Два памфлета

Я знаю, что со времен революции вместе с многими опасными рычагами управления были ослаблены и многие полезные. А потому постоянное обращение к законодательной власти просто необходимо. Следовательно, парламент должен проводить заседания каждый год и в течение большей части года. Трудности, вызываемые постоянными переизбраниями, обусловили необходимость перехода с трехлетнего на семилетний срок членства. Эти обстоятельства, я имею в виду – привычка решать государственные вопросы и большой срок пребывания у власти, – практически превратили Палату общин в постоянно действующий сенат. Столь серьезная проблема возникла как способ решения еще более серьезных проблем, она возникла из-за большой трудности объединения свободы под монархическим правлением с существованием сильного и стабильного государства.

Абсолютно ясно, что мы не можем полностью освободиться от этой серьезной проблемы. Но я не стал бы усиливать проблему, потому что не могу от нее избавиться. И, так как не в моей власти поддерживать Палату общин верной ее изначальным принципам, то я не стал бы выступать за полное их забвение. А ведь именно так в наше время и поступали. Те, кто не хотели служить общему благу и не могли прикрыться интересами короны, решили действовать иначе. Они полностью забыли про пошатнувшееся и старомодное убежище, которое ранее находили в этих интересах и обнаружили для себя новый приют в самом парламенте. Если у них появлялся зловещий план, который не могла воплотить местная законодательная власть, они обращались в парламент. И через парламент осуществляли его от начала до конца. Парламент предоставлял им абсолютную власть для достижения своих целей и совершенную безопасность при их осуществлении: без правил, которые следовало бы соблюдать, без последствий, которых следовало бы бояться. Парламент не может по-настоящему наказывать других за преступления, в которых участвовал сам. Так он и потерял контроль над исполнительной властью. Потому что начал участвовать в каждом серьезном шаге, предпринимаемом правительством. А теперь мы рискуем остаться даже без самой идеи об импичменте – великом страже этого режима.

Так заговорщики смогли достичь сразу нескольких основных своих целей. Если власть парламента держится только на самой себе, то сила каждого действия правительства, за которым стоят заговорщики, не будет подвергаться сомнению. Но если это действие окажется настолько отвратительным, что даже всех усилий парламента не хватит, чтобы его протолкнуть, то это дискредитирует сам парламент. И такая дискредитация с каждым разом усиливает безразличие к строю – а это и есть главная цель его врагов: злоупотребляя парламентской властью, сделать народ индифферентным по отношению к ней. Как только парламент сольется с исполнительной властью, то потеряет уверенность, любовь и почтение, которые ранее еще оказывались ему, когда считалось, что он занят коррекцией и контролем за работой государственных властей. Но так оно и случится, даже если сам он после извращения этих своих функций будет справедлив и умерен. А если же он окажется чересчур несправедливым, агрессивным, полным страстей и интриг, то его существование могло бы и вовсе считаться самым невыносимым видом тирании.

Уже довольно долго идет это отделение представителей народа от самого народа. И имей те, кто задумал осуществить полное их размежевание, соответствующие терпение и способности, то все бы прошло как по маслу. Но со своей поспешностью они не смогли сохранить его в тайне: страна теперь в курсе, и заговорщикам это может выйти боком. Во время последней сессии объединение, именующее себя «друзья короля», совершило отчаянную попытку разом изменить само избирательное право, разрешив Палате общин лишать мандата любого члена парламента, противного данному объединению, не руководствуясь при этом ничем, кроме собственных симпатий: лишать избирательного права либо целые категории населения, либо отдельных личностей, и включать в собственные ряды тех, кто не был избран большинством в соответствии с законом.

Аргументы, которыми это все обосновывалось, меня не интересуют. Не было еще предмета столь подробно, логично и, по моему мнению, столь удовлетворительно обоснованного. Тех, кто не убежден уже написанным, не убедить, даже если мертвый воскреснет.

Я и сам размышлял на эту тему, однако сейчас я должен увидеть в ней лишь часть плана по введению лучшего способа правления, обозреть мотивы ее появления и вывести ее политические последствия.

Предлогом к ее введению послужило дикое желание наказать господина Уилкса. Этот господин, жестко встав в оппозицию к заговорщикам, с одной стороны стал объектом их преследования, с другой – народным любимцем. Фракция двора нападала – народ защищал, и вскоре вопрос встал уже не об этом отдельном человеке, но о мощи двух указанных сил. Итогом победы в данном столкновении было бы решение не только этого, но и другого, куда более принципиального вопроса. А оно, в свою очередь, оказало бы огромное влияние на Палату общин. Вот чего хотели достичь заговорщики: создать прецедент, который бы показывал, что народная любовь, в отличие от фавора двора, не обеспечивает государственные почести и доступ к должностям. Рьяное сопротивление любому беззаконию со стороны власти, стойкий независимый дух, стремление находить и смелость обнажать коррупцию и ошибки правительства – вот качества, необходимые тому, кто хочет попасть в Палату общин посредством всенародных выборов. Пассивность и смиренность, благорасположение ко всякому действию власти, стремление во всем ей угодить, склонность одобрять чрезмерное ее использование, нежели терпеть распущенность народа, – вот качества, проявления которых не ждут во время всенародных выборов членов парламента.

Инстинкт, толкающий людей к выбору первого, разумен, ибо человек такого склада даже при эксцессах не нарушает оказанного ему доверия, целью которого является контроль над властями. В то время как человек второго склада, даже если он умерен, не слишком будет оправдывать это доверие. А будучи неумеренным, он определенно провалит, а не защитит дело контроля над правительством. Но когда Палату общин хотели реформировать, данный принцип должен был не просто быть изменен, но перевернут с ног на голову. Так, любые ошибки, идущие на пользу власти, должны были рассматриваться законом как нечто позитивное, а наказание за них – смягчаться или вообще отсутствовать. В то время как все эксцессы свободы, стремления к народной любви или защиты прав и привилегий народа, не только следовало наказывать по всей строгости закона, но и делать это посредством произвола, который вообще уничтожает всякий предмет народного контроля. Популярность в народе должна была считаться если не наказуемой, то, как минимум, крайне опасной. Народная любовь могла привести к лишению возможности представлять народ. А ненависть народа, процеженная сквозь пару-тройку схем, могла послужить попаданию в ряды его слуг. Так преступник наказывает жертву за совершенное им же преступление. До того общественное мнение посредством все еще отчасти популярного парламента служило для короны источником великих почестей и серьезных доходов. Теперь же все наоборот: двор решает, кто получит те почести, которые должны находиться в распоряжении народа.

Спорить по этому поводу нет никакого смысла. Пример – единственный значимый аргумент в политической жизни – доказывает истинность моих слов. Ничто не изменит моего мнения о его губительном характере, пока я не увижу, что человека, во всем поддерживающего власть именно за рьяное и чрезмерное раболепство перед ней, считают неспособным быть членом парламента. Ибо сейчас за чрезмерную демократичность и, если хотите, незаконное стремление к защите народных привилегий членства как раз и лишают. В то время как противоположные действия вообще никак не наказываются. Сопротивление власти закрыло двери Палаты общин одному человеку, низкопоклонство и раболепие – ни одному.

Не то чтобы я подстрекал к народному бунту, да и вообще к любому бунту. Но, по-моему, закон должен наказывать за любые преступления пропорционально их тяжести. Законы этой страны по большей части хороши для достижения основных целей правительства, а не для сохранения присущих нам свобод. А потому все, что сделано в поддержку свободы частными лицами, более или менее, но выходит за пределы рамок закона. И за это – по закону же – они могут быть жестоко наказаны. Ничто кроме сочувствия жури присяжных не может воспрепятствовать его жесткой букве уничтожить нас. Но если закрепится привычка выходить за рамки закона, вытесняя нормальный судебный процесс – рассматривать обвинения – мнимые или реальные – в законодательных органах, превратив их в суды криминальной юстиции (так при лорде Бэконе именовалась Звездная палата), то оживет все связанное со Звездной палатой зло. Обширная и слабо ограниченная свобода действий при рассмотрении обвинений, а также волюнтаризм при наказании – вот идея криминальной юстиции, которая, по правде говоря, является чудовищем от юриспруденции. И не важно, будет ли в качестве суда выступать комитет совета, Палата общин или Палата лордов – все они одинаково будут подавлять свободу подсудимого. Подлинная цель и задача той палаты парламента, которая прибегнет к этому инструменту, будет им же и уничтожена.

Я ни за что не поверю, будто кто-то и вправду полагает, что господин Уилкс был наказан за непристойные публикации или безбожные взгляды, выражаемые им в личных беседах. Если бы он пал во время всеобщей охоты на пасквилянтов и богохульников, то я бы еще поверил в эти объяснения. Но когда я вижу, что годами нечестивые и, возможно, куда более опасные для веры, добродетели и порядка произведения не караются, а их авторы не осуждаются, что самые наглые пасквили на Его Королевское Величество проходят спокойно, что самые изменнические выпады на законы, свободы и устройство страны не встречают никакого сопротивления, я вынужден считать данные утверждения самыми шокирующими и бесстыжими предлогами. Никогда еще ядовитые нападки на религию и государство, публичную и частную жизнь, не потрясали наше королевство со столь невероятной и разнузданной вольницей. И это в то время, как страну трясет от попытки уничтожить одного пасквилянта – оторвать от народа его единственного любимца.

Да и не то чтобы этот порок просто прикрывается неясной и презренной безнаказанностью. Разве народ не смотрит с возмущением не только на людей, ведущих скандальную жизнь, но и на подобных им персон, чье общество, советы, пример и поддержка привели этого человека к тем самым ошибкам, ставшим предлогом для преследования, что обеспечили заговорщикам благость, честь и награды, которые только может предложить двор? Добавьте к любому иному преступлению порок низкопоклонства («foedum crimem servitutis»), и оно тут же превратится в добродетельное дело, став объектом наград и почестей. А потому, когда я думаю о методах заговорщиков, с помощью которых они раздают награды и наказания, я неизбежно заключаю, что господин Уилкс преследуется не за то, что было сделано и другими – и за что лично их наградили, – но за то, чем он отличается от них: что его преследуют за его моральные позиции, смешанные с его пороками, за его бескомпромиссную прямоту, за его непоколебимое, неутомимое и рьяное сопротивление гнету.

