Помоги проекту - поделись книгой:
Почему нельзя просто сказать, что парень отлизал девушке и она кончила? Что потом она сделала ему минет, а в итоге они трахнули друг друга как следует? К чему тянуть резину с сотнями заковыристых описаний члена и влагалища?
Тем не менее Шварц мало-помалу увлекся, и как раз когда Стина с Ингаром, переплетясь, лежали на берегу и смотрели в звездное небо, щелкнул замок. Жанетт открыла тяжелую дверь камеры.
“Ну что за фигня!”, подумал Шварц, захлопнув книгу. Ему, однако, пришлось взбить одеяло, чтобы скрыть тот факт, что прочитанная фигня все-таки вызвала у него реакцию, смутившую его самого.
– В ванной чисто? – спросил он, когда Жанетт, в мешковатой пижаме и в тюрбане из полотенца, вошла в камеру.
– Да, все нормально. – Она развязала полотенце и повесила его на крючок рядом с дверью, после чего опустила штору-блэкаут.
Достав из сумки “Жизнь и смерть Стины”, Жанетт села на нижнюю кровать, в ногах у Шварца. Запели пружины. Шварцу стало слегка неловко, и он подтянул ноги.
– Прости меня за то, что я сегодня говорила и делала, – сказала Жанетт. – У меня сейчас голова не на месте, я последние дни сплю урывками… Иногда кажется, что мы вот-вот во всем разберемся, а потом мысли снова запутываются.
– Например?
Жанетт открыла страницу, исписанную рукой Лолы Юнгстранд, и перевернула книгу так, чтобы Шварцу тоже было видно. Он прочитал:
“7 мая 2001 г., стр. 14.
Спина Стины, стр. 76.
Картина на стр. 119”.
Жанетт указала на дату.
– Седьмое мая две тысячи первого года – это день рождения Мелиссы Юнгстранд, – пояснила она. – А если ты прочитаешь четырнадцатую страницу, то увидишь, что день рождения Мелиссы соответствует дню рождения Стины Квидинг, хотя, конечно, их и разделяют полторы сотни лет.
Она полистала книгу и стала читать:
– “Стина родилась седьмого мая тысяча восемьсот пятьдесят первого года в гарнизонном городке Евле; осенью того же года семья перебралась в Витваттнет. Переезд на север, в бесплодные глухие места чуть не накануне зимы кажется поступком безрассудным, но одному Богу известно, чем руководствовался Пе, принимая такое решение”.
Шварц на мгновение задумался.
– Пе – это как “Пер”?
Жанетт осторожно улыбнулась.
– В предисловии сказано, что отца звали Карл Петтер. Тоже Пе, да?
– “Спина Стины, страница семьдесят шестая”? Это о чем?
– Такие подробности разбросаны по всей книге, – объяснила Жанетт, открывая семьдесят шестую страницу. – В общем, у Стины в детстве была больная спина, потому что левая нога у нее была короче правой, и до подросткового возраста она носила что-то вроде примитивного супинатора. – Она помолчала. – А теперь посмотри, что Лола написала на полях…
Шварц наклонился вперед, и оба прочитали про себя:
“Доказательство: та же нога, что у Мелиссы. Детский сколиоз. Найти заключение педиатра. Мы собирались попробовать супинатор в январе”.
– Я еще не успела проверить, но предположим, что все сходится, – сказал Жанетт все с той же выжидательной улыбкой.
Зажужжал телефон: ей кто-то звонил.
– Это Эмилия… Сейчас включу громкую связь.
В камере зазвучал голос криминалистки:
– Слежка за телефонами Пера и Камиллы Квидинг показывает, что они покинули Кунгсхольмен, где ночевали, проехали по Четвертому шоссе на север и в настоящее время находятся в вип-зале Арланды.
– Спасибо, – сказал Жанетт. – Интересно, что они там делают.
“Что еще делать в Арланде, – подумал Шварц, – кроме как встречать кого-то, кто прилетел на самолете, или улетать куда-то самому”.
– Они собираются удрать, – сказал он.
Глава 57
Херьедален
В первый раз Олунд гнался за Нино несколько недель назад, в Васапарке и пешком. Нино тогда словно ветром унесло.
