Бумажные души

Охотник пробыл с ней весь вечер до глубокой ночи. Счастливый, как никогда, засыпал он у догорающего костра. А когда наутро увидел, что красавица исчезла, то заплакал.

Охотнику только и оставалось, что вернуться к семье. И по пути домой ему-таки выпало охотничье счастье! Сначала охотник подстрелил жирного рябчика, потом оленя, и когда он вернулся в деревню, там начался настоящий пир. А из кроличьей шкурки охотник сшил себе перчатки.

Вскоре все в деревне поняли, что с охотником неладно. Он сделался молчаливым, дичился других людей, перестал умываться, зарос бородой, грязь въелась в кожу. А еще охотник не снимал белых перчаток, даже когда спал.

Прошел год. С охотником становилось все хуже. Куда бы он ни пришел, он приносил с собой дурной затхлый запах; все боялись его – и односельчане, и его собственные жена и дети.

Однажды вечером охотник отправился в лес. Его видели многие, потому что в деревне был праздник. Пе, рассказывая мне эту сказку, соотносил праздник с временем года: то в деревне разжигали костры, отмечая Вальпургиеву ночь, то это был Мидсоммар, то зимняя ярмарка. Но какой бы праздник он ни выбрал, сказка всегда заканчивалась одинаково: охотник в белых перчатках из шкурки кролика спускался к опушке и встречал хульдру.

Охотнику показалось, что красавица взяла его за руку, и ногти ее были ярко-красного цвета. Потом она поцеловала его, и губы у нее были сладкими, будто ягоды. Красавица повела его в лес, и охотник понял, что ему наконец дозволено будет свернуться в ее объятиях и что отныне он будет жить долго и счастливо.

Но жена и дети охотника, да и все жители деревни, замерли в ужасе. Они-то видели, что охотник уходит в лес рука об руку с нагой женщиной с безумными глазами, коровьим хвостом и спиной из толстой жесткой коры.

Все поняли: охотник убил животное, принадлежавшее хульдре, и она никогда не простит ему, что он отнял у нее то, что было ей дорого.

* * *

Отец Ингара появляется ровно в девять. Я жду его на кухне. На мне голубое платье, в волосы я вплела желтые, как солнце, одуванчики, а на пояс повязала темно-зеленую шаль. Никогда еще я не одевалась так ярко.

Он окидывает меня внимательным взглядом, с головы до босых ног.

– Ты разоделась… Зачем тебе цветы в волосах?

– Сегодня Мидсоммар.

– Мы не отмечаем Мидсоммар, это языческий праздник. – Валле шагает через порог. – Чего ты хотела?

– Спуститься к озеру.

– Сегодня не время. Мы пойдем туда завтра.

– Не хочу ждать так долго, – говорю я. – Ты мне приснился сегодня… Я хочу тебя.

Отец Ингара не отвечает. Он в нерешительности смотрит на меня.

Я поднимаю платье, раздвигаю ноги и позволяю ему заглянуть в промежность.

– Смотри. Теперь видишь, как я тебя хочу?

Я начисто вымылась и смазала промежность душистым мятным маслом, от которого между ног горячо, а глаза у Валле начинают слезиться.

Он будет нетерпелив и, надеюсь, на многое не обратит внимания.

Этот дьявол, отец Ингара.

– Зачем идти на озеро, если здесь, кроме нас, никого нет? – Он мрачно улыбается и запирает дверь на засов. – Ложись на стол, покажи мне ее.

Он расстегивает рубашку и приближается. В штанах у него уже выпукло. А я вспоминаю пешню, которой он долбил лед зимой.

Я подчиняюсь ему, хотя все начинается не так, как я рассчитывала. Сажусь на стол, потом ложусь на спину и задираю платье до пояса.

Мне не хочется делать это дома, но придется.

Вскоре я уже чувствую, как царапается щетина, как язык то входит в меня, то выходит. Я сжимаю кулаки, стискиваю зубы.

Надо выдержать, дождаться, когда он затвердеет.

Чем крепче этот дьявол затвердеет, тем лучше.

Наконец я сжимаю ноги и отталкиваю его голову.

– Хочу взять его в руки, – говорю я, и по моей щеке катится слеза. – Прошу тебя, позволь мне взять его в руки прямо сейчас…

Я плачу непритворными слезами, но слезы мои – не от того, о чем он думает.

На губах у Валле непонятная улыбка. Я сдвигаюсь к краю стола, сажусь. Он нетерпеливо возится с ремнем и ширинкой и наконец спускает штаны до колен.

Отец Ингара стоит передо мной, восхищенный собственным телом. Я не хочу думать, но все-таки думаю об Ингаре: в своей любви к нему я не сомневалась. Я любила его, как дышала. И отца его я ненавижу так же, как дышу.

– Иди же ко мне, – говорю я.

Валле придвигается, и я беру его орган в руки. Он совсем не как у Ингара. Слишком большой для меня и, как всегда, весь в каких-то кисло-затхлых желтоватых чешуйках.

Я медленно двигаю рукой вперед-назад, я знаю, что ему очень-очень хорошо и что вскоре он, как всегда, закатит глаза, потом зажмурится и громко застонет.

– Можешь испустить, где хочешь, – говорю я.

Под узлом шали к моему животу плотно прилегает холодная сталь. Под тканью вырисовывается лезвие – оно совсем рядом с налившимся кровью, раздвоенным навершием его органа.

Я опустошу его, этого сатану, выпущу из него всю кровь до последней капли, а ошметки его мужской гордости брошу на кухонный пол.

Глава 54

Фалун

Под солнцем трещины в асфальте были не так заметны. Жанетт и Шварц сидели во дворике за фирмой Маркстрёма, за одним из столиков с лавками, какие ставят в парках и на школьных дворах. Жанетт провела пальцем по словам, которые кто-то давным-давно вырезал на дереве. “Backstreet boys сосут”, прочитала она. У входа обсуждали что-то двое криминалистов из полиции Даларны.

Именно из-за работы техников они с Шварцем не смогли допросить Эрланда Маркстрёма в его кабинете. Эрланд, осознавший, что его брата подозревают в двух убийствах и попытке похищения трехлетней девочки, сказал что-то полицейским и направился к ним. Несколько телефонных звонков доказали, что на время, когда были совершены оба преступления, у Эрланда имелось алиби. Интуиция не подвела Жанетт.

Брата Эрланда звали Маркстрём, он родился в Фалуне 14 ноября 1967 года.

Прописываясь в подпольном отеле на Кварнхольмене и собираясь похитить Клару Бундесон, он назвался Владимиром – именем, близким к его второму имени, Вальдемар.

Согласно общедоступной информации, Эрик “Владимир” Маркстрём не состоял в браке и не имел детей, о которых было бы известно; регистрация в реестре транспортных средств отсутствовала.

Эрланд сел напротив Жанетт и Шварца и кивнул на телефон Жанетт, лежавший на столе.

– Можно начинать.

Жанетт включила диктофон. Назвав время и место допроса, она попросила Эрланда поподробнее рассказать о брате, который был на два года старше его.

– Эрик всегда жил отшельником. Такого у него, например, никогда не было. – Он кивнул на мобильник Жанетт. – Да и городской вряд ли был. Эррки не любит людей, вот и с нами, семьей, общение, можно сказать, прекратил. За последние десять лет мы виделись считаные разы.

– Чтобы уточнить, для записи… Эррки – прозвище вашего брата, Эрика Маркстрёма?

Эрланд устало усмехнулся.

– Если хотите знать, я зову его Эррки, потому что его это бесит.

Жанетт кивнула.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Прошлой весной. Он объявился и сказал, что ему нужны деньги. Я дал ему перекрасить офис и собрать новые стеллажи на складе в обмен на несколько тысячных. Он работал здесь пару дней.

– Значит, ваш брат – одиночка. А какой он вообще человек?

Эрланд вздохнул.

– Ну… Говорю же, у нас с ним сейчас неважные отношения, хотя я его знал молодым, и он вряд ли сильно изменился… Интеллектуал. По крайней мере, хочет таким казаться. Когда мы росли, он много читал. Сложные вещи, Ницше и всякое такое. Левак до мозга костей.

– В каком смысле левак до мозга костей? – спросил Шварц.

Жанетт уловила в его голосе некоторое раздражение. Эрланд, видимо, тоже.

– Коммунистическая литература, – пояснил он, скрестив руки на груди. – Плюс вечные разговоры про безусловный базовый доход и прочую хрень, чтобы лежать на диване и ничего не делать. Эррки сомневался, что я руковожу фирмой, и презирал меня за то, что я зарабатываю деньги. Сам он никогда по-настоящему не работал. Я предлагал ему постоянное место, когда дела у фирмы шли хорошо, но он начал меня подкалывать, спросил, сколько его зарплата будет стоить компании в целом, с налогами и страхованием. Я сказал, что это почти вдвое больше, чем его предполагаемая месячная зарплата, и он предложил платить ему эту сумму наличными, прямо в карман. Понимаете? Он как все левые. Громкие слова, красивые теории, но как доходит до дела, выясняется, что все это просто лицемерие и двойная мораль.

– А те несколько тысяч, что вы дали ему за работу прошлой весной? – спросил Шварц. – С них вы налог заплатили?

Эрланд фыркнул и снова провел рукой по аккуратному пробору, словно проверяя, не растрепались ли волосы.

– Эррки дай волю, и люди будут жить в лесу, на подножном корму. Он еще подростком был, а уже рассуждал, что жить надо не в обществе потребления, а в единстве с природой. Но это он только изображает себя независимым человеком, а на деле паразитирует на других. Спросите отца с матерью, сколько они на него тратили все эти годы, а заодно спросите, кто платит за них в пансионате для престарелых. – И он постучал себя по груди указательным пальцем.

– Ясно, – сказала Жанетт. – Эрик – лицемерный паразит. Но он не подвергался наказаниям, и в полиции – ни в Стокгольме, ни здесь, в Фалуне – о нем до сих пор не знали. Как вы относитесь к тому, что его подозревают в убийстве и попытке похищения?

Эрланд вяло улыбнулся.

– Пытаюсь это осознать.

– Значат ли для вас что-нибудь такие имена: Лола Юнгстранд и Йонни Бундесон?

Эрланд помотал головой.

– Никогда не слышал.

– А Пера Квидинга знаете?

Он удивленно взглянул на Жанетт.

– В смысле – писателя?

– Его самого.

– Я, конечно, слышал о нем… – Эрланд наморщил лоб. – А почему вы спрашиваете? При чем тут он?

Шварц смотрел на Жанетт; по напряженному выражению его лица она поняла, что он согласен с Эрландом: вопрос прозвучал по-дурацки.

Шварц откашлялся.

– Как вы в случае необходимости связываетесь с братом, если у него даже телефона нет?

– Никак, – ответил Эрланд. – Если мы встречаемся, то только на его условиях.

Глава 55

Хаммарстрёммен

Ухабистая гравийная дорога уходила вглубь елового леса, огибала овраги, тянулась вдоль горных склонов. Минивэн, за рулем которого сидел Олунд, был приспособлен к таким условиям хуже пикапа Элисабет и уже начинал отставать. Главная проблема заключалась не в том, что местами дорога сужалась настолько, что ветки царапали борта машины; куда больше Олунда беспокоила подвеска: он опасался, что неровности дороги не пойдут на пользу ни амортизаторам, ни приводному валу.

Медленно вписываясь в поворот, изгибавшийся почти под прямым углом, он воображал себя на трассе в Вингокере, за рулем “сааба 99”, которому суждено было пасть смертью храбрых на народных гонках.

“Всему когда-нибудь бывает конец”, – подумал Олунд – и тут справа возник указатель. Белые буквы на синем фоне гласили: “Хаммарстрёммен”. Указатель, ведущий к частному дому, вполне успешно подражал государственному дорожному щиту.

Слева за лесом начинался луг с пожухлой травой, который метров через двести оканчивался возле хутора Туйи Хаммарстрём. Олунд увидел двухэтажный красный домик с белыми углами, выстроенный, наверное, лет сто назад, а то и больше. Пикап Элисабет стоял перед сараем в строительных лесах, который был раза в три больше дома. Когда они подъезжали, из сарая вышла немолодая женщина в рабочих штанах и цветастой косынке; она толкала перед собой тачку, нагруженную каким-то старьем. Женщина была маленькой и хрупкой, а тачка выглядела довольно тяжелой, но женщина без видимых усилий подкатила ее к стене, сняла рабочие перчатки и пожала Элисабет руку.

Часы на приборной доске показывали две минуты одиннадцатого. До захода солнца оставался час, но было еще светло, и Олунду это нравилось. “Заиметь бы здесь домик”, – подумал он, паркуясь рядом с пикапом. Ловить рыбу, гулять по лесу, сидеть на веранде с холодным пивом и наблюдать, как сумерки переходят в рассвет – вот это зрелище. И собаку неплохо бы завести.

Чарли высунул голову из окна пикапа, со стороны пассажирского сиденья. Улыбнувшись овчарке Элисабет, Олунд выключил зажигание, повернулся и посмотрел на Нино. Он никак не мог привыкнуть к новому имени мальчика, “Каспар” как будто въелось в голову.

Когда надзиратель откатил дверь, Нино встал и быстро вылез из машины. Туйя Хаммарстрём доставала снюс; жилистые руки казались непропорционально большими по сравнению с сухоньким телом, и Нино с любопытством смотрел на нее. Туйя сунула пакетик под губу и вытерла ладони о грязные рабочие штаны, после чего Элисабет стала знакомить ее с приехавшими.

Последним руку протянул Нино.

– Нино, – сказал он.

– Туйя… Может, помнишь меня?

Он кивнул.

– Туйя, пчелиная матка. Белый наряд и белый улей.

Олунду вспомнились объяснения Луве об афазии и проблемах с памятью. До того как Нино заговорил, Луве подозревал у мальчика избирательную немоту. А что, если и память у него избирательная? Если только такое бывает – “избирательная память”. Олунд пожалел, что так слабо разбирается в психологических терминах.

По дороге к дому Туйя стала рассказывать, что переделывает сарай в дом для своей дочери и ее семьи.

– Население Хаммерстрёммена увеличится с одного жителя до девяти. Совсем как в шестидесятые, когда в деревне занимались сельским хозяйством и хутор по ту сторону поля еще стоял.

Она остановилась на поросшем травой склоне за домом. Метрах в десяти от них, в тени двух яблонь, стоял белый деревянный улей.

– Кстати, вы нашли, где переночевать?

Элисабет покачала головой.