А потому тут не одного человека надо было наказывать и не только его ошибки осуждать. Оппозиция власти должна была отметиться хоть каким-то видом публичной опалы. Популярность, которая из такой оппозиции должна вырастать, должна была предстать неспособной к ее защите. Те качества, которые двор хотел видеть в людях, должны были полагать каждую провинность перед ним неискупимой, а каждую ошибку – неисправимой. Качества же, благодаря которым двор пришел к власти, должны были оправдывать и освящать все. Тот, кто обеспечил себе почетное место в Палате общин, должен позаботиться о том, как именно он сможет рискнуть и сохранить свой демократизм. Иначе ему придется вспомнить старую максиму: «Breves et infaustos populi Romani amores». А потому, если стремление быть популярным приводит к большим опасностям, нежели низкопоклонство, то принцип, которым живут и существуют всенародные выборы, обречен на исчезновение.

После таких вот примеров английскому народу следует подумать над тем, как именно будет формироваться Палата общин. Двор будет распоряжаться оказанием почестей, распределением должностей, размерами зарплат, будет контролировать все виды личных радостей, связанных с алчностью или тщеславием, и, что важнее для большинства господ, распространять свое влияние на всю страну благодаря оказанию всевозможных мелких услуг. С другой стороны, давайте представим себе человека, никак не связанного с двором – враждебного созданной им системе управления. Без должности, жалования и титула, без карьеры – клерикальной, гражданской, армейской, флотской – у него самого, его детей и родственников. Впустую будет его город ожидать от него распределения должностей или средств для мэрских детей, старшин и местных депутатов. Все они – на стороне его соперника от партии двора. В то время как этот самый соперник может бесконечно источать щедроты и любезности и даже проявлять гражданские чувства. Он может освобождать от налогов. Может предоставлять торговые льготы. Может освобождать от наказаний. Он может оказать тысячу личных услуг и защитить от тысячи зол. Будучи предателем интересов королевства, для своего городка он может быть благотворителем, патроном, отцом и ангелом-хранителем. Бедному независимому кандидату нечего предложить, кроме резкого отказа, жалкого оправдания или унылой репрезентации безнадежных интересов. Кроме как с помощью личной репутации, в которой его легко может превзойти соперник от партии двора, он не может продемонстрировать ничего хорошего или заполучить хотя бы одного сторонника. А если попадет в Палату, то окажется среди жалкого меньшинства. Когда он говорит, его никто не слушает. Куча голосящих креатур всем объяснят, что единственной его целью является получение мягкого кресла. И если он не обладает талантом красноречия – а это так для большинства мудрых и толковых людей в Палате, – то он окажется открыт для всех указанных проблем, не имея под рукой того «éclat», которое дает любое качественное применение красноречия. Разве можем мы придумать более обескураживающую задачу? Лишиться и без того жалкой награды популярности. Именно по причине чрезмерной защиты общественных интересов стать для большинства Палаты общин и к их удовольствию вне закона, при этом не только потеряв избирательное право, но и пережив все формы личного позора. Если такое случится, то жители этого королевства могут быть уверены: служить их интересам – честно и преданно – не будет никто. Такого не в состоянии – и не должен – выдержать ни один человек. А кто думает иначе, тот сам виноват. Власть народа в границах закона сама должна быть способна защитить каждого своего представителя, дабы тот качественно исполнял свой долг, иначе ничего сделать будет невозможно. Палата общин никогда не сможет контролировать остальные части государства, если она не контролирует саму себя и если ее члены не располагают правом выбора, которое сама Палата у них отнять не в состоянии. Если же они готовы терпеть власть волюнтаристского исключения членов Палаты, то значит, что они уже извратили всю власть, какая только у нее есть. И я не могу назвать эту процедуру противозаконной. Но она должна быть таковой, ибо подобной властью не может законно обладать ни один государственный институт.

Власть, на которую они претендуют – власть лишать членства в Палате – не была бы свободна от справедливых требований правосудия, если бы они не утвердили свой главный принцип, согласно которому ничто, кроме их собственного выбора, не может влиять на их действия. Ни один из их сообщников никогда не усомнился в качестве или уровне того преступления, на основании которого Палата общин будет исключать своих членов, ни в самой процедуре исключения, ни в ее доказательной базе. А ведь прямым следствием таких изменений будет то, что пассивное избирательное право определенного человека, на котором все и держится, будет потеряно из-за обвинения, которого никто не слышал, подтвержденного доказательством, не имеющим никакого легального статуса. Это настолько противно всему нашему строю, что я осмелюсь сказать: даже самое тривиальное право, на которое претендует подданный нашего королевства, никогда не было и не может быть отнято таким вот образом.

Данная попытка узурпации власти основана на следующем доказательном методе. Мы, мол, не пишем законов. Нет, нам такая власть ни к чему. Мы лишь утверждаем законы. А так как мы судьи компетентные и верховные, то, что мы утверждаем в качестве закона, становится таковым, даже если и не было им ранее. Это доказательство подразумевает, что раз они отталкиваются не от своей юрисдикции, то и не управляют ею: их приговоры приобретают юридическую силу не из-за согласия с законами, наоборот: закон подгоняется под приговор, а сила этого приговора есть не более чем артикулированная воля самой Палаты. Волюнтаризм ведет, законность следует, такова теперь природа и суть законотворчества.

Эти притязания подкреплены серьезной теорией. Теорией, следствия которой были доведены до предела, а взрывоопасный принцип породил соответствующую практику. Дух логики пронизывает тут все. Избиратели Мидлсекса выбрали человека, которого Палата общин исключила. Вместо него Палата выбрала человека, которого избиратели Мидлсекса не выбирали. С помощью толкования законодательной власти по уже указанному принципу они объявили, что в данном конкретном случае подлинный дух государства отражало меньшинство. И его, при таких же обстоятельствах, может отражать любое иное меньшинство.

Толкование закона, идущее против духа тех привилегий, которые он должен был поддерживать, – это опасное толкование. Для нас сущностно важно иметь реальное, bona fide представительство – а не представительство в форме, виде, отражении или функции закона. Избирательное право не сводится к своей форме, дабы соответствовать какому-то методу или правилу технического обоснования, это не принцип, который может заменить Тита или Мэвия, Джона Доу или Ричарда Роу на месте избранника – не принцип, который одинаково готов принять любого. Это право, смысл которого сводится к тому, чтобы дать народу определенного человека – и только его одного, которого народ знает, ценит, любит и которому доверяет своими голосами, отданными в действительности, а не благодаря какому-то там толкованию. Это право является частью их собственной способности к вынесению суждений и проявлению чувств, а не ens rationis и творением закона. Ну не могут схемы, подменяющие реальное голосование, хоть как-то отвечать задаче народной репрезентации.

Знаю, суды и раньше давали натянутые трактовки законов. Таковой является виндикация по нормам общего права. Толкование, которое в данном случае дает тем, о ком мы говорим – ради их же безопасности и права – ключника, зазывалу или подметальщика двора, или какую другую должность без смысла или цели, конечно же, является очевидным вымыслом. Однако королевство всегда шло на подобные уступки, ибо дыра в старом Вестминстерском статуте, которая позволяла вступать в право бессрочного владения, была куда более полезной и логичной, нежели закон, который с ее помощью обходился. Но вот попытка превратить избирательное право в фарс и насмешку, как в случае с виндикацией – я надеюсь – будет иметь иную судьбу, ибо законы, давшие его, нам куда ближе и милее, в то время как дыра, его отнимающая, куда более ненавистна.

Правда, народу сказали, что власть волюнтаристского исключения из Палаты общин находится в руках людей, которым можно доверять, которые точно не станут использовать ее в своих целях. Но пока я не найду в этой аргументации нечто отличное от обычной защиты деспотизма, особого внимания обращать на нее я не буду. Народ доволен возможностью самостоятельно пользоваться своими правами и не потерпит никаких нападок на эти права со стороны Палаты общин. И он прав. Народ не должен вручать Палате общин возможность отнять свои избирательные права, ибо государственное устройство, доверившее контроль над ними двум другим ветвям власти, не предоставляло его этой палате. Глупостью, подобающим наказанием за которую было бы рабство, – вот чем является вера в институт, которому не доверяют законы. Глупостью является и оказание Палате общин, нагло присвоившей самую жесткую и самую отвратительную часть законодательной власти, того уровня подчинения, который может получить только сам закон.

Когда Палата общин в попытке получить новые функции за счет других государственных институтов ради самих только общин перешла к серьезным мерам, пусть и несправедливо, зато, как минимум, естественно, что члены общин смотрят на это сквозь пальцы, ибо, в конце концов, Палата старалась ради нас. Но когда от нас требуют подчинения в противостоянии народа и его представителей, и все, что получили бы последние, было бы отнято именно у нас, то они принимают нас за детей, утверждая, будто являются нашими избранниками, нашей кровью и плотью, и что они бичуют нас – ради нашей же пользы. Само их желание иметь такую власть супротив закона показывает, что они ее не стоят. Что они точно будут ей злоупотреблять. Ибо все, у кого была неподконтрольная власть, ведущая к их собственной выгоде и величию, всегда ей злоупотребляли: и лично я не вижу ничего такого, что бы теоретически могло чудесным образом преодолеть воплощение этой максимы.

Но нам придется ослепнуть, дабы счесть данную проблему простым частным случаем столкновения Палаты общин и избирателей. Ибо подлинное столкновение происходит между избирателями нашего королевства и короной. Короной, управляющей Палатой общин. Какая разница, могут ли министры короны исключать неугодных с помощью утратившей свою независимость Палаты общин или с помощью Звездной палаты, или же с помощью зависимого от них суда королевской скамьи, если члены парламента хотя бы раз на деле уверуют в то, что в своей политической карьере они не зависят от народа, то они, без всяких оговорок, окажутся под влиянием двора.

