Помоги проекту - поделись книгой:
– На восемь миль вокруг – ничего.
– Тогда… Я почти закончила пару спален на верхнем этаже сарая. Так что если захотите переночевать – место есть.
– Годится, – сказал Олунд.
Остальные согласились, кроме Нино, который не отрываясь смотрел на улей. Олунд понял, что мальчик не столько смотрит, сколько слушает. Когда Нино подошел к улью, послышалось тихое жужжание. В щели между досками было видно, как внутри вяло ползают пчелы.
– Это неопасно, – тихо пояснила Туйя. – Роились они три недели назад, когда я его тут застала. Аллергией он точно не страдает, учитывая, как его искусали.
Нино замер в полуметре от улья. Потом Олунду показалось, что слышит тихое гудение, похожее на то, что шло из улья. Все молчали, и вскоре в этой тишине стало можно различить мелодию, похожую на песню без слов.
Туйя шагнула к Олунду и зашептала, подтверждая его мысль:
– Он как будто поет с ними. В тот раз тоже напевал под жужжание, но потом его облепили пчелы. Я глазам не поверила. Хотя пчелы во время роения не опасны, они скорее жизнерадостны, но могут сильно покусать.
Дальше Туйя рассказала, что Нино за все время не проронил ни звука. Она пинцетом вынула жала, прижгла места укусов спиртом, а потом отвела мальчика на кухню и сделала ему несколько бутербродов.
– Отвернулась на минуту – а его как ветром сдуло. Я подумала, что он сбежал из какой-нибудь клиники, и позвонила в полицию.
Нино сел на траву и, все так же напевая, почесал плечо. Олунд знал, что под рукавом у него шрам размером с ноготь большого пальца. Врачи сочли, что это след от прививки, но Олунду и раньше случалось видеть огнестрельные ранения.
– Вечерняя Звезда стала Утренней Звездой. Стояли вместе, – произнес вдруг Нино и посмотрел на ясное небо. – Как мы. Всегда вдвоем, всегда вместе.
Потом он указал на гравийную дорогу, за которой темнел еловый лес.
– Я пришел оттуда, шел два дня и две ночи, спиной к Утренней Звезде.
“На север, – подумал Олунд. – Или на северо-запад”.
– Мне так много нужно тебе рассказать, – продолжал Нино, глядя на лес. – Белый улей, белая корова… Белая гора, белая церковь… Белая вода…
Олунд и раньше слышал, как он говорит о горах, но церковь – это что-то новое.
Нино растянулся на спине посреди травы, закрыл глаза и снова тихо загудел под аккомпанемент пятидесяти тысяч пчелиных крыльев.
“Вполне вероятно, что в будущем психиатры и врачи захотят покопаться у него в мозгах”, – подумал Олунд, и тут Оливия спросила, сняв вопрос у него с языка:
– Здесь есть церкви?
– Ближайшая в Линселле, – ответила Туйя. – Деревушка у реки.
– Река – в смысле, Юснан?
Туйя кивнула.
– Там довольно много порогов. Может, он это и имеет в виду, когда говорит про белую воду. А церковь в Линселле точно белая.
Через сорок пять минут они попрощались с Элисабет и более или менее удобно устроились в огромном сарае Туйи Хаммарстрём. На пятерых вышло три спальни, и Олунд поспешно предложил распределить комнаты: ему не хотелось ночевать в одних стенах с Оливией. Само самой разумелось, что надзиратель будет присматривать за Нино; в той же спальне предстояло ночевать и Луве, который уже обзавелся капиталом доверия со стороны мальчика. Сам Олунд с удовольствием согласился на последнюю, самую маленькую спальню.
Хотя она была не такой уж маленькой – примерно с половину его квартиры в Хорнстулле. От пола до конька не меньше четырех метров, как и в других помещениях на верхнем этаже сарая. Всей мебели – узкая кровать у окошка, еще не снабженного шторой. Олунд подозревал, что его ждет бессонная ночь в странном молочном свете: и не сумрак, и не рассвет. Солнце взойдет уже в три часа. Олунд сделал несколько попыток занавесить окно одеялом, затолкав его в щели между толстыми бревнами, из которых была сложена стена, но одеяло упорно падало, и он сдался.
Достав телефон, он установил будильник, отметив при этом, что приема нет. “И здесь будут жить семеро внуков Туйи”, – подумал он. Подростки с интернет-зависимостью и малыши, выросшие с айпадами в руках. Рация в машине тоже не ловила, а значит, они не смогут связаться с Жанетт и Шварцем, которые сейчас в Фалуне.
Олунд откинулся на подушку и посмотрел в окно. Лес казался синеватой стеной на фоне неба, которое очень скоро потемнеет, а потом снова начнет светлеть. Станет серого нефтяного оттенка. Над вершинами елей угадывались звезды. Нино говорил о Вечерней Звезде и Утренней Звезде. И то, и другое – названия Венеры. Может, он выбирался из леса, ориентируясь по звездам? В таком случае не исключено, что он тем же способом сумеет найти дорогу назад, к месту, из которого пришел.
Олдунд проснулся среди ночи. Он даже приблизительно не знал, сколько времени проспал.
На улице было странно тихо и светло почти как днем. По подоконнику бестолково ползала заблудившаяся пчела. Олунд выгнал ее, взял трубку и со вздохом посмотрел на экран. 2.32. Положив телефон, он краем глаза уловил за окном – внизу, под лесами – какое-то движение и подошел к окну.
По траве босиком, в футболке и трусах, кралась Оливия. Она огляделась и скорым шагом направилась к опушке.
Олунд понял, зачем она вышла, но продолжал смотреть как зачарованный.
Поскольку водопровод в бывшем сарае пока не провели, Туйя для отправления естественных надобностей рекомендовала им прогулки в лес. Оливия остановилась в паре метров от улья и повернулась к елкам спиной. Стянув трусы до колен, она присела на корточки, и в траву ударила тонкая струйка.
Олунд хотел отвернуться, но не мог отвести взгляда от мягких складочек на обнаженных бедрах – бедрах, которые он гладил еще так недавно.
В ту ночь Оливия заснула, положив голову ему на живот. Олунд долго смотрел ей в лицо, размышляя, какие сны ей снятся.
Внезапно он понял, что не испытывает неловкости, глядя, как она мочится. Олунда охватило странное чувство принадлежности: словно она – тот человек, с которым он может быть самим собой.
Оливия подняла глаза и взглянула прямо на него. Улыбнулась краем рта, помахала ему.
Олунд не сумел заставить себя помахать в ответ. Он отодвинулся от окна, жалко прижался к стене и тихо выругался.
Через некоторое время Олунд собрался с силами и снова выглянул в окно. Оливия уже ушла, и он вернулся в постель.
Глядя в высокий потолок и слушая, как она легко поднимается по лестнице, Олунд подумал, что завтра первым же делом извинится перед ней.
А, да ладно.
Он закрыл глаза, решив подумать о чем-нибудь другом, что не мешало бы ему заснуть, но в коридоре снова послышались шаги. Олунд открыл глаза и посмотрел на дверь.
Шаги простучали мимо его комнаты. На этот раз точно не Оливия.
Услышав, как кто-то тяжело упал с лестницы, следователь Нильс Олунд вскочил с кровати.
Глава 56
Фалун
Бывшая окружная тюрьма в центре Фалуна в наше время превратилась в гостиницу и хостел на сто человек. Шварцу и Жанетт отвели последний свободный номер. Когда Шварц отпер внушительную дверь камеры, где им предстояло провести ночь, на улице уже начинало темнеть. Помещение оказалось тесным, с окошком, проделанным в дальней стене чуть не под потолком. Вид, открывавшийся за решеткой, до Жанетт с Шварцем созерцали сотни заключенных: тюрьма начала свою работу в 1849 году.
