Помоги проекту - поделись книгой:
– Он нас обманул, умолчав про Мелиссу, или как-то еще?
Анн не ответила, но по выражению серо-голубых глаз Жанетт поняла: женщине есть что сказать.
– Может, кофе? – спросила Анн, так и не ответив на вопрос.
“Она хочет, чтобы мы остались”, – подумала Жанетт.
– С удовольствием, – ответила она. Олунд и Оливия тоже кивнули.
– Где у вас батарейки? – спросил Олунд, пока Анн наливала воду в кофеварку.
– В тумбочке в прихожей. Верхний ящик.
Олунд нашел батарейки, взобрался на стул и сделал все, что требовалось. Сигнализация ожила, в кухне раздался резкий писк, и Анн вздрогнула.
Пока она отмеряла кофе, Жанетт изучала ее лицо. Анн как будто не столько считала ложечки, сколько спорила сама с собой, отчего переборщила с кофе.
– Пятнадцать лет назад он тоже соврал, – сказала она вдруг и положила мерную ложку на разделочный стол. – Я обещала…
– Продолжайте, – попросила Жанетт.
Анн Юнгстранд подняла на следователей заблестевшие глаза.
– В ночь, когда пропала Мелисса, у Томми не было алиби, он его выдумал. Не работал он ни на какой нефтяной платформе в Северном море, как вы думаете. Я слышала, как он договаривается с каким-то товарищем по работе. С парнем, который помог ему смухлевать с графиком.
Слеза скатилась по щеке Анн, стекла по морщинке у рта и повисла на подбородке.
– То есть Томми был в Швеции? – уточнила Жанетт. – Вы можете объяснить, почему он солгал насчет алиби?
Глава 39
Губбэнген
Нильса Олунда подташнивало. Не из-за гриппа, грипп уже проходил, и не от похмелья; три порции пива и шнапс, выпитые накануне вечером, выветрились, пока он спал. Его мучила тревога – тревога, которая всегда стучится в дверь, когда она нужна меньше всего.
Утром Олунд наблюдал за Оливией, но не увидел никаких признаков того, что она тоже переживает какие-то неприятные чувства. Напротив, Оливия выглядела спокойной и умиротворенной.
На Жанетт Олунд смотреть не решался. Взгляни он ей в глаза – и она увидит его насквозь, сразу поймет, про произошло. А может, уже поняла.
Поездка между двумя южными окраинами, Хёкарэнгеном и Губбэнгеном, заняла не больше пяти минут. Олунд знал эти места не хуже, чем западную окраину, где прошло его детство. Он рос на границе между Фруэнгеном и Херрэнгеном, и воспоминания его юности были связаны с южными районами города. Он ездил на велосипеде и на многочисленные тренировки по легкой атлетике, и на местные соревнования; он много лет впахивал как проклятый, но в конце концов осознал, что спортсмен из него средний, что он никогда не сможет дотренироваться до медали, даже если речь идет о чемпионате районного масштаба.
Многоквартирный дом его детства казался родным братом дома в Губбэнгене, на Кнектвеген, где отсиживался Томми Юнгстранд: такой же трехэтажный типовой дом без излишеств. Единственная разница заключалась в том, что его дом был белым, а этот – цвета ржавчины.
Припарковавшись, Жанетт предложила подождать в машине (дождь так и не кончился), а она пока позвонит тому полицейскому, ныне пенсионеру, который расследовал исчезновение Мелиссы.
Когда Жанетт, хлопнув дверцей, вышла из машины, в голове у Олунда пронеслись воспоминания о вчерашнем вечере. Они с Оливией заработались до половины одиннадцатого; наконец Жанетт погнала их домой. Но домой они поехали не сразу, а сначала завернули в одно заведение на Цинкен, где любила посидеть Оливия. После трех кружек пива, усиленных шнапсом, Олунд необычайно взбодрился и вместо того, чтобы расстаться с Оливией у ее подъезда (уже в начале первого ночи), ответил на ее поцелуй.
Олунд чувствовал себя каким-то падким на молоденьких стариком, хотя и понимал, что несправедлив к себе. Он никогда еще не спал с женщиной на десять лет моложе себя. И, если честно, инициатива этой ночью исходила в основном от нее. Олунд старался не отставать, и по причине одной только скорости за ночь вышло три раза, последний раз уже утром. Вот почему Олунд так спешил, что одолжил у нее сначала шампунь, а потом зонтик, который все равно не спас его от проливного дождя. Их разделял добрый километр, и к тому времени, как подъехала Жанетт, Олунд едва успел добежать до своего дома. Когда он сел в машину, мокрый как мышь, выйдя при этом из собственного подъезда, начальница окинула его скептическим взглядом.
– Слушай. – Оливия положила руку ему на плечо. – По-моему, ты какой-то расстроенный.
– Все в порядке, – соврал Олунд.
Оливия потянулась к нему с заднего сиденья, и он почувствовал ее дыхание. Пахло кофе и немного мятой. Краем глаза Олунд увидел, что Оливия улыбается.
– Вчера все было здорово, – сказала она. – Но это же на одну ночь, да? Нам обоим этого хотелось. – И Оливия провела пальцами по его шее. Движение было легким, но Олунду все-таки стало жарко.
Обоим хотелось, подумал он. В последний раз он спал не один несколько лет назад.
– Спасибо… Ну, тогда… тогда…
Олунд мельком глянул в зеркало заднего вида и увидел, что она улыбается.
– Ну ты и зануда, – сказала Оливия. Жанетт уже бежала к машине. Когда дверца открылась, рука, лежавшая на плече Олунда, исчезла.
Уже в подъезде было слышно, что на втором этаже праздник в разгаре. Гремел хард-рок семидесятых. Когда следователи постучали, в квартире чем-то брякнули. Наверное, пустые банки со стола убирают, подумал Олунд. У человека, открывшего дверь, мусорный мешок словно был набит крупными шишками, и Олунд понял, что угадал насчет банок.
– Томми в душе, – сообщил мужик со скучающим лицом. – Можете подождать на кухне. – Он поставил мешок с банками в прихожей и сунулся в гостиную: – Легавые пришли… Да выключи ты.
В гостиной висел застоявшийся запах сигаретного дыма и пива. Такая вечеринка может продолжаться по несколько дней кряду с одной-единственной целью: отсрочить похмелье. Когда музыка стихла, Жанетт попросила двух оставшихся участников празднества пойти прогуляться.
Пока мужчины разбирали с испачканного чайного столика телефоны и сигареты, дверь ванной открылась.
Бывший муж Лолы Юнгстранд вышел в коридор в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер.
– Оденьтесь, – попросила Жанетт.
Двое парней неуклюже протиснулись мимо Оливии, которая так и стояла в прихожей, уперев руки в бока. Судя по позе, Оливия держалась спокойно, без малейшего напряжения; пока мужчины выходили из квартиры, Олунду вдруг пришло в голову, что он даже не подумал о возможной опасности. Трое полицейских, из них две женщины, против четверых пьяных, которые пьют уже не первый день. И все же именно в компании этих двух женщин Олунд чувствовал себя в безопасности. Жанетт, конечно, никого не могла напугать, но держалась так, что в ее присутствии быковатые мужики мгновенно превращались в послушных мальчиков.
Жанетт и Оливия прошли на кухню; Олунд последовал за ними. Утром Оливия расхаживала по своей маленькой двушке, а Олунд лежал в кровати, делая вид, что дремлет. Оливия запустила кофеварку, достала одежду и отправилась чистить зубы; одета она при этом была в одну майку, которая заканчивалась чуть ниже пупка. Именно эта маечка почему-то подчеркивала ее наготу, и Олунд старался не смотреть, пока Оливия, нагнувшись, искала трусы и носки в ящике комода, стоявшего в изножье кровати. Ее, казалось, вовсе не заботило его присутствие, хотя Олунд был уверен: она отлично знает, что он не спит и тайком наблюдает за ней.
Оливия, а за ней и Жанетт выдвинули по стулу с реечной спинкой, стоявших у кухонного стола, и уселись друг против друга. Олунду вспомнилось, как трудно было сохранить невозмутимый вид, когда они с Жанетт обыскивали жилище Лолы Юнгстранд и обнаружили вибратор. Его грела мысль, что благодаря ему Жанетт избежала неловкой необходимости брать вибратор в руки.
Олунд сел в торце стола, спиной к окну. Не быть ему героем в глазах двух этих женщин. Их, в отличие от него, мелочи не смущали и не пугали.
– Сядь лучше с другой стороны, – тихо попросила Жанетт. – Пусть у Томми за спиной будет свободно. Хочу, чтобы он вел себя понаглее.
Олунд послушался. Вошел Томми, и Жанетт попросила его закрыть дверь кухни.
– Когда вы узнали об исчезновении Мелиссы? – начала она, когда Томми сел на свободный стул у окна.
– Утром пятнадцатого декабря две тысячи четвертого года, – быстро ответил он.
– Где вы находились, когда Лола позвонила вам?
Томми вздохнул.
– В аэропорту Гардермуэн. Отработал на месторождении Тролль двадцать одну двенадцатичасовую смену и летел домой. Устал как собака.
– Что вы почувствовали, когда узнали, что ваша дочь пропала?
Томми подозрительно взглянул на нее.
– К чему вы клоните?
– Вам стало стыдно?
Олунд уловил секундную растерянность в налитых кровью глазах Томми.
– С чего это я должен стыдиться? – спросил он, явно раздраженный.
– Вам стало стыдно, что вас не было дома и вы не смогли защитить Мелиссу?
– Я… – Томми не закончил. Он закрыл глаза и беззвучно побарабанил пальцами по столу. Мускулы на могучих предплечьях напряглись, и Олунд понял, что Томми сдерживает злость. Томми снова открыл глаза. – Я нормальный отец, мне нечего стыдиться, – подчеркнуто спокойно объяснил он. – Был бы дома – конечно, смог бы защитить. Но меня дома не было.
– Вы могли бы быть дома, если бы захотели, – сказала Жанетт. – Потому что находились вы не в Гардермуэне, а меньше чем в семи километрах от своей квартиры.
За столом ненадолго воцарилась тишина. У Олунда подскочил пульс, ребра ощутили вес пистолета под курткой.
Серые утомленные глаза Томми Юнгстранда в упор смотрели на Жанетт.
– Вы были в Стокгольме, в гостинице, – продолжала Жанетт. – Отнюдь не пятизвездочной, по моему мнению. Вечером вы сняли там номер в компании с шестью другими мужчинами и одной женщиной.
Жанетт достала из внутреннего кармана телефон, нашла снимок и дала Томми посмотреть; выражение глаз и рта у него так и не изменилось.
– Что ваша исключительная память на лица говорит об этой девушке?
И она показала снимок Олунду и Оливии.
С экрана на них смотрела бритая наголо женщина с пирсингом в губах. Ей было лет сорок, а может, и тридцать, просто она выглядела старше, и не от хорошей жизни.
– С тем случаем полиция давно разобралась, – сказал Томми – При чем тут Мелисса?
– Ну, я бы сказала, что тот давний случай вписывается в механизм лжи, который очень даже может иметь отношение к Мелиссе. У вас еще будет возможность все объяснить, но сейчас я хочу, чтобы вы послушали. – Жанетт нажала кнопку, и фотография исчезла, после чего Жанетт повернула телефон экраном к себе. – Я поговорила со следователем из отделения “Север”. Он рассказал, что эта женщина была под следствием по делу о сутенерстве. Когда вы и те шестеро встречались с ней в гостинице, за ней как раз наблюдала полиция. Сейчас я буду читать отрывки из рапорта – вы тоже там фигурируете. – И Жанетт, с безнадежным выражением взглянув на Томми, стала читать вслух отчет, составленный отделом по борьбе с проституцией.
Пелена скорби всегда монохромна. Шкала от бесцветности до неспособности различать цвета, на которой самая глубокая боль – черная, полное отсутствие цвета, а самая старая печаль, с которой ты уже смирился, окрашена белым. Последняя стадия, когда цветов уже не различить, хотя они все здесь.
Жанетт смотрела в потухшие глаза Томми. Он потерял дочь, и Жанетт казалось, что глаза у него подернуты той же пеленой, какую она часто видела в глазах людей, чьи близкие стали жертвой убийцы.
Жанетт видела в серых глазах Томми белую скорбь.
– Итак, ваша дочь исчезла, пока вы участвовали в групповухе, – подытожила Жанетт. – Железное алиби, потому что полиция вела наблюдение в гостинице и видела вас весь вечер и ночь. В компании с той женщиной и шестерыми мужчинами.
– И что? Вы же сами понимаете, что это ни черта не меняет.
После звонка следователю из отделения “Север” Жанетт узнала, что следователи решили не сообщать родственникам, где был и чем занимался Томми. Все-таки алиби есть алиби, а трагедия семьи и без того велика.
– Насколько я понимаю, вы убедили следователей закрыть глаза на тот факт, что ваше первоначальное алиби – нефтяное месторождение – оказалось несостоятельным, – сказала Жанетт. – Но мне не нравится, что вы были неподалеку от дома, а еще больше мне не нравится, что вы утаили от нас эту информацию.
Томми взмахнул руками и откинулся на спинку стула, отчего тот протестующе скрипнул.
– Руководитель следственной группы сказал мне еще кое-что, – продолжала Жанетт. – Через три недели после исчезновения Мелиссы, в январе две тысячи пятого, от вашей соседки поступило заявление в полицию. Почему вы об этом не упомянули?
– При чем тут заявление? Дело закрыли, вычеркнули из списка, так что имею полное право…
– …не говорить. Да. Но в тот раз речь шла о Мелиссе, правда? – Жанетт немного помолчала, бросила взгляд на Олунда и Оливию и продолжила. – Я знаю, почему соседка заявила в полицию. Но хочу услышать об этом от вас. Договорились?
Томми провел рукой по спутанным волосам.
– Мне бы воды.
Жанетт кивнула. Томми встал со стула и достал стакан.
– Это было пятнадцать лет назад, – начал он. – Память