Воистину, парламент не связанный с народом, как воздух необходим министрам, ранее потерявшим ту же самую связь. А потому те, кто знает, сколь серьезные трудности преодолело теневое правительство, и сколько выпало на долю правительства марионеточного в этом предприятии, поймет, какую невероятную важность имеет для всей новой схемы управления принцип волюнтаристского и личностного ограничения прав, введенный этими новыми «слугами короля».

А потому, когда Палата общин почувствовала себя вправе исключать собственных членов, для того, чтобы не допустить ее возвращения в подчинение народу, необходима была всего одна вещь: неограниченное финансирование, распоряжаться которым мог бы только двор.

Дабы воплотить план уподобления нашего двора дворам соседних государств, нужно было уничтожить те ассигнования доходов, которые направлены на ограничения собственности короны – как те законы, что были направленны на ограничение ее власти. За дело взялись, предложив парламенту покрыть долги цивильного листа. В 1769 году они составляли примерно 513 000 фунтов. Такие предложения выдвигались и раньше, но процедура осуществления прежних предложений совершенно не удовлетворяла текущей цели.

Когда корона обратилась к общинам за оплатой долгов по цивильному листу, само обращение должно было соответствовать как минимум одному из трех требований, а то и всем трем разом. Либо должно было утверждаться, что парламент перераспределил финансирование, предназначенное короне, на иные цели, либо что выделенные суммы были меньше назначенных парламентом и потому должны были быть дополнены, либо же что средства, необходимые для оплаты долга по цивильному листу, возросли из-за возрастания расходов. Во время правления королевы Анны корона оказалась в долгах. Причиной долгов парламент счел уменьшение и передачу части ее фондов и принял объективное решение (а таким оно и было) погасить их. И никого не волновало, что доходы, которые должно было предоставить для этой цели правительство, составляли более 580 000 фунтов в год. Ибо потом, когда их передали Георгу I, к ним добавили еще 120 000 фунтов, доведя общую сумму до 700 000 фунтов в год. Правда, тогда утверждалось – и в этом я не сомневаюсь, – что реальное финансирование годами не превышало 550 000 фунтов. Эти гигантские цифры тогда всех озаботили, да и сравнивать их можно только с теперешними. К парламенту обратились не за выплатой денег, а за предоставлением королеве возможности расплатиться с долгами, увеличив финансирование цивильного листа.

Дважды уплачивали долги по цивильному листу при правлении Георга I. Финансирование предоставлялось по той же схеме, что и при королеве Анне. Доходы цивильного листа были кредитованы для получения дополнительных средств и должны были быть выкуплены за получившуюся сумму.

Георг II получил дополнение к своему цивильному листу. Он должен был получать уже по 800 000 фунтов в год. Прошло девятнадцать лет и одно восстание, прежде чем он попросил парламент расплатиться по долгам цивильного листа. При этом за такие немалые растраты целиком и полностью несет ответственность указанное восстание. Однако же эти гигантские финансовые требования считались правительством временными.

За несколько лет до этого дефицит доходов цивильного листа стал главным, если не сказать единственным, основанием для финансового обращения к парламенту. Примерно тогда же доходы листа сильно упали. За все время правления Георга II средняя цифра доходов ни разу не достигала 800 000 фунтов.

Этот правитель занимал трон еще четырнадцать лет, и не только не было с его стороны никаких новых финансовых обращений, но так хорошо регулировались все его доходы и расходы, что даже несмотря на то, что многие члены двора были куда раскованнее и свободнее в тратах, нежели теперь, по его кончине на счетах осталось 170 000 фунтов, которые перешли на цивильный лист нынешнего монарха. Так что даже если бы новое правление началось бы с больших, чем обычно, трат, средств для дополнительных расходов оставалось более чем достаточно. В том факте, что фонды цивильного листа должны были увеличиваться при предыдущих двух монархах – и особенно при Георге I, – нет ничего удивительного. В год он получал всего 700 000 фунтов, если, конечно, получал все, ему полагающееся. Огромное и опасное недовольство самим существованием истеблишмента и наличие подстрекаемого из-за границы претендента на трон породили множество дополнительных расходов как дома, так и за рубежом. Тогда потребовалось немало сил и средств. Сейчас же трон устойчив как никогда.

Увеличить размеры финансирования для цивильного листа и при этом задолжать по нему без специального разрешения парламента было prima facie преступлением: сами по себе министры скорее должны были утаить его от парламента, а не привлекать к нему дополнительного внимания. И, конечно, сами себя они должны были подготовить для дебатов, которые могли бы опровергнуть предполагаемую вину. Однако давление Палаты общин теперь направлено отнюдь не на них.

С другой стороны, положение Палаты общин в качестве управляющего общественными средствами должно было бы заставить ее педантично заботиться обо всех государственных расходах и досконально исследовать каждую расходную статью.

Трата предполагает, что цель траты, причина, справедливая ее необходимость появляются до, а не после самого факта траты. Никто не платит вперед и лишь потом требует счет. Ибо так были бы потеряны главные – единственно действенные – способы получить полный и справедливый расчет. Но в государственных делах есть еще одна дополнительная причина заранее знать о любой грядущей трате. Ведь данная уловка, возможно, единственное средство бесконтрольного и расточительного использования государственных фондов. Счет после оплаты не имеет никакого смысла. Однако Палате общин показалось, что все это уже устарело. Ей казалось, что парламенту подобает сначала отдать требуемую двором сумму, а уж потом – в свободное время – проверить полученные счета.

Страна, следуя оценке своих министров, сочла 800 000 фунтов в год достаточными для поддержания достоинства короны. А когда министры обратились к парламенту, заявив, что этих средств мало и что они уже должны 500 000 фунтов, разве не логично было бы для парламента сначала спросить: как так получилось, что уже выделенных средств не хватает? Или было бы несправедливо узнать, когда именно администрация успела столько задолжать, несправедливо найти и, при необходимости, наказать растратчиков? Самостоятельно начать управлять лишними или чрезмерно раздутыми расходными статьями и в будущем купировать их появление? Но счета оказались делом любопытства, а не парламента. Те из них, что действительно соответствовали парламентским требованиям, были отвергнуты или отложены в долгий ящик. Всякая мысль о контроле над ними была отринута как проявление предосудительного недоверия по отношению к королевским министрам.

После того, как все основные счета были отвергнуты, все побочные были с радостью предоставлены.

А в процессе, с превеликой добротой, Палате было объяснено, что ни один из них она не увидит вплоть до следующей сессии, а некоторые – и того позже. Но чтобы окончательно закрепить прецедент оплаты до получения счетов и тем самым задать для Палаты новое правило, вытащили бога из машины – ни много ни мало, чудотворный парламентский закон. Утверждалось, что именно по этому закону при обращении короны к Палате последняя должна немедленно обратиться к комитету ассигнований, а уже там со всей тщательностью и степенностью рассматривать и подписывать счета. Вот и получалось, что Палата без отлагательств и без счетов обращалась к комитету, дабы тщательно и степенно рассмотреть то, чего не было и в помине. После такого блеска обычного и парламентского остроумия и шутки юмора, Палата и правда обратилась к комитету и щедрой рукой проголосовала за оплату счетов.

Во всем этом есть одно обстоятельство, мимо которого пройти никак нельзя. Оплата долга по цивильному листу защищалась теми же аргументами, что и оплата государственного долга, от уплат которого зависит авторитет государства. Его оплату объявили таким же делом чести и достоинства нашего общества, и после того, как были установлены расходы того, что зовется бюджетом, министры потребовали таких денег, словно только что освободили флот или казну от трат в 500 000 фунтов. Хотя на деле траты из и без того слабого бюджета, на которые никогда не соглашался парламент, сами навлекали новый долг. Но таково теперь всеобщее представление о кредитах и уплате долгов. Неудивительно, что все оборачивается таким вот образом.

Сама Палата не думала ни как уберечься от таких ошибок в будущем, ни как наказывать за уже совершенные. Мне и самому должно было прийти в голову, что министры могли бы, пока еще занимали свои должности, дать определенные гарантии – хотя это и не защитило бы общественные интересы в должной степени. Господин Пелэм дал такую гарантию и сдержал свое слово. Но никакими клещами нельзя было вытащить из наших министров хоть что-то, что напоминало бы обещание сдерживать расходы цивильного листа в рамках, заданных парламентом. На эту их сдержанность я смотрю как на открытое заявление о том, что они как раз таки сдерживаться и не собираются.

Но чтобы окончательно все прояснить, в тронной речи, поблагодарив парламент за столь легкое решение денежных проблем короны, министры заявили обеим палатам, что они постараются ограничить расходы правительства – и в каких же пределах, спросите вы? В тех, что предписаны законом? Ни разу: «в таких пределах, которые может себе позволить честь короны».

Тем самым они задали волюнтаристский стандарт для содержания короны, который парламент определил и ограничил стандартом закона. Они под предлогом непонятной и растяжимой идеи о «чести короны» сами себе дали разрешение на всяческого рода растраты и коррупцию. И этот волюнтаристский стандарт они не побоялись представить перед обеими палатами, в то время как жалкий и неработающий парламентский акт, определивший содержание короны в 800 000 фунтов и ограничивший его именно этой суммой, пополнил собой полк устаревших статутов, бессмысленно заполняющих библиотечные полки и не приносящих народу абсолютно никакой пользы.

После такого, думаю, не найдется дурака, который бы и вправду счел, что корона хоть как-то ограничена в ассигнованиях. Ибо если министерства по закону получают 800 000 фунтов, и если по закону же все дополнительные их долги должны оплачиваться до представления счета, то, думаю, можно смело заключить, что тут имеет место вариация дохода, не ограниченного ничем, кроме средств самой страны и умеренности двора, – то есть такого дохода, которым располагают абсолютные монархии Европы. Доход этот, как сказал во время дебатов один очень одаренный человек, приравнивается к неограниченной власти над средствами фонда погашения долгов. Его влияние на государственный долг этого королевства должно быть очевидно. Ибо бессмыслен этот фонд, обязанный быть опорой всему бюджету, если министры, прикрываясь цивильным листом, окажутся в состоянии через него оплачивать любые свои долги, проводя решения об их уплате сквозь комитет, который считает себя по закону обязанным покрывать эти долги, не опираясь ни на что, кроме факта их существования.