Шварц потряс стальной каркас старой двухъярусной кровати, выкрашенной в черный цвет.
– Вроде крепкая. Но у тебя-то обе ноги здоровые – наверное, спи лучше ты наверху.
Жанетт кивнула и поставила сумку. Свою Шварц придвинул к изножью двухъярусной кровати.
– Может, именно в этой камере сидел Свартенбрандт[13], – сказал он. – Он же именно в Фалуне сел в первый раз?
– Не исключено, – ответила Жанетт.
Последние несколько часов она по большей части молчала, и Шварц спрашивал себя, не произошло ли что-нибудь, о чем он не знает. Жанетт была более замкнутой и холодной, чем обычно.
– Смешно: два копа делят последнюю свободную камеру, – заметил Шварц, снова пытаясь подбодрить ее. В ответ Жанетт только глубоко вздохнула.
– Есть хочу – не могу, а бар еще открыт, – сказала она и вышла в коридор.
Шварц, не горевший желанием провести остаток вечера в порождающей клаустрофобию камере, взял костыли и попрыгал за ней.
Бар располагался в бывшем прогулочном дворике, обнесенном высокой стеной, на которую смотрело выкрашенное желтым каменное здание тюрьмы. После разгула на Мидсоммар в битком набитом баре царила беззаботная, снисходительная атмосфера. Рядом с уличным баром горела жаровня, а вдоль стены выстроилось несколько деревянных павильонов со столами, из которых только один был свободен.
Вскоре перед каждым уже стояло по бокалу пива и по тарелке с жареной колбасой и картошкой фри. Жанетт, утверждавшая, что умирает от голода, ела на удивление медленно и вяло.
– Ты устала, – заметил Шварц и положил нож и вилку на свою почти пустую тарелку.
На столе лежал исписанный Лолой Юнгстранд экземпляр “Жизни и смерти Стины”, и Жанетт пыталась одновременно листать его и есть. У Шварца тоже была с собой книжка Квидинга, но ему не читалось.
– Меня беспокоит, что там, где сейчас Олунд с Оливией, ни мобильные не ловят, ни рация, – с отсутствующим видом заметила Жанетт и закрыла книгу. – Непонятно, где они сейчас вообще.
– Новостей нет?
– Нет. А Квидинги, судя по тому, как перемещаются их телефоны, покинули остров и сейчас находятся на Кунгсхольмене, в “квартире на одну ночь”.
Жанетт отпила пива.
С пивом у них выходило совсем не так, как с едой. В бокале Жанетт осталась лишь пена на дне, а Шварц не выпил свое и наполовину.
– Почему ты мне сразу не сказала, хотя знала, что Владимир – брат Эрланда Маркстрёма? – спросил Шварц. – Я, наверное, выглядел в его глазах полным идиотом.
– Решила, что так будет лучше, – коротко ответила Жанетт.
Она огляделась и сделала знак одной из официанток, после чего поставила локти на стол, сцепила пальцы под подбородком и вполголоса заговорила.
– Покерфейс у тебя никакой, к тому же ты частенько сначала говоришь, а потом думаешь. Если бы Эрланд сообразил, что его брат под подозрением, он бы, чтобы его защитить, мог о чем-нибудь умолчать, а мне этого абсолютно не хочется.
Официантка подошла к их столику и спросила, что они хотят заказать.
– Бутылку красного? – Жанетт взглянула на Шварца.
Он кивнул, Жанетт попросила два бокала и счет. Официантка унесла пустую тарелку Шварца и почти нетронутую – Жанетт, и тут Жанетт впервые за много часов улыбнулась.
– Сейчас я расскажу тебе то, чего не знает никто, кроме пары старших коллег, – начала она. – Мне уже случалось ночевать в камере. Когда мне было девятнадцать. Угадай, почему?
Сквозь гул голосов до них донеслось хихиканье женщины, которая явно перебрала.
– Напилась? – предложил Шварц.
– Я этого не помню, но я, видимо, уснула в фонтане, не дойдя до дома, – сказала Жанетт, пока официантка ставила на стол бокалы.
Жанетт заправила волосы за ухо, попробовала и одобрила вино. Когда они расплатились, официантка снова оставила их одних.
– Не каждый день ты такие вещи рассказываешь, – заметил Шварц. – Обычно блюдешь тайну частной жизни.
В голубых глазах появилось резкое выражение.
– Я не из тех, кто все время говорит о себе, – сказала Жанетт. Шварц понял, что это камень в его огород.
– Ну, может, и нет, но если тебя о чем-нибудь спросить, на подробный ответ можно не надеяться.
– А ты когда-нибудь задавал мне вопросы посерьезнее, чем за какую футбольную команду я болею?
“Хаммарбю”, – подумал Шварц.
– Можешь сказать, как зовут хотя бы одного моего друга?
– Нет.
Жанетт рассмеялась.
– Ну, это как раз простительно, друзей-то у меня нет. – Она наклонила голову и испытующе посмотрела на Шварца. – А может, когда Оке свалил, я встречалась или встречаюсь с кем-нибудь?
Шварц припомнил, что Жанетт говорила про какого-то парня, но это было так давно, что он и повод забыл, не говоря уж об имени. Он покачал головой.
– Я скажу тебе почему. – Улыбка Жанетт из веселой стала циничной. – Мне надоело ошибаться, как ошибается большинство женщин: нам вечно кажется, что когда-нибудь мы сумеем постичь загадку мужского поведения. Когда они остаются одни, то либо играют в видеоигры, либо смотрят порно, они неверны и ленивы, а мы все придумываем им оправдания: то их матери избаловали, то их социофобское поведение объясняется их же глубоким внутренним миром, которого нам не понять. Тоже мне объяснение. А истина проста: мужчины действуют под влиянием минуты. Возбудились – хотят трахаться. А потом спать.
– А ты сейчас не обобщаешь? – спросил Шварц.
Жанетт поморщилась.
– Оке был великовозрастным ребенком, который не умел ни убраться, ни постирать, ни помыть посуду. Ясно же, что ему просто было удобно ехать на моем горбу. Когда мы встречались, я думала – какой он красивый, какой обаятельный, а он обманул меня, заставил думать, что ему нужно нечто большее, чем моя манда и мои деньги, но когда ему начала надоедать одна и та же манда каждый день, он свалил. – Жанетт вздохнула, опустила глаза и некоторое время вертела в пальцах бокал, не поднося его к губам.
– Предлагаю плюнуть на все это, вернуться в номер залечь спать, – сказал Шварц.
Жанетт кивнула, встала и задвинула стул.
Двадцать минут спустя Шварц лежал на нижней кровати и пытался читать книгу Квидинга. Жанетт ушла принимать душ в общей зоне: “удобства на этаже”. Свободного времени было не так много, и Шварц успел одолеть всего тридцать шесть страниц. Чтение начинало увлекать его, хотя эпизод, который он сейчас читал, вызывал у него чувство некоторой неловкости.
Квидинг весьма эмоционально живописал сцену секса между двумя шестнадцатилетними подростками, Стиной и Ингаром, и Шварц спрашивал себя, нормально ли писать о сексе между несовершеннолетними с такими подробностями. Хотя культурная элита вообще слегка с вывертом, подумал он, читая, как Стина и Ингар лежат голые на берегу озера после ночного купания.
Вот черт, подумал Шварц, чувствуя, что заливается румянцем. Сцена растянулась на пару страниц. Игры молодой пары были описаны самым поэтическим языком, и после второго полового акта Шварц шумно вздохнул.
Поделиться книгой: