупных государствах, вовсе не являются ни случайностью, ни капризом народов. Ничто так не возмущает грандов королевства, как слабое и беспорядочное правление. Чернь же поднимается не из желания восстать, но из-за невозможности терпеть страдания» (перевод Федоровой М. М.).

Страница 10. Строка 30. В любом деле, кроме своего собственного. См. S. Johnson. The arts by which bad men are reconciled to themselves. The Rambler. Vol. II, New York, 1812.

Страница 11. Строка 11. Всю свою желчь праведного гнева. См. Гораций. Сатиры. II, 3, 140. Берк отсылает к мифу об Оресте, который, пытаясь восстановить справедливость, стал матереубийцей, за что был преследуем Эриниями, богинями мести, и сошел с ума. Эта история, по мнению Берка, должна служить предостережением для всяких мечтателей о восстановлении справедливости путем ее нарушения.

Страница 11. Строка 12. Сидят довольные отвратительной работой и убогими трудами. «Понатворили славных дел вы вместе с вашими мастеровыми». У. Шекспир. Кориолан. IV, 6. Эта речь Менения – заключение об изгнании «демократами» Кориолана и его скором возвращении с армией вольсков, которое грозит Риму гибелью. Тут Берк так же, как и выше, намекает, что демагогия (в данном конкретном случае пропаганда утопических идей народного правления) всегда направлена не на благо толпы, а против лучших.

Страница 11. Строка 23. Частичного изменения нашего строя. «Не существует законов и предписаний, способных остановить всеобщее разложение. Ведь чтобы сохранить добрые нравы, необходимы законы, а для соблюдения законов нужны добрые нравы. Кроме того, законы и обычаи, принятые республикой при ее зарождении, когда граждане были добропорядочными, впоследствии, из-за распространения среди них дурных нравов, становятся негодными. И если законы какого-либо города, смотря по обстоятельствам, могут изменяться, то никогда не меняются, разве очень редко, его устои; новых законов недостаточно, потому что прежние порядки сводят на нет их действие». Н. Макиавелли. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. I, 18. Народное недовольство ясно показывает проблемное положение государства, которое для Берка кажется представленным двумя опасными альтернативами: олигархическая тирания «друзей короля» или республиканский утопизм. В лучших традициях политической философии Берк пытается найти золотую середину между этими полюсами.

Страница 11. Строка 27. Многие приемы древней тирании… См. E. Burke. Appeal from the new to the old Whigs. The works of the right honourable Edmund Burke in twelve volumes. Vol. 4. London, 1887, pp. 210-211.

Страница 11. Строка 33. «Корабельными деньгами». Закон о «корабельных деньгах» – введенный в Англии в 1634 году Карлом I закон, своим действием направленный на развитие строительства флота. По этому закону прибрежные города, поставлявшие ранее суда для королевского флота, обязывались вносить вместо этого деньги в государственное казначейство, на которые строило и снаряжало суда уже само государство. Данная мера была вызвана постоянным уклонением прибрежных городов от этой обязанности и очень плохим качеством поставляемых ими судов. Закон был проведен без согласия парламента, и это дало повод к беспорядкам, которые привели позже к восстанию против короля и его казни.

Страница 11. Строка 34. «Лесные законы». Лесные законы также являются примерами необдуманной государственной политики, ведущей к народному недовольству. Они гарантировали создание королевского леса, фактически заповедника для королевской охоты, с территории которого сгонялись все населяющие ее жители.

Страница 12. Строка 25. Сочетаемы с целями правления деспотического. См. Annual Register for the year 1793, p. 42. T. Macaulay. Essays, Critical and Miscellaneous. Philadelphia, 1846, p. 175.

Страница 16. Строка 2. Не более, чем в турецкой армии. См. A. Sidney. Discourses Concerning Government. III, 28, 2.

Страница 19. Строка 4. В такой манере, какой не бывает даже при революциях. Речь идет о проскрипциях, устроенных лордом Холландом и лишивших многих семей выплат, а некоторых политиков первого ранга, например, герцога Ньюкасла и эрла Темпла, их званий.

Страница 20. Строка 34. «Mettre le Roy hors de page». «Эмансипировать короля». Фраза, изначально касавшаяся Людовика XI. См. A. Sidney. Discourses Concerning Government. II, 30.

Страница 21. Строка 29. Теми же лозунгами, что и при нем. Речь идет о Втором якобитском восстании (1745), поддержанном Францией во время Войны за австрийское наследство (1740-1748).