Пятьсот тысяч фунтов – большие деньги. Но они – ничто по сравнению с тем головокружительным принципом, руководствуясь которым, парламентарии одобрили выделение этой суммы, – принципом, который можно именовать плодовитой матерью еще сотни таких же голосований. Даже ущерб государственному долгу кажется не такой большой бедой в сравнении с ущербом общественной морали и крепости строя, нанесенным открытием бездонной бочки коррупции зафиксированным принципом оплаты долгов по цивильному листу постфактум. В случае если способность волюнтаристской отмены действия одного закона, а также необходимость оплачивать долг цивильного листа по другому закону, останутся незамеченными, то они приведут к такой практике кнута и пряника, что парламент сам станет наилучшим придатком и инструментом волюнтаристской власти, который только способен помылить человеческий ум. И это не прошло незамеченным. Между народом и его представителями начались конфликты. И основной их причиной является фракция двора.

В таких проблемах легко может запутаться даже самый мудрый человек, они могут вести в ступор даже самого смелого. Ибо, по большей части, все это в новинку. И предки тут нам ничем помочь не в состоянии. В лучшем случае мы можем следовать духу принятых ими ранее решений. Я стараюсь внимательно рассматривать общественные проблемы. Мотивы, по которым эти наблюдения публикуются, кажутся мне достойными. Но я не знаю, каким будет лучший план по их решению и будущему купированию. Мое дело – начать публичное обсуждение вопроса. Пусть над его решением подумают другие. Ведь и авторы медицинских трудов нередко крайне скрупулезно описывают истории тех болезней, лечение которых им неизвестно.

При поиске решения проблем парламента обычно первыми приходят идеи по сокращению сроков службы парламентариев и исключению всех или большинства чиновников, занимающих места в Палате общин. Сколь бы эффективными ни были эти средства – уверен, в текущих условиях они неприемлемы. Первым делом необходимо восстановить избирательное право. А что там потом надо менять в государственном устройстве – это вопрос, требующий глубокого и вдумчивого исследования.

Если бы я писал лишь для того, чтобы удовлетворять популярные вкусы, то я не постеснялся бы, как и все остальные, восхвалять решения известных теоретиков, которые, однако, даже их самые преданные сторонники не спешат воплощать на практике. Признаюсь, не верю я ни в трехлетний срок избрания парламентариев, ни в закон, регулирующий занятие мест в Палате общин. Что касается первого – может так случиться, что он скорее помешает, нежели поможет в достижении тех целей, ради которых задумывался. Не говоря уже про ужасные народные беспорядки, вызванные частыми выборами, – лично я боюсь каждые три года отправлять приличного человека воевать с казначейством. Понятно ведь, кто в этой борьбе проиграет. Каждый, кто внимательно следит за общественными делами, дабы основывать свои теории на опыте, знает, сколь непомерно велика власть министров в первой и последней сессии парламента, когда его члены либо еще, либо уже непрочно сидят в своих креслах. Опытные парламентарии, с которыми мне довелось беседовать, при обсуждении законов постоянно делали уступки двору из-за неизбежных и определяющих их судьбу выборов. Данную проблему, если причиной ее является все-таки текущее положение дел, едва ли возможно решить с помощью уменьшения срока службы парламентариев до трех лет, ибо до тех пор, пока влияние исполнительной власти на выборах не будет сведено к нулю, чем чаще будут переизбираться парламентарии, тем более зависимыми от власти они будут, тем чаще они будут вынуждены идти на поводу у ее интересов, ведясь на бесконечные ресурсы цивильного листа. Конечно, для уменьшения ее влияния на выборы можно и нужно принять определенные меры. И не важно, планируется ли увеличить или же уменьшить срок службы парламентариев. Ничто не справится с данной проблемой лучше, чем успешная попытка сделать предвыборную гонку и ее частые и крайне опасные столкновения независимыми сначала от денежных, а затем и от личностных аспектов. Так как я лишь выражаю свое мнение по данному вопросу, а не защищаю определенную позицию, надеюсь, что мне простят и следующее наблюдение. Я никогда не встречал серьезного политика, который бы считал сокращение срока парламентских полномочий средством улучшения нашего политического строя. Господа, которым близко дело народа, готовы в этом узреть следы коррупции. Но даже если мы допустим, что привычка разлагает разум, то придется признать, что с другой стороны она укрепляет его, предоставляя ему опыт. Слово опытных людей всегда будет обладать весом. Оно может противоречить рассуждениям менее опытных политиков, которые, обладая более чистыми помыслами, все же не в состоянии здраво оценить положение дел. Не говоря уже о вульгарной и свойственной молодым ошибке: каждого политика считать коррумпированным – считать его мнение по любому государственно важному вопросу результатом хищнического интереса.

Следующая любимая спасительная мера – закон, регулирующий занятие мест в парламенте. И в ее основе тот же принцип: вера большинства в безотказность законов и правил при решении общественных проблем. Будучи умеренно критичным – в отличие от чрезмерно уверенного большинства, – я скажу лишь, что и в данном случае надо крепко и хорошенько подумать. Нелегко предвидеть итоги исключения из парламента тех, кто занимает государственные должности в таких больших и важных институтах, как армия и флот. Возможно, было бы лучше, будь у них шкурный интерес в существовании нынешнего строя. Данный вопрос совершенно не походит на запрет занимать места в парламенте для офицеров, имеющих определенные источники доходов, или, возможно, на лишение младшего командного состава права голосовать на выборах. Первое правило касается очень малого количества людей, второе – незначительного. Но карьерный, профессиональный армейский и флотский интересы, разделяемые многими влиятельными, одаренными и богатыми людьми, и создали это королевство. Эти интересы должны иметь свое представительство, иначе может случиться так, что они вынуждены будут разрушить институты, в работе которых сами не принимают участия. В этом вопросе не надо мелочиться, но и не стоит думать, будто каждого хорошего человека нужно допускать до управления страной. Тут ведь есть множество серьезных проблем. Я их сейчас касаться не буду, ибо они не связаны с моей нынешней целью. Просто хочу продемонстрировать читателю сложности, сопровождающие всякие серьезные изменения в государственном строе. Дабы он увидел, что не дать могущественному двору оказывать влияние на парламент – если не лишить его этого могущества – мягко говоря, сложно. И, возможно, в том случае, если сделать этого цивилизованным путем не удастся, то необходимо пойти по куда более страшному и опасному пути. Хорошо подошли бы тут закулисные и подковерные методы. Наука уклоняться от прямых столкновений, и так неплохо развитая теперь, была бы доведена тогда до совершенства. Ведь немало мудрости состоит в понимании терпимого количества зла, иначе, в попытке сохранить чистоту в деградирующих обстоятельствах, вместо выжигания существующих порочных практик можно создать новые виды коррупции, скрывающие и защищающие прежние ее проявления. Без сомнения, в идеале ничто не должно влиять на решения члена парламента. Но из всех видов влияния, на мой взгляд, быть подконтрольным власти менее всего позорно тому, кто и так является ее представителем, к тому же стране так спокойнее. Я не стал бы указывать на открытое давление на парламентария посредством его государственной службы, пока не смог бы ограничить влияние контрактов, взносов, взяток и прочих коррупционных приемов, столь масштабно используемых двором, и которые будут использоваться до тех пор, пока на них будет спрос и предложение. Наше государственное устройство балансирует на вершине крутого холма, окруженного глубокими водами. Создание любого плана по реформированию столь сложно устроенного правления вкупе с еще более сложными обстоятельствами представляет собой огромную трудность, в преодолении которой разумный человек всегда будет сомневаться, осторожный – медлить, а честный – иметь совесть не обещать. Те, кто берется за дело, не подумав или не рассчитав собственных сил, не уважают ни других, ни себя. Таковы мои мысли, может и не обоснованные, зато честные и беспристрастные, открытые для обсуждения серьезными людьми, заботящимися о стране и понимающими, что может ей больше всего помочь, а что навредить.

И правда: в нашем теперешнем положении, при гигантских доходах, непомерном долге, сильных институтах, когда правительство само оказалось и банкиром, и торговцем, лично я не вижу иных способов сохранить в народных представителях стремление защищать общественный интерес, кроме как с помощью вмешательства массы самого народа, будь оно вызвано какими-то ужасными и безумными действиями и радикальными инновациями. Вот тогда народные представители не смогут плевать на закон и вводить волюнтаристское правление. Подобное народное вмешательство – дело не очень приятное. Но если бы такая практика была регламентирована законом, то к ней прибегали бы только в тех случаях, когда становилось бы ясно, что нет другой возможности защитить подлинные принципы этого строя.

В прошлом веке активнее всего занимались рассмотрением и исправлением ошибок монархии, в этом веке – ошибок парламента. Но исправлять ошибки парламента можно и не прибегая к его помощи, да и едва ли сам парламент может начать их исправлять. До тех пор, пока народ снова не будет уверен в правительстве, он должен особое внимание уделять поведению своих представителей. На народных и корпоративных сходах нужно устанавливать стандарты оценки их работы. Нужно постоянно и точно фиксировать, кто как голосовал по важным вопросам.

Это поможет. Поможет обнаружить тех, кто, безоговорочно поддерживая исполнительную власть, потерял уже всякое достоинство и уверенность в решении общественных проблем. Кто спутал лучших людей с худшими. Кто вместо того, чтобы укреплять и объединять государство, ослабляет и разрушает его. Даже тот, кто больше озабочен властью и порядком, нежели свободой его собственной страны, все равно собирается покончить с нынешним курсом безоговорочной поддержки двора. Ведь именно она является источником всех тех расстройств, страшась которых, он обращается к фракции, являющейся единственной их причиной, ибо именно она ослабляет стабильно действующую власть в государстве. Проблемы растут из-за его неразумных и нелепых усилий – а то вовсе лишь их имитации – эти проблемы разрешить.

Марионеточная администрация ни на что не способна, или, скорее, она создана ни на что не способной, дабы все видели ее второстепенность и потому не подчинялись ее указаниям. Но ведь никто не будет уважать законы, если презирает их защитников: а их будут презирать, так как нет у них власти, идущей от короны или от королевства. Никогда еще парламент так не поддерживал министров. Парламентская поддержка зависит от министерства – она не зависит ни от конкретного человека, ни от признания заслуг. Так стало ли правительство сильнее? Нет, оно слабеет день ото дня. Народный поток каждую минуту отрывает от него куски. Давайте будем учиться на опыте. Правительству нужна не наша поддержка, ему нужна реформа. Если исполнительная власть зависит от общественного мнения, то, конечно, она не на адамантовой скале стоит – но зато хотя бы стоит. А если она зависит от прихотей конкретных людей, то ее постоянно трясет, ведь у нее нет основания. Повторяю: кто поддерживает любую власть, подрывает государство. И вот почему. Интересы двора реализуются вне зависимости от качества власти: благородные ли там люди, безродные ли, мудрые или глупые, уважаемые или опозоренные. А потому двор не заинтересован ни в постоянном существовании какого-то института, ни в проведении долгосрочной политики. Ничто не мешает двору изливать свои капризы и чувства на слуг народа. Система управления открыта к перманентным потрясениям и переменам, основанным на принципах заговорщиков и их интригах. Нет ни стабильности, ни постоянства. А потому от такой службы бегут все приличные люди. Люди благородные и способные, полные духа, который и должен наполнять государственных деятелей в свободной стране, борясь против заговорщиков, желающих контролировать их действия и богатства – охотно пожертвуют и тем и другим ради своей страны. Они доверятся работающему парламенту, ибо тот будет реально работать. И им будет известно, что если сами они не сделали ничего плохого, то парламент поддержит их, в противном же случае они не смогут уберечься от его суда. Как бы ни было ужасно такое положение дел, оно все же почетно. Но когда всего за час одно и то же собрание безо всякой причины может самого уважаемого и высокопоставленного своего члена кинуть на растерзание волкам – такое положение дел не только опасно, но и позорно. Его будут одинаково сторониться все разумные и честные люди.

Таков результат разделения двора и администрации и разобщения политиков между собой. Первое уничтожило законность власти, второе сделало всякую оппозицию беззаконной власти невозможной. Нет, можно восстановить нормальное правление, если, конечно, приличные люди соберутся и твердо решат не подчиняться администрации до тех пор, пока кучка «людей короля», узурпировавшая и удерживающая власть, не будет разбита и рассеяна, а их труды не будут сравнены с землей. Теперешнее поведение политиков, поддерживающих получившийся живой труп законной власти, подчиняющихся ему или же с ним сотрудничающих, является маркером того, как будут относиться к любой следующей администрации. Всем ясно, что существование данной фракции несовместимо с общественным спокойствием и целями хорошего правления, а потому, если политики выступят против нее, то вскоре уже не смогут служить короне; если же они подчинятся ей, то утратят доверие страны. До тех пор, пока министры публично не отрекутся от нынешней системы управления государством, то что бы они ни говорили, можно быть уверенными: они куда больше стремятся получать зарплаты, чем исполнять свои обязанности. Если же они не отрекутся, то мы поймем, из какого теста они сделаны. Именно в таких вопросах избиратели и должны следить за поведением своих избранников. Избиратели должны одинаково воспринимать как голос парламентария, поданный в поддержку такой администрации, так и решение принять предложенную ему должность как активное, так и пассивное с ней согласие. Особо должны волновать избирателей знаменитые скептицизм и изменчивость мнений членов парламента. Ведь они служат одним из главных оснований той губительной системы управления, что разрушила все добродетельные, почетные и полезные связи в королевстве.

Заговорщики с большим успехом пропагандировали доктрину, прикрывающую все эти акты измены. И пока она продолжает одобряться, бессмысленно будет искать сильную оппозицию партии двора. Доктрина эта состоит в следующем: все политические связи по природе своей фракционны и как таковые должны быть разорваны и уничтожены. Формирование администрации должно быть основано только на личных качествах, оцениваемых самими заговорщиками, без привязки к партии или весу самих политиков. Такое решение было объявлено лично главой партии двора – эрлом Бутом – в речи от 1766 года против тогдашней администрации – единственной администрации, против которой он выступил публично.

И неудивительно, что такие вот люди выступают с такими вот заявлениями. Политики, враждебные всякому строю, всегда пытались приравнивать личные связи к политическим. Причина тому очевидна. Пока люди связаны друг с другом, им куда легче противостоять злодейским планам. Совместно люди не только могут обнаруживать такие заговоры, но и бороться с ними. Но когда они оторваны друг от друга, без организации, порядка или дисциплины, между ними нет ясной коммуникации, им трудно советоваться друг с другом и практически невозможно координировать свои действия. Если люди не знакомы с принципами друг друга, не знают способностей друг друга, не имеют выработанных совместными действиями привычек и предпочтений, то между ними не может существовать уверенности, дружбы, общего интереса. И потому они не могут единообразно, непоколебимо или эффективно совершать политические действия. Имея связи, даже самый жалкий человек получает часть функций и авторитета чего-то большего, нежели он сам. Вне связей даже величайший талант не способен трудиться на благо общества. Лишь самые тщеславные могут тешить себя мыслью, будто их личных, никем не поддерживаемых, отрывочных, беспорядочных усилий хватит для того, чтобы одолеть искусные планы и масштабные заговоры амбициозных граждан. Когда объединяются порочные люди, должны объединяться и добродетельные, иначе они – один за одним – падут бесславными жертвами односторонней борьбы.

Тому, кто верит в государство, мало быть просто хорошо к нему расположенным, мало никогда не делать зла, всегда голосовать сердцем и осуждать все, что вредит интересам страны. Такие безобидные и бездеятельные личности, занимающиеся защитой одних и изобличением других, совершенно не способны исполнять общественные обязанности. Ибо долг требует, он велит, чтобы правильные меры не только озвучивались, но и применялись, чтобы злодеяния не только выявлялись, но и пресекались. Когда политик перестает эффективно исполнять свой долг – он практически предает оказанное ему доверие. Человек, который всю жизнь поступал правильно, но старался все сделать так, чтобы ни одно его усилие ни к чему не привело, не может считаться разумным.

Меня не удивляет, что поведение большинства партий мотивировало мягких и порядочных людей не заводить каких-либо политических связей. Признаю, обзаводясь ими, люди часто становятся узкомыслящими, нетерпимыми и агрессивными, что они связывают идею общего блага со своими конкретными узкими партийными интересами. Но когда долг указывает на создание критической ситуации как необходимой, мы должны сделать все, чтобы уберечься от несомого ею зла, а не бежать, поджав хвост. Если крепость наполнена ядовитым воздухом, командующий гарнизоном должен защитить свое здоровье, но он также обязан остаться в ней. Каждая профессия, не исключая почетного солдатского дела или священных обязанностей слуги божьего, имеет свои недостатки. Но они не могут служить аргументом против ее существования. И уж тем более они не могут быть присущи каждому представителю этой профессии. Так же и с политическими связями: они необходимы для исполнения общественного долга, но иногда приводят к формированию фракций. Государства состоят из семей, свободные государства – еще и из партий, и можно смело добавить, что наши естественные отношения и кровные связи также могут коррумпировать по мере того, как партийные связи ослабляют те, что соединяют нас с нашей страной.

Некоторые законодатели дошли до того, что объявили отказ от следования партийным интересам государственной изменой. Не берусь сказать, не перегибают ли они палку собственного принципа. Одно ясно наверняка: лучшие патриоты величайших государств всегда выступали за наличие политических связей. «Idem sentire de republica» они считали основой для дружбы и привязанности. И мне неизвестен другой принцип, который формировал бы более крепкие, близкие, приятные, почетные и добродетельные связи, чем этот. Лучше других его воплощали римляне. Даже совместное руководство, бывшее результатом случайности, а не отбора, приводило к появлению связей, длившихся до самой смерти. Они именовались «necessitudo sortis» и считались священными. Разрыв любого рода гражданских связей считался проявлением невероятной низости. Весь народ был поделен на различные политические сообщества, которые в рамках государственной деятельности защищали свои собственные интересы. Ибо тогда не считалось зазорным любыми честными средствами добиваться господства собственных предпочтений. Этот мудрый народ был далек от представления, будто данные связи не сближают людей, не обязывают их, будто их можно просто разорвать при первом же несовпадении интересов. Римляне полагали, что честь отдельного человека является основанием общественного доверия, что дружба, в конечном счете, ведет к патриотизму, что человек, который в обычной жизни заботился о ком-то, помимо самого себя, придя в политику, будет защищать не только свои собственные интересы. Как удачно выразился один французский комик, никогда мы не будем – «plus sages que les sages» – мудрее мудрых людей прошлого. Они хотели, чтобы частные и гражданские добродетели не диссонировали друг с другом, взаимно подавляясь, но соединялись в гармонии, вырастали друг из друга, взаимно укрепляясь. В один из самых прекрасных периодов своего расцвета эта страна управлялась при помощи связей. Я имею в виду связи вигов при правлении королевы Анны. Один из высоко ценимых ими поэтов хвалил их за соблюдение этого принципа связей. Аддисон, знакомый с их чувствами, не стал бы превозносить их за то, чего бы сами они не ценили. Как и подобает поэту, он не мог одобрять в них того, чего не одобряло бы общественное мнение. Обращаясь к Британии, он произнес:

Не чудесам фортуны благодаря твои друзья растут, Не прихоти и подлости двора им помогают тут. Достоинство одно их поднимает ввысь, Ведь их вера и дружба друг с другом слились.

Те виги верили, что единственный надлежащий метод обретения власти, как говорит поэт, – это дружба и доказанная преданность. Тогда патриотизм не был еще кровавым идолом, требующим приносить себе в жертву детей, родителей, ближайших друзей и те добродетели, что исходят от личностных связей. Не было у них нынешней извращенной морали, дабы помыслить себе, что умеренность требует отказа от помощи друзьям или что беспристрастность нужно проявлять только за чужой счет. Они-то думали, что эффективные действия требуют совместных усилий, что совместные усилия требуют уверенности друг в друге и что этой уверенности нет там, где нет общих мнений, общих чувств и общих интересов.

Эти мудрые люди – я имею в виду лорда Сандерланда, лорда Годолфина, лорда Сомерса и лорда Марлборо – слишком сильно верили в указанные максимы, на основании которых и покоится сила общества, чтобы пугаться каких-то там юношеских мыслей. Они не боялись именования «клики» или того, что их решение быть вместе до конца может каким-нибудь карьеристом интерпретироваться как метод борьбы за должности.

Партия – это сообщество людей, объединившихся с целью защиты национальных интересов совместными усилиями на основании единого принципа, разделяемого всеми ее членами. Что до меня, то мне кажется невозможным поверить, будто каждый человек имеет свое собственное – отличное от других – представление о политике или полагает, что только его представление имеет смысл и что никто не готов идти на компромиссы ради дела. Определять подлинные цели правления – дело теоретической философии. Дело политики, являющейся практической философией, – найти соответствующие целям средства и успешно их применить. А потому каждая полезная связь поможет политикам честно попасть туда, где они смогут совместно привести в исполнение свои планы, воспользовавшись властью и авторитетом государства. А так как власть имеется только в определенных позициях, их долг – бороться за эти позиции. Никого не обвиняя, они обязаны все достижения приписывать собственной партии и ни в коем случае, следуя собственным планам, не принимать сторонних предложений, не поддаваться чужому руководству, контролю или сдерживанию, будучи должностными лицами или депутатами, со стороны тех, кто отрицает фундаментальные принципы их партии или же принципы, на которых покоятся все добропорядочные связи между людьми. Борьбу за власть, основанную на столь мужественных и честных максимах, легко отличить от хищнической и эгоистичной борьбы за мягкие кресла и большие жалования. Одна только манера поведения отличает таких людей от бесчисленной толпы самозванцев, сначала дурящих народ невыполнимыми обещаниями, а затем гневящими его непристойностями, противными его простой честности.

Тот факт, что максимы простых мудростей и простых моралей на первый взгляд не отличаются от указанных принципов, явно служит им на пользу. Ведь ими легко манипулировать. Они повсеместны словно медная монетка, и ценятся так же. Они одинаково подходят и высшим, и низшим качествам, и они, как минимум, одинаково применимы как для лучших людей, так и для худших. Отсюда и фразочка «не люди, а средства» и притягательность, которая многих увела прочь от благородных дел. Когда я вижу бесцельно и бессвязно действующего человека, вредящего себе так же, как предрассудки вредят целям любой партии, я не убеждаюсь в его правоте, но я готов поверить в его искренность. Я уважаю проявление добродетели вне зависимости от ситуации, даже когда ее сопровождает непристойная слабость. Я страшно хочу найти в этом человеке редкие и ценные качества, расточаемые им без всякой политической пользы. Но когда он ради личной выгоды уходит из своей партии, а утверждает, будто бы полагается на свое собственное суждение о доступных ему средствах и будто бы обязан следовать собственным решениям, а не решениям, принятым другими, – с его доводами невозможно спорить, его характер невозможно не узнать. Что думать о том, кто всегда оставался в партии, пока она была у власти, и вышел из нее, сразу как она эту власть потеряла? Разве это совпадение? Разве не великой случайностью было бы обратное: что человек вступил в партию именно тогда, когда она теряет власть или когда он получает должность? Когда люди обрубают свои связи, это заметно, и каждый разумный человек в состоянии понять суть такого рода действий. Оценка действий правительства – верная или неверная, – это не факт, а выражение мнения, о котором можно бесконечно спорить. Но то, насколько мнение человека верно вообще, оценить невозможно. А потому для политиков крайне удобно не прибегать к прямым действиям, чтобы не быть судимыми обычными судами, но обращаться к тайным трибуналам, где их любят или где, в крайнем случае, их просто пожурят.

Полагаю, читатель не хочет слышать про учения, отменяющие всякую оценку характера на основе поведения человека. А потому он извинит меня, если я проясню еще одно место, в котором под завесой тьмы и неясности скрывается бесчестие.

Дабы очернить политические связи, указанные политиканы утверждают, будто люди слепо следуют мнениям партии, даже если те противоречат их собственным убеждениям – вот уровень раболепства, о котором приличный человек и помыслить не может и который, как мне кажется, не навязывают никакие политические связи (за исключением фракции двора). Свободомыслящие люди иногда расходятся во мнениях. И все же большая часть политических действий связана или зависит от подчинения общим принципам правления, и человеку совсем должно не повезти, чтобы, попав в партию, он расходился с ней во мнениях в девяти случаев из десяти. Если основные принципы партии ему чужды, что автоматически означает и чуждость их исполнения, то ему следовало бы с самого начала выбирать какую-нибудь другую партию, близкую его собственным представлениям. Если же проблема по природе своей сомнительна или по большей части не важна, умеренность, присущая каждому отдельно, и (несмотря на утверждение дворовых моралистов) пристрастие, присущее хорошей дружбе, часто будут порождать согласие в общих действиях. Потому, как правило, раздоры будут возникать редко и станут всего лишь проявлением свободы, не нарушающей общего согласия или совместных действий. А ведь даже для величайшего единства и прочности связей только это и нужно. Но вот как люди могут действовать, не имея вообще никаких связей, – для меня загадка. Из чего они должны быть выкованы, как должен сложиться их характер: кто может годами сидеть в парламенте вместе с пятьюстами пятьюдесятью согражданами, посреди бури бьющих чрез край страстей, сломанных копий, судеб и личностей, при рассмотрении столь серьезных вопросов, при обсуждении столь обширных и глубоких интересов, не видя людей, чей настрой, поведение или позиция не были бы ему близки, кому он не захотел бы помочь и от кого не захотел бы получить помощи в любом виде?

Вспоминается старый афоризм: «человек, живущий вне общества, должен быть либо ангелом, либо дьяволом». Так что, если я увижу в теперешних наших «отшельниках» ангельскую чистоту, силу и милосердие, придется признать, что они ангелы. А пока давайте-ка будем людьми. Хватит и того, чтобы быть хорошими людьми. А потому мы должны с особой тщательностью культивировать – взращивать в себе до предела – все благие и благородные чувства, свойственные нашей природе. Заставить положительные в личной жизни черты характера служить и помогать государственному делу, быть патриотами, не забывая, что мы – благородные люди. Любить друзей и ненавидеть врагов. Но и те, и другие должны быть сильными и избранными: одни – кроткими, другие непоколебимыми. Подправлять наши принципы в соответствии с нашим долгом и нашим положением. До конца верить в то, что добродетель, мешающая делу, – не добродетель вовсе, и что лучше ошибаться, пытаясь чего-то достичь, чем жить, ничего не делая. Занятие политикой требует силы и энергичности. И одинаково презирает свой долг и тот, кто спит в карауле, и тот, кто перебегает к врагу.

Однако всему свое время. Разные проблемы требуют различной степени усилий от честных людей, но периодически возникают и серьезные. И я уверен, что перед нами как раз такой случай. Люди увидят необходимость честно объединиться, но как бы ни было для этого слишком поздно. А когда они наконец объединятся, то навредят сами себе и стране не помогут. Тогда стремление к такому союзу поможет им защитить законы, имея их на своей стороне, но вскоре они могут обнаружить, что нужно не советоваться, а сговариваться. Закон, который они защищают, может оказаться орудием в руках их злейших врагов. И в итоге, они окажутся перед ужасной альтернативой – рабство или смута, о которой ни один приличный человек не может думать без содрогания, – альтернативой, принять какую-либо сторону в которой с чистой совестью попросту невозможно. А потому нашей первой задачей будет сделать все, чтобы не допустить такой ситуации, когда придется брать на себя грех. Чем раньше мы начнем действовать, тем больше шансов избежать потом бессмысленного насилия. Пока еще мы действуем открыто. План противников общественного спокойствия провалился – он не уничтожил нас.

Если читатель верит, что фракция, которую я описал, существует – фракция, правящая в соответствии с личными предпочтениями членов двора вместо того, чтобы править в соответствии с духом народа. Верит, что эта фракция, стремясь подорвать основания нашей свободы (по крайней мере, пока что), ослабляет исполнительную власть, уничтожая наш международный престиж и сея внутреннюю смуту. Он поверит также, что единственным средством против этой фракции может быть только крепкое объединение политиков, поддерживаемое основной массой народа. Народ увидит необходимость политикам снова начать ориентироваться на общественное мнение, необходимость вернуть государство к его изначальным принципам. Но прежде всего он попытается не дать Палате общин превратиться в нечто противное ее характеру. Ради ее же блага он попытается не дать ей стать зависимой от других, но сделать ее зависимой от себя самого, насколько это вообще возможно. Для Палаты общин «свобода» и есть служение народу (подобно подчинению Божественному закону). Ибо если Палата однажды перестанет следовать этому естественному, рациональному и либеральному принципу служения, презрев единственное основание собственной власти, она должна будет искать поддержки в никчемной и неестественной зависимости от чего-то иного. Когда же посредством наличия связей с собственными избирателями будет восстановлено изначальное достоинство Палаты, она начнет лишаться этой зависимости, с презрением отбросив все ложные знаки законной власти, которые ее позорили. Тогда она вернется к своей прежней задаче контроля. И не потерпит того зла, что давит страну, – людей без поддержки, без сторонников, без связей, без доверия, управляющих всеми ветвями власти.

Когда она сама усвоит этот урок, она сможет преподать его двору, а именно: подлинный интерес правителя состоит в том, чтобы иметь всего одну администрацию, и что составлена она должна быть из людей, поддерживаемых страной, а не мнением фаворитов. Именно такие люди будут верно и преданно служить суверену, ибо тот факт, что он избрал их, основываясь на указанных принципах, будет доказательством их добродетели. И они будут служить ему эффективно, ибо к силе исполнительной власти они прибавят вес общественного мнения. Они будут служить своему королю с достоинством, ведь никогда не смешают его имя собственными частными ошибками. Вот так – плюс-минус человеческий фактор – должны вести себя министерства, отчитывающиеся перед Палатой общин, которая, в свою очередь, отчитывается перед избирателями. Но если победят другие представления о работе власти, то проблемы будут расти. Расти до тех пор, пока не выльются в ужасы гражданской смуты или пока не обретут свой вечный покой в деспотизме.

Замечания о политике союзников по отношению к Франции (1793)

Так как, насколько я понимаю, предложенный манифест должен объяснить всему миру общий замысел плана по контролю над великим королевством и посредством этого контроля, возможно, навсегда определить судьбу Европы, то его следует обдумать как можно серьезнее, учтя время его создания, положение тех, кому он адресован, и его предмет.

Что касается времени (по моему скромному мнению), то я сомневаюсь, не слишком ли уже сейчас не подходящее время для любого манифеста о будущей французской власти – и вот почему: сейчас (во время нашего решающего наступления) Франция находится в состоянии хаоса и разрухи. А такого рода манифесты обычно выпускают, когда армия суверена вторгается на чужую землю и, заставляя признать себя властью, угрожает тем, кого хочет напугать, и обещает тем, кого хочет переманить на свою сторону.

Что касается возможных наших сторонников, то после тулонских событий нет сомнений в том, что создаваемая нами партия обязана четко заявить, что в основе этого государства должна находиться королевская власть.

Что же касается угроз, то, как мне кажется, ничто не может унизить суверена в глазах общества больше и превратить его поражения в позор быстрее, чем угрозы, произнесенные в решающий момент. А потому второй манифест герцога Брауншвейгского был опубликован в самое неподходящее время. Однако хотя угрозы, выраженные в его манифесте, и были несвоевременны, они были верны. Необходимо было предотвратить грядущие преступления и нависшие беды. Но ныне все то, что могли бы предотвратить угрозы, уже свершилось. Пришло время наказывать и мстить – и пусть никто этого не забывает! Однако наказание обидчиков не будет менее тяжелым или менее примерным оттого, что мы не станем бросаться угрозами, не имея еще возможности их исполнить. С другой стороны, замолчать те ужасные преступления, что вершились во Франции, не показывая стремления отомстить, значило бы автоматически их одобрить, тем самым став соучастниками этих гнусностей, которые невозможно повторить и о которых нельзя думать без содрогания. Как по мне, то пока что единственным правильным шагом было бы полное молчание.

Вторая половина манифестов, как правило, состоит из обещаний тем, кто согласится содействовать воплощению наших планов. Обещания эти по большей части – если не целиком – зависят от способности обещающего держать слово. То, что обещания эти даются в сложные времена, не добавляет достоинства обещающему и не делает его посулы более желанными. Вряд ли кто-либо захотел бы склонять забитых людей к восстанию против безжалостной тирании, не имея реальной возможности их защитить.

А потому (как я и сказал) сейчас для подобного рода манифестов не самое подходящее время из-за не самого лучшего положения наших дел. Однако я пишу это в быстро меняющейся ситуации, и то, что кажется ошибкой сегодня, завтра может оказаться крайне уместным ходом. Какая-нибудь серьезная военная победа может переломить ситуацию так, что у нас появится сила воплотить любые идеи, которые придут нам в голову.

Но относительно целей данного манифеста есть и еще одно важное замечание. Общественность и заинтересованные стороны будут приглядываться к положению обещающего, отражающемуся в его поведении так же, как и к его способности выполнять обещания.

Что касается этой страны как части международной коалиции: а мы вообще уверены в том, что нам поверят, когда мы заявим, что способны защитить тех, кто рискнет своими жизнями во имя восстановления французской монархии, если мир видит, что естественные, легитимные и легальные представители этой монархии – если таковые еще остались – вообще не упоминаются в официальных документах, что кого бы там из них ни продвигали – их права не были четко и ясно артикулированы, и что с ними никто не советовался по вопросам, представляющим их же витальные интересы? Наоборот, их забыли и презрели, так что они чуть не оказались на грани нищеты. На самом деле они такие же заключенные в Ханау, как и члены королевской семьи, запертые в башне Тампля. Что это (следуя здравому смыслу, который один только формирует мнения людские), как не узурпация французской короны под предлогом ее защиты?

Я также серьезно опасаюсь наличия других обстоятельств, которые могут ослабить действенность наших заявлений. Никакая вера в союзников не может преодолеть серьезные опасения в честности наших намерений при поддержке французской короны или поддержке подлинных принципов легитимного правления против якобинства, если каждому понятно, что два ведущих государственных института Франции, которые ныне подорваны и которые всегда должны служить этой монархии опорой, в лучшем случае рассматриваются только как субъекты благотворительной помощи, а в худшем если и используются, то используются как наемники; что они лишены всяких почетных обязанностей, брошены и ни во что не ставятся даже в том деле, которое должно быть их собственным, что с ними не считаются даже в вопросах судьбы их короля, страны, законов, религии и собственности. Кажется даже, что мы стыдимся их. Во всех наших действиях мы тщательно избегаем их участия. Думая о мирном договоре, мы не принимаем их в расчет в качестве двух главных институтов французского королевства. А коли так, то мы вынуждены признать тех дикарей, которые их изгнали, которые пошли войной против всей Европы, которые опозорили и выступили против человеческой природы, открыто отвергли Господа, что создал их, подлинными правителями Франции.

Сильно пугает меня и то, что нас вряд ли сочтут истинными сторонниками законной монархии супротив якобинства, если мы продолжим заключать и соблюдать с ними договоры об обмене пленными, в то время как роялисты, стоящие под нашими знаменами и поверившие в нашу борьбу против якобинцев, если вдруг оказываются в плену у этих дикарей, то попадают прямо к палачу даже без намека на попытку ответных действий с нашей стороны. Достаточно посмотреть на поведение прусского короля в сравнении с его манифестами годовалой давности. Достаточно взглянуть на сдачу Меца и Валансьена в ходе текущей военной кампании. Этими двумя поражениями роялисты были исключены из участия в действиях союзных держав. В Европе они оказались изгоями. Против них фактически отправили две армии. Одна из них (сдавшая Мец) почти одолела жителей Пуату, а другая (сдавшаяся при Валансьене) просто перебила людей, которых гнет и отчаяние заставили поднять восстание в Лионе – без сожаления вырезав несколько тысяч человек, разграбив местность и загнав их в дома, подвергнув этот прекрасный город опустошению в неслыханных ранее масштабах.

А потому становится ясным факт, опровергающий все наши декларации, а именно – что французских роялистов мы считаем лишь удобным инструментом временной борьбы с якобинцами, а этих варваров, убийц и атеистов считаем bona fide обладателями французской земли. Как минимум, кажется, что мы рассматриваем их как в качестве легального правительства de facto, если не de jure, сопротивление которому любым человеком, родившимся на территории страны, во имя короля может справедливо рассматриваться другими странами как измена родине.

Что до меня, то я бы лучше руку в огонь положил, чем пригласил бы изгнанников сражаться под своими знаменами, а затем при каждом поражении отдавал бы их на растерзание тем, кто считает их предателями, имея при этом захваченных в плен врагов, которых я мог бы умертвить ради защиты своих сторонников, тем самым защитив общекоролевскую честь. Но мы не даем даже таких гарантий тем, кого призываем поддержать наше дело. А без них – я полностью уверен – все заявления союзников (не сомневаюсь, супротив их истинных намерений) будут считаться лживыми смертельными ловушками.

Вот как соотносятся наши заявления и действия: пусть говорят, что хотят, наше поведение и только оно одно все всем прояснит. Подобные действия, предваренные подобными заявлениями, оставят монархию без монарха, а заодно и без представителей и доверенных им лиц. Они предполагают королевство без порядка и законов, землю без собственников и без преданных подданных, которые теперь неизбежно превратятся в повстанцев и предателей.

Дело установления правления крайне сложно для иностранных держав, выступающих его зачинщиками, хотя в качестве помощников и посредников они выступают довольно часто, что является благоразумным, человечным и достойным актом.

Первое, что мы должны сделать – если, конечно, мы не станем навязывать законы в качестве завоевателей, но выступим дружелюбными советчиками и помощниками в успокоении обезумевшей страны, – так это хорошо изучить состав, природу и характер ее населения, и, в частности, тех, кто уже обладает или должен будет обладать властью в этом государстве. Крайне важно знать, чем является и как существует то, что мы называем французским народом.

Далее надо будет подумать, кого мы используем для достижения наших целей, и какие принципы правления мы должны предложить.

Первый вопрос относительно народа таков: будем ли считать членов якобинских клубов, находящихся на территории Франции, представителями государства, формирующего французскую нацию, или же таковыми мы сочтем подлинных владельцев земель, изгнанных Революцией, и политические институты, например, местные парламенты, корпорации – знатных и незнатных людей – бальяжи, города и селения, священников и духовенство.

В этом нелегком вопросе очень важно, чтобы используемые нами понятия ясно отражали заложенные в них максимально четкие идеи, ибо понятно, что злоупотребление словом «народ» стало первой и главной причиной всех тех зол, излечить которые – войной и уговорами – ныне пытаются все государства Европы.

Если мы, как то прописано в любом законодательстве, сочтем действующую во Франции власть за народ, тогда выбора нет – придется признать республику. Но ведь мы уже сделали выбор в пользу монархии. А коли так, нам нужен король и подданные, да притом их права и привилегии должны поддерживаться на родине, ибо я не считаю, что королевское правительство может или должно регулироваться волей конфедерации иностранных держав.

А что до клики, находящейся у власти там теперь, то полагать, будто монархию могут поддерживать принципиальные ее враги, религию – открытые атеисты, порядок – якобинцы, собственность – проскрипционные комитеты, а законность – революционные трибуналы, значит быть настолько оптимистичным, насколько я позволить себе не могу. Лично я считаю, что они не могут быть легальной политической силой и что не с ними мы могли бы (если станем) создать новое французское правительство.

Ибо, как только мы приняли сторону монархии в этом королевстве, мы должны были также решить, кто будет там монархом, кто станет защитником слабых, как будет работать и существовать монарх и монархия. Если монарх будет выборным, то кто будет выбирать, а если наследственным, то в каком порядке. Кто будет заниматься изменением монархии, кто будет ограничивать ее власть в случае надобности, каков будет предел этих ограничений, а для их эффективности – кто будет их поддерживать или расширять, что будет субъектом, что поводом и обстоятельствами для их усиления. В конце концов, все это нужно четко прояснить, ибо, не сделав этого (особенно в вопросах владения землей и положения господствующего сословия), мы не сможем помешать закреплению власти якобинской республики (в виде 1790-91 годов) под названием «Démocratie Royale». Суть якобинства – не в наличии или отсутствии марионеточной монархии, а в «вере в равенство всех людей вне зависимости от их наследственного положения или рода, от их собственности, власти и формировании правительства из делегатов, избранных от определенного количества людей – в уничтожении или изъятии собственности, в подкупе государственных кредиторов или нищих с помощью собственности, изъятой то у одной части общества, то у другой, невзирая на право владения или собственности».

Надеюсь, не найдется глупцов, готовых поверить, будто французская монархия может существовать и иметь поддержку, не опираясь на принцип собственности – коллективной и частной, – или будто она может существовать в мире и безопасности, отбросив извечные сословные права и привилегии и уничтожив все свои древние законы и обычаи: политические, гражданские и религиозные, создав вместо них систему, якобы основанную на правах человека и абсолютном равенстве всех и каждого. А потому, пока мы четко не заявим, что поддерживаем восстановление прав собственности и права наследования королевской власти со всеми его ограничениями и условиями, кровь и деньги Европы будут литься ради установления во Франции власти якобинства. Нет сомнений в том, что Дантон и Робеспьер, Шометт и Барер, что Кондорсе, что Томас Пэйн, что Лафайет и бывший епископ Отёна – «аббат Грегор» со всякими Сийесами, Генриотами и Сантерами – сумей они сохранить все, что получили путем восстания и грабежа, были бы совершенно безразличны к тому, что самый несчастный из всех наследников, которого посредством сапожника – его учителя и защитника – они последовательно превращают в идиота или – что еще хуже – в самого злого варвара, продолжает обучаться в Тампле или в Тюильри, пока они и им подобные на самом деле правят королевством.

Нужно постоянно подчеркивать, что монархия и собственность во Франции должны сосуществовать, что они неотделимы друг от друга. Помыслить перманентное наследное правление в стране, где нет ничего наследного или перманентного в частных и институциональных аспектах, значит представить жуткую химеру, достойную воображения аббата Сийеса и его глупых отвратных приспешников, насилием захвативших власть 19 июля и 6 октября 1789 года и породивших монстра под именем «Démocratie Royale», или французская конституция.

Я уверен, что большинство мыслящих людей куда больше предпочли бы монолитную республику, в которой не было бы места королю, но которая бы обеспечивала сохранение собственности, жизни и личной свободы, собранной из разных частей «Démocratie Royale», основанной на нечестии, аморальности, мошенничестве, обмане честных людей и ложных правах человека – которая, как итог, лишилась целых классов аристократии, духовенства и земельных собственников, все отдав в руки жалкой кучки никому не известных искателей приключений, приведших за собой слепую и кровавую толпу «санкюлотов». Во главе, или скорее в хвосте этого строя находился жалкий павлин-марионетка, который вынужден был терпеть всякого рода оскорбления, пока его не отправили с этого презренного места в ужасное подземелье, а затем, ведомый палачом в собственной столице, сквозь аплодисменты подкупленной, неистовой, пьяной толпы, опустил голову на эшафот.

Вот она – французская конституция, или «Démocratie Royale». Вот что неизбежно опять возникнет во Франции, что точно повторится вновь, если короля заставят принять власть, оставив якобинцам (то есть тем, кто ниспроверг монархию и уничтожил собственность) возможность изменять первую и перераспределять вторую по собственному желанию, словно свою добычу. Под якобинцами я одинаково подразумеваю как бриссонтинцов, так и маратинцов, не различая их никоим образом. А иных партий в этой несчастной стране нет. Роялисты (не считая запертых в Пуату) изгнаны и разбиты. Что же до конституционистов или «Democrates Royaux» – да не было у них никогда даже жалкой толики власти, веса или авторитета, к тому же, даже если бы они и отличались от остальных преступников-атеистов (а основываясь на их действиях и принципах, я этого сказать не могу), они всегда были лишь инструментами в руках более решительных, одаренных и последовательных убийц. Можно насчитать несколько попыток поддержать химеру «Démocratie Royale»: первая была предпринята Лафайетом, последняя – Дюмурье, и они лишь доказывали, что у этого абсурдного проекта нет поддержки. Жирондисты под командованием Вимпфена и при Бордо пытались сопротивляться. Конституционисты – никогда, и ясно почему: они сами руководили восстанием. Все их принципы и схема правления были республиканскими, так что они и слова не могли сказать в поддержку бедного презираемого ими монарха, не говоря уже о том, чтобы сделать его главой исполнительной власти в своем новом государстве. Предателями они казались только для якобинцев, а отнюдь не для верных последователей монархии.

Обращаясь к Франции в попытке с ней договориться или хоть как-то взаимодействовать, мы же не к географической области обращаемся, а к моральной и политической сущности. Мне кажется, мы совершим большую ошибку, если сочтем, что на этой территории присутствуют организованные силы, которые будут готовы работать с нами на справедливых условиях ради восстановления монархии, будут готовы эти условия обсуждать и принять те из них, что покажутся им разумными, но одновременно спокойно подчинятся господствующей власти, если не получат в итоге того устройства, которое было бы им на руку.

Я вижу внутреннее положение Франции совершенно иным. Нет такой силы или партии. В отличие от группы в двадцать человек, (исключая, конечно, Пуату), я никогда не слышал, чтобы кто-то один обладал достаточной властью или влиянием, дабы отвечать даже за кого-то другого, не говоря уже и о самом малом округе страны или даже о самой малой группе солдат армии. Мы видим, что якобинцы любого могут арестовать как в собственной деревне, так и в собственном доме, и отправить в тюрьму без особых проблем – независимо от того, подозревается ли он в сочувствии роялизму, федерализму, модернатизму, демократическому монархизму или любой иной фракции, кои у них там появляются каждый час. И что еще более удивительно (и должно представляться невероятным тому, кто не верит в гений этой революции), даже самый заслуженный из их офицеров, от генералиссимуса до капрала, может быть арестован (прямо посреди военного лагеря, увешанный медалями за совершенные подвиги), связан по рукам и ногам, брошен в карету и отправлен в Париж на милость революционных трибуналов.

Как нет личной власти или личностного авторитета, так нет и объединений, будь то корпорации адвокатов или горожан. Собрание, именуемое учредительным, сразу уничтожило эти институты. Основные и второстепенные собрания, по собственным же правилам, должны были быть распущены после того, как достигли цели своего создания – избрания магистратов, к тому же им было запрещено действовать на основе корпоративной солидарности. Недолго просуществовавшие магистраты были практически полностью сняты еще до окончания своих сроков, а новые были навязаны народу без использования электорального церемониала. Эти магистраты, как и все институты исполнительной власти – от первого до последнего – в соответствии с приказом Национального конвента починены местным коллективным сообществам (именуемым якобинскими клубами): им под страхом смерти запрещено противиться воле этих клубов или пытаться их распустить. К тому же их подвергают постоянным проверкам, дабы уничтожить любой намек на то, что у них называется преступлением «модернатизма»; правда, действительно виновных в нем немного. Однако когда народ стал прибегать к защите у себе подобных, его лишили и этого последнего убежища.

Государство во Франции максимально примитивно. Оно состоит всего из двух составляющих: угнетателей и угнетаемых.

За первыми – вся государственная власть: вооруженные силы, налоги, частные и корпоративные проскрипции. Они нашли самые жалкие слои общества, купили их доверие и организовали из них янычарские полки для отъема собственности. И они никогда не дают остыть головам этих бедняг. Их все время пичкают новыми поводами для злобы, не говоря уже о присущем им почти физическом состоянии опьянения, протрезвление от которого они практически и не испытывают. Они заставили священников и народ отречься от веры, они подавили в них все гражданские, моральные, общественные или даже естественные и инстинктивные чувства, привычки и обычаи, сделали из них дикарей, дабы никто не смог вовлечь их в здравые и добродетельные союзы или склонить их хоть к какому-нибудь порядку.

За вторыми – угнетаемыми – стоит какая-то собственность, они – остатки ныне преследуемых землевладельцев, горожане и крестьяне. Именно потому, что они владеют собственностью – хотя незначительной – их крайне немного. В городах природа их занятости делает их слабыми и уязвимыми, в деревнях она ограничивает их добыванием пропитания с земли. Национальная гвардия полностью изменена и реформирована. Всякие подозрительные элементы в ней были жестко подавлены. Повсюду создаются комитеты бдительности и общественной безопасности, представляющие собой самые старые и дотошные институты инквизиции, куда более непреклонные, чем это можно было бы себе представить. Два человека не могут встретиться, не ставя под угрозу свою свободу и даже жизнь. Казнено какое-то невероятное количество людей, их собственность конфискована. В Париже и в большинстве других городов живут на одном хлебе, получить который можно только по карточкам, ежедневно выдаваемым новыми властителями. Тюрьмы полнятся людьми всех возрастов и полов. Есть основание полагать, что во Франции за различные преступления в тюрьмах сидит двадцать тысяч человек[5] – это большое число собственников для любого государства. Если глава семейства оказывает сопротивление или отказывается подчиняться властям, наказываются его жена и дети. Так, открывая свою истинную сущность – используя заложников, – формируют они войска, которые (выражаясь их же языком) массово отправляются на поле боя.

Нельзя забывать и про еще один их ресурс. Недавно они нашли способ сделать высшую власть вездесущей, чего не удавалось еще ни одному монарху.