Вторая погоня происходила в туннеле между станциями “Медборгарплатсен” и “Слюссен” и продолжилась в переулках Гамла Стана. Закончилась она тем, что Олунд наконец изловил Нино, но не потому, что Олунд бегал быстрее, а потому, что Нино дал себя поймать.
“Маахинен”, – подумал Олунд, в третий раз преследуя лесного духа и понимая, что шансы поймать его невелики.
Добежав до опушки за усадьбой Туйи Хаммарстрём, он оглянулся. Надзиратель беспомощно топтался возле сарая – он упал с лестницы.
Олунд громко выругался: сухие ветки кустов, куда только что нырнул Нино, схватили его за рубашку. Хорошо все-таки, что он потратил несколько секунд на то, чтобы одеться. Нино бежал в одной только тонкой тюремной одежде и босиком, и даже если подошвы у него грубые, он все равно рисковал пораниться. Мелкие камешки, предательский подлесок и ранки на ногах могут затормозить кого угодно.
Олунд обогнул пару валунов и начал было подниматься по склону, как вдруг послышалось хлопанье крыльев: где-то взлетели птицы.
Звук донесся из-за гребня горы. Олунд не мог определить расстояние, но если птиц вспугнул Нино – значит, он где-то недалеко, и есть шанс его не упустить.
На самом гребне лес обрывался в овраг; там Олунд его и увидел. Нино легким шагом пробежал по мху, потом по камням, одним махом перепрыгнул ручей на дне оврага и принялся карабкаться на противоположный склон, поросший густым кустарником и ельником. Понаблюдав за ним всего несколько секунд, Олунд принял решение.
Преследовать Нино пешком и в одиночку бессмысленно. Лучше перехватить его у реки. Если он побежит именно туда.
Пер Квидинг
“Жизнь и смерть Стины”
Сегодня уже месяц с тех пор, как я писала тебе. Я написала неправду. Слова, сказанные вечером девятого марта, не были последней записью в дневнике.
Однако эта запись и вправду будет последней, потому что скоро все закончится.
В детстве Пе рассказал мне об императорских пингвинах, гнездящихся в Антарктиде, самом негостеприимном месте на земле. В лютый холод, в свирепые ветра множество птиц сбиваются вместе и высиживают яйца.
А если у императорского пингвина нет яйца, то птица высиживает камень.
Шестьдесят четыре дня пингвины пекутся об этом камне, как другие пекутся о яйцах. Иногда они засыпают камни снегом, чтобы те больше походили на белые яйца.
“Человек – как императорский пингвин, – сказал тогда Пе. – Мы хотим любой ценой быть членами общества, не отличаться от других, чтобы нас не отвергли”.
Он был прав. С того дня, как я впервые спустилась с твоим отцом к озерцу, я высиживаю ледяной белый камень, который никто, никто, никто не должен видеть.
Белый означает Невинность, но он также значит Смерть и Ничто.
“Для земли и неба годится лишь белый. Только белое убережет и поможет. Белое каждому воздает по заслугам. Две вещи белы: Невинность и Арсеникум”.
В конце книги, когда тебе предстоит умереть, палачи принимают решение казнить тебя в белом балахоне, а потом говорят:
Они называют тебя двусмысленным Ничто. Говорят, что ты ни мужчина, ни женщина и потому не можешь быть членом общества.
Вот
Но даже Ничто нуждается в имени.
И последним, что я напишу в своей жизни, будет твое имя, мой любимый Ингар Маркстрём.
Глава 58
Белая меланхолия
Иногда время изгибается дугой вокруг настоящего, оно, как свод, с которого можно спокойно смотреть на происходящее, потому что слова для описания события приходят одновременно с тем, как разворачивается это событие.
Я, Стина из Витваттнета, вплела в волосы желтые цветы, на мне небесно-голубое летнее платье, а вместо пояса повязана зеленая, как мох, шаль. Я сижу на краю деревянного стола, платье мое задрано до бедер. Передо мной отец Ингара, штаны спущены до щиколоток. Я крепко держу его орган в руке, потому что так хочет Валле. Я что есть сил сжимаю корень его ствола. Он вот-вот изольется.
Другая моя рука, правая, плотно обхватила рукоять из рога северного оленя. Ладонью я чувствую вырезанные на рукояти загадочные узоры древнего саамского ножа. Ножа, который Пе подарили в детстве и который остался таким острым, что рассекает помидор, если просто коснуться кожицы лезвием.
Я приучила руку к ножу в лесу, возле узловатого дерева с веткой, проросшей из пня. Левая рука крепко обхватила ветку в толстой шероховатой коре, правая сжимала нож, спрятанный у пояса; стремительное движение снизу вверх – и лезвие легко вошло на сантиметр, отсекло кусок коры. Передо мной зияла рана, полная липких белых щепок.
Я сжимаю орган Валле, как ветку, и жду, когда левая рука ощутит короткие, но сильные толчки. Когда они начинаются и отец Ингара придвигается, чтобы излиться на меня, нож взлетает стремительно, как тогда, возле узловатого дерева. Я едва успеваю заметить собственную руку. Сначала мне кажется, что нож распарывает пустой воздух.
Но человеческая плоть – не твердая сосновая древесина. Острое как бритва лезвие, не встречая сопротивления, рассекает тонкую кожу, налитую кровью плоть, вены и протоки, по которым извергается семя. Порез такой тонкий, что кровь появляется не сразу. Но вскоре она уже льется мне на сжатую руку и дальше, по запястью, и я поднимаю на него глаза.
Он тоже смотрит вверх, в потолок, и протяжно, словно от наслаждения, стонет. Я выпускаю его орган, и кровь вытекает, как вода, которая толчками выхлестывает из пробитой лунки.
Он опускает голову. Взгляд мертвый, как у гольца, которого он велел мне затоптать на озерном льду. Между дрожащих ног болтается темно-красный лоскут мяса в жалких сухожилиях.
Я отстраняюсь, сползаю по столу назад, не выпуская ножа из рук; несколько одуванчиков падают из моих волос на кухонный пол, светятся желтым в красной слякоти, и лишь тогда этот дьявол кричит; крик его обращен внутрь, он давится криком, крик режет ему горло, а глаза вдруг загораются отчаянным желанием жить.
Когда я ухожу, отец Ингара лежит на полу, прижав руки к низу живота. Во дворе я встречаю Асту и улыбаюсь ей, но она спешит пройти мимо. Увидев окровавленный нож у меня в руке и брызги на платье, она бледнеет.
Затем я забираю из их дома Видара, одной рукой подхватываю братишку, горячего от жара, и иду через весь двор к сараю. Там три бутыли керосина и большой коробок спичек. Я прошу Видара подождать.
– Не выходи, а то я тебя побью, – говорю я. Младший брат прячется за полкой, где стоят банки с вареньем, а я забираю керосин и закрываю дверь.
Стоит чудесный летний день; солнце – даже если ему этого и хочется – палит чересчур жарко. Сухая трава ломко шуршит, сухие стебли под босыми ногами как щепки. По лицу струится пот. Я выливаю на крыльцо соседского дома первую бутыль керосина.
Содержимое второй и третьей бутылей я расплескиваю в траве вокруг дома, где выросли мы с Видаром. Слышу плач Асты и редкие хрипы Валле. Они не замечают, что я зажигаю огонь: никто не кричит, не выбегает, даже когда языки пламени начинают трещать и стрелять в шумном танце на бревенчатых стенах. Тонкое платье прилипает к телу, и, хотя сейчас я чувствую себя получше, чем зимой, я все равно похожа на скелет.
Возвращаюсь в сарай, набиваю заплечный мешок едой и одеялами, кладу туда и саамский нож, вытерев с него кровь. Потом беру Видара за руку, и когда мы уже уходим со двора, из курятника доносится одинокое кудахтанье.
Из двух кур, переживших прошлой зимой нападение росомахи, осталась всего одна, и я решаю взять ее с собой. У курицы забавная походка. Она не ковыляет, как прочие куры, а мягко покачивает тельцем и крутит задиком, будто считает себя знатной дамой, поэтому я зову ее Мария-Антуанетта.
Курица останавливается в метре от меня, склоняет голову набок, пристально смотрит.
Глупая, думаю я и сердито смотрю в ответ.
Глупая, как я.
Красный гребешок на белой куриной голове пылает огнем, и даже бессмысленные глаза у нее красные. Какие могут быть думы в курином черепе?
Держа Видара за руку, а Марию-Антуанетту под мышкой, я иду по тропинке к заброшенной усадьбе. Единственное, что причиняет мне боль – это мысль о том, в какое отчаяние придет Пе, когда они вернутся из Даларны и обнаружат, что все уничтожено, а дети исчезли. А Эм, если вдруг будет плакать, пусть поплачет подольше, вспоминая, как она относилась ко мне.
Я думаю о Пе, и в глазах щиплет. Я погубила наш дом. Я сожгла его.
Мне кажется, что усадьба с прошлого раза покосилась еще больше. И дом, и скрюченная сосна во дворе из-за ветра клонятся на восток. Вдалеке слышен странный гул, за которым следует грохот. Наверное, на гору налетел северо-западный ветер, хотя там, где мы стоим, ветра нет.
Мария-Антуанетта бродит по заросшему травой двору и что-то клюет, а я подхожу к дому и открываю дверь. Она, как всегда, скрежещет по полу, да и вообще все как обычно: похожие на молнии трещины в кирпичной кладке, заколоченные окна.
Я пригибаюсь и делаю несколько шагов; потолок надо мной прогнулся. Даже кровать в дальнем конце выглядит как обычно. Одно изменилось с прошлого раза: теперь здесь невыносимо жарко.
– Иди ложись, – говорю я. На кухне я ставлю мешок на пол, достаю одеяло, и Видар тут же заползает в постель.
На полу рядом с печкой рассыпан пыльный хлам, среди которого есть и кочерга, довольно тяжелая. Я подцепляю ею доску, которой заколочено окно спальни. Дерево со скрипом поддается и выдирает из стены два ржавых гвоздя. В окне, выходящем на каменную ограду, зияет большая дыра, и дом наполняется свежим воздухом.
Земля у стены выглядит иначе: травы почти нет, только бурая земля.
Я иду посмотреть. Это место, где Ингар показал мне безвременник, Нагую деву, которая цветет осенью, а не весной, как другие цветы.
Тогда цветы были ярко-фиолетовыми, а теперь превратились в пучок вялых бледных стеблей с гниющими листьями.
У стены лежит большой камень. Его как будто принесли сюда, а на земле возле него почти ничего не растет. Наверное, кто-то вырыл здесь яму, а потом засыпал.
Вырывая ядовитые цветы с корнем, я размышляю: кто мог вырыть яму и когда? Может, весной, а может, прошлой осенью, еще до морозов.
Кто там, под землей? Черный человек?
После того, как Старейшины сожгли тело, они могли похоронить останки здесь, и если так, то, яму, наверное, выкопали прошлым летом.
Я возвращаюсь в дом и жгу цветы в печи. Листья, стебли, корни и твердые семенные коробочки, самые опасные. Закрывая дверцу, я нюхаю пальцы. От запаха у меня сводит желудок.
Та самая горькая нотка в теплом напитке, который Пе иногда дает мне перед сном. Интересно, Видару тоже давали его пить? Вряд ли. Во всяком случае, я не видела, чтобы Видару давали питье.
Ингар говорил, что яд Нагой Девы не слабее мышьяка и что кто-то наверняка посадил здесь цветы, потому что сами по себе они растут только далеко на юге.
Через пару дней солнце опускается за горизонт. Я стою на холме, на заброшенном поле, и смотрю на юг. В дальнем лесу поднимаются столбы дыма. Я спрашиваю себя, не принес ли ветер огонь из деревни. Может быть, Аста и Валле, мертвые, так и лежат в доме, ожидая встречи с сыном в ином мире.
Я думаю, что там Ингар отомстит им, своим отцу и матери, которые толкли в ступке ядовитые семена и тем в последние дни его земной жизни отдали его во власть демонов.
Поделиться книгой: