Помоги проекту - поделись книгой:
– То есть один человек на квадратный километр. И, естественно, большая часть района – это леса, болота и горы. Прямо на север отсюда, от Свега до Эстерсунда, лес тянется миль на двадцать, к северо-западу он еще гуще, и там горы местами довольно высокие. Выше границы леса, почти в километре над уровнем моря, огромные пространства, где даже в середине лета редко бывает теплее десяти градусов. На западе глухие места, до самой Норвегии.
– А дороги там нормальные? спросил Олунд.
– Летом тут передвигаться, конечно, проще, чем зимой, но насчет лесных дорог сказать трудно. С большими участками все в порядке, например, с Восемьдесят четвертым шоссе и трассами, которые ведут к горнолыжным курортам, но у остальных дорог состояние примерно как сельских районах Восточной Европы.
Элисабет провела пальцем по Е-84, на северо-запад от Свега, и остановилась у двух черных квадратов в конце узкого съезда.
– Здесь живет Туйя Хаммарстрём. Это старый хутор, вот этот большой прямоугольник, я думаю, сарай.
– А бывает, что если посмотреть на какой-то пейзаж, то воспоминания проснутся? – спросила Оливия.
Луве не сразу понял, что вопрос адресован ему. Он посмотрел на карту и ответил:
– Однозначного ответа тут нет. Во-первых, у Нино поврежден мозг, во-вторых, с разными пейзажами у него могут быть связаны разные переживания. Он помнит дом с ульем и дорогу оттуда на Свег. Судя по карте, пейзажи по пути очень разные: тут и небольшие поселки, и открытые пространства. А как запомнить густой лес, который тянется на много миль? Отличается ли вот этот лес… – Луве указал на большой массив к северу от фермы Хаммарстрём, – …от этого? – И он указал на другой лес, в десяти милях от первого.
– Я бы сказала, что леса сами по себе похожи, – заметила Элизабет. – Но есть ориентиры: горы, водопады и так далее.
Луве кивнул.
– В Крунуберге я показал Нино несколько фотографий, в том числе изображение горы Хелагсфьеллет.
Он поискал гору на карте, но Элисабет опередила его и указала на пустынную местность на самом севере муниципалитета Берг, у норвежской границы.
– Вот она.
– Нино стал раскрашивать фотографию карандашами, – пояснил Луве. – Он совершенно определенно нарисовал бревенчатый домик… И дом этот он разместил у подножия горы.
Элисабет удивленно посмотрела на него.
– Там нет жилых домов, только горная станция.
– Но вы сказали, что Хелагсфьеллет – это все-таки ориентир?
Элисабет внимательно изучила карту и кивнула.
– Ее высота – восемьсот метров, так что да, ориентир довольно четкий.
– Сколько времени может занять дорога от хутора Хаммарстрём до Хелагс? – спросила Оливия. – Здесь миль двадцать.
– Если идти по дорогам, которые, несмотря ни на что, все-таки существуют, то не меньше трех дней, но, если дороги вам не знакомы… – Элисабет очертила полукруг от Хеде к горным районам на северо-западе. Как видите, это глухой участок с очень неровной поверхностью: где выше, где ниже. Поход выйдет сложным.
Она открыла ноутбук и вывела на экран окно поиска.
– Еще вы хотели взглянуть на заявления, поступившие несколько лет назад. Я уже говорила, источник здешних зол – пьянство. Вождение в нетрезвом виде, пьяные драки, домашнее насилие, непредумышленные убийства во время попойки. Еще одна проблема – браконьерство. Тут у всех есть оружие, много и незарегистрированного, так что мы приветствуем, когда нам его сдают. И хотите верьте, хотите нет, но молодые наркоманы водятся и здесь. У них в ходу пластыри с фентанилом, ребята колют себе любую дрянь, какую только можно заказать в интернете. Леса горят все чаще, и не только из-за глобального потепления. Пироманы как будто слетаются на дым пожаров, в этом году у нас уже было несколько подозрительных возгораний.
– А часто ли у вас похищают людей? – спросила Оливия.
– Такого вообще не бывает, – ответила Элисабет. – Мне даже проверять не нужно.
– Хорошо… А как насчет
Луве отметил, что и Олунд и Оливия, похоже, сработались. Хотя Олунд и был старше по званию, вопросы они задавали на равных.
Элисабет сделала пару запросов в базе данных зарегистрированных заявлений и стала изучать информацию.
– Семь заявлений за последние десять лет, – объявила она. – Старые извращенцы и педофилы, одного мы задержали, он герой половины всех заявлений. Навскидку могу сказать, что ваш Эрик Маркстрём не подходит ни под одно описание.
– А если предположить, что кто-то заметил Нино, – сказал Олунд, – к примеру, застал его на своем участке? Это ведь можно счесть незаконным вторжением или попыткой кражи со взломом. Можете проверить?
Новый список оказался значительно длиннее, но Элисабет и теперь не готова была с уверенностью сказать, что какое-то заявление имеет отношение к Нино.
– Человек, заставший Нино на своем участке, мог заподозрить, что столкнулся с какой-то темной историей, но трактовать ее можно сколь угодно широко, – пояснила она. – Например, заявитель решил, что видит человека, который находится в розыске или объявлен пропавшим без вести… Да, я помню несколько таких заявлений.
Элисабет сделала новый запрос.
– С две тысячи девятого года зарегистрировано три заявления об исчезновении людей. Пропал семилетний мальчик, которого мы потом нашли утонувшим в Юснан. Полковник в отставке, который, как оказалось, покончил с собой. А о третьем вы, наверное, слышали.
Элисабет развернула ноутбук так, чтобы всем было видно. На экране появилась паспортная фотография темнокожего молодого человека.
– Он пропал в горах прошлой осенью во время снежной бури. О его исчезновении много говорили и писали, даже в центральных СМИ. – Элисабет многозначительно улыбнулась. – Он же из Стокгольма. Уроженец Эритреи, которого усыновил какой-то столичный богач.
– Да, я его помню, – сказал Олунд. – Маркус Альбелин. Его тогда так и не нашли, да?
– Не нашли, – подтвердила Элисабет. Она больше не улыбалась. – Но я не сомневаюсь, что все кончилось плохо. Он так и остался в горах. Погиб и лежит где-то там, наверху.
Глава 53
Белая меланхолия
Когда наступает лето, становится тепло и приятно. Не слишком сухо и не слишком сыро. Но внутри у меня холодно и скверно, поэтому я все играю на никельхарпе: музыка отгоняет дурные мысли, хотя бы ненадолго.
Если я не стану думать о нотах и тембре, размышляю я, то со временем пойму истинную природу звуков. Инструмент должен играть словно сам по себе, естественным образом. Как ребенок, который учится говорить. Он не знает правил, не знает о частях речи, но знает, что значит то или иное слово. Как ребенок, который не читал книг, но слушал рассказы взрослых.
Ну и пусть другие жалуются, что моя никельхарпа стала неблагозвучной – даже Видар говорит, что она звучит ужасно. Бездумно водя смычком по струнам, я понимаю, что чувствуешь, когда думаешь словами и произносишь слова в первый раз. Что чувствуешь, когда впервые произносишь его имя.
Ингар, которого я любила, сколько себя помню, даже дольше того. Нас с Ингаром приняла в объятия одна и та же мелодия, наше дыхание слилось в одной песне.
В долгие светлые вечера июня стоит прекрасная погода, и я в основном играю на улице. В такой-то вечер в деревню и пришел незнакомец.
Я сидела на траве перед домом, без смысла пробовала струны никельхарпы – и тут он вышел из леса. Голова у него, еще совсем молодого, была совершенно лысая, череп блестел от пота, и одет он был странно: короткие штаны и безрукавка со множеством карманов. Незнакомец улыбнулся мне и поднял руку в знак приветствия.
– Как странно ты играешь, – сказал он. – Живешь тут, да?
Я ничего не ответила, потому что ответить означало подвергнуть себя Опасности разговаривать с незнакомцами. Убрав никельхарпу в футляр, я повернулась к нему спиной и пошла в дом, зажав инструмент под мышкой.
– Там какой-то мужчина, – сказала я, входя на кухню.
Эм мрачно взглянула на меня, поднялась из-за стола и вышла. Я встала у окна. Эм быстро шагала к незнакомцу – он, кажется, был слегка дурачок, потому что так и стоял с глупой улыбкой. Если бы Пе не был в Даларне, а Валле в горах, они бы помогли выдворить этого человека.
Мать махнула рукой в сторону леса и что-то сказала – я не расслышала что, но мужчина перестал улыбаться.
Эм с недовольным видом еще какое-то время шла за ним. Наконец он скрылся из виду.
– Что они делают? – спросил Видар, подкравшись ко мне.
– Никогда не разговаривай с нездешними людьми. – Я повернулась к брату. – Ты понял?
Видар кивнул и облизал губы.
– У тебя есть сахар?
Я поспешно вытащила кусочек из матерчатого мешочка. Каждую неделю, когда мы с Валле встречаемся у озерца, он приносит мне новый мешочек.
– Ешь быстрее, пока Эм не вернулась. – Я легонько шлепнула его, и он, хрустя сахаром, вернулся на кухонный диванчик.
Мне не хотелось думать об озере, но сахар почти кончился, и это напомнило мне, что еще два дня – и я снова окажусь там с Валле.
Остальные думают, что мы просто собираем ягоды.
От слез жгуче защипало в глазах. Озера, моего с Ингаром тайного места, больше не было. Я все еще могла встречаться с Ингаром по ночам, но берег и вода исчезли из моих снов, как только Валле начал водить меня туда. Отец Ингара растоптал мои воспоминания, как растаптывают рыбью голову.
На крыльце послышались шаги матери.
– Довольно музыки, – сказала Эм, указывая на никельхарпу. – На ее звуки являются всякие юродивые. Убери.
Я пошла к себе в комнату и сунула никельхарпу под кровать.
Примерно через час Видар уже спит, и я тайком вылезаю в окно; никельхарпа со мной. Чаще всего я слушаюсь мать, но играть ни за что не перестану.
Темнота в это время года не бывает густой, и я выхожу в изжелта бледную ночь. Тишины тоже не дождаться – птицы, наверное, думают, что еще день, они поют и щебечут как ни в чем не бывало.
Я сажусь на бревно неподалеку от заброшенного хутора. Здесь никто не услышит, как я играю. Пусть меня окутает землистый запах сырого мха, пусть слезы текут, как хотят.
Знает ли Эм, что происходит раз в неделю на берегу озера, за плавучими мостками?
После того первого раза, в марте, я считала недели. Шестнадцать раз, а послезавтра будет семнадцатый. Я изолгалась, потому что молчу о том, что делает со мной отец Ингара. Но и рассказать
Я открываю футляр и достаю никельхарпу. В последнее время я так много играю, что инструмент мало-помалу учится говорить сам по себе, как будто ему самому интересно, какие мелодии мы можем произвести на свет. Не Генделя и не Шуберта. Теперь у никельхарпы голос какого-то лесного существа, и что означают ее звуки – неизвестно.
Может быть, она хочет говорить на языке, на каком Тинтомара говорила в Кольмордене, гуляя среди вязов, кустов лещины, кленов и черемухи?
Нет, не совсем на таком. Моя Тинтомара – страшная хульдра, она поет о ельнике и горных березах. Да и Витваттнет не Кольморден, тысячи пестрых цветов здесь не найдешь. Вместо них придется познакомиться с брусникой и черничником, морошкой и колючими побегами тощего шиповника.
Страхульдра, думаю я. Хорошее имя для никельхарпы.
Я кладу ее на живот, щиплю струны, провожу по ним смычком. Инструмент может выносить ребенка какого-нибудь незнаемого существа; выносить ребенка может и мой живот. Мне тут же делается тревожно.
Что, если я забеременею?
Я не хочу думать об этом, но все равно думаю. Я с силой провожу смычком по струнам; звук получается резкий, пронзительный, инструмент содрогается, дрожь передается прямо мне в живот.
Отец Ингара лжет, когда говорит, что хочет выполнить наш долг и спасти деревню от вымирания.
Часто он даже не изливается в меня должным образом. Иногда он вытаскивает себя прямо перед тем, как окончить, и испускает семя на меня, а иногда хочет сделать это внутри, но не там, где положено, хотя, конечно, знает, что, если испускать семя в этих местах, я не забеременею.
Я снова небрежно вожу смычком по струнам Страхульдры, вверх-вниз, все быстрее, с силой нажимаю на клавиши. Шелестит береза: птицы испугались шума. Я пронзительно кричу, словно хочу криком исторгнуть из себя вкус отца Ингара.
Как хорошо дико водить смычком и кричать одновременно, и я играю и кричу, пока лес не затихает, пока последний муравей не уползает к себе домой.
Есть только я и моя сведенная судорогой рука со смычком, саднящее горло и пылающие кончики пальцев. Чем быстрее я играю, чем ужаснее звучит никельхарпа, тем больше я его ненавижу; Страхульдра словно питает мою ненависть, ненависть растет, делается все опаснее.
Я не слышу, как топочут за спиной сапоги: кто-то бежит по лесу. Внезапно я чувствую на шее холодные пальцы.
Меня дергают за волосы, я опрокидываюсь назад, падаю с бревна, все еще сжимая в руках никельхарпу и смычок.
Надо мной стоит Эм: взгляд мрачный, сжатые губы дрожат от гнева. Эм вырывает у меня из рук смычок, ломает его, потом дергает к себе никельхарпу; та издает глухой звон, когда Эм бьет ею о бревно. Наконец Эм заносит инструмент над головой и с нечеловеческой силой обрушивает его на упавшее дерево.
– Нет…
Короткое бессмысленное слово тонет в хрипе. Никельхарпа валяется возле бревна на земле. Она сломана пополам. Щепки и оборванные струны торчат во все стороны.
Ночь пролетает, становится утром следующего дня. Я словно прикована к постели: ночью не могла уснуть, а теперь не могу встать. Видара, должно быть, лихорадит, он все еще спит в своей кровати в дальнем углу. Раскраснелся, лоб блестит.
Дверь открывается, но вместо Эм ко мне входит мать Ингара. Аста останавливается у кровати, сцепив пальцы. Лицо ее, наверное, должно выражать сострадание, но выглядит просто застывшим.
– Я обещала, что присмотрю за Видаром день-другой, а ты, если хочешь, отдохни, – говорит она.
Потом Аста сообщает, что Эм уехала следом за Пе.
– Может, они привезут тебе новую никельхарпу? – Мать Ингара улыбается, глаза у нее вроде бы ласковые, но я ничему не верю.
– Заберите Видара к себе домой, – прошу я. – Мне надо кое-что сделать, и мне понадобится помощь Валле. Можете попросить его прийти сюда к девяти часам?
Аста кивает. Я поворачиваюсь в постели лицом к стене, спиной к ней. Аста будит и одевает Видара, а я вспоминаю, как отец рассказывал мне историю о том, как один охотник повстречал в горном лесу хульдру.
Пе давно уже не рассказывает мне сказок на ночь, и иногда мне этого не хватает. Он говорит, что сказки помогают людям понять жизнь и что их смысл ясен даже малышам.
Когда я подросла, сказки стали страшными, недетскими, но слушать их было интереснее. Когда у меня в первый раз случилось женское (мне тогда было двенадцать лет), я стала думать, почему тело так себя ведет, почему телом я становлюсь женщиной быстрее, чем головой. Мне хотелось сказок о взрослой любви, и Пе рассказал мне про охотника и хульдру.
В одной деревушке у подножия горы, окруженной лесами и болотами и очень похожей на Витваттнет, жил охотник. Однажды он, как всегда, пошел с ружьем в лес, чтобы добыть еды для жены и маленьких детей. Но ему не везло; за весь день охотник и лесной мыши не встретил. Охотник еле держался на ногах от голода – голод в его деревне был, как у нас в Витваттнете.
Стемнело. Охотник уже повернул было домой, как вдруг увидел на поляне кролика. Кролик был легкой добычей: он сидел неподвижно, а белая как снег шкурка почти светилась в темноте. Охотник убил его, но понял, что кролик слишком мал и его не хватит на всю семью. И охотник, вместо того, чтобы отнести добычу домой, развел костер, освежевал кролика и съел его сам.
Мясо было сочным, чудесным на вкус, и охотник на удивление насытился, а после еды почувствовал усталость. Когда он отдыхал у жаркого огня, ему стало стыдно, что он предал жену и детей. Охотник решил скорее вернуться к ним, но не удержался, закрыл глаза и задремал.
Тут он услышал, как его кто-то тихо зовет по имени, и открыл глаза. У костра рядом с ним сидела молодая женщина, одетая как деревенские девушки, но такая красивая, что у охотника перехватило дыхание. Красавица улыбнулась и погладила его по щеке прохладными, лилейно-белыми пальцами.
Поделиться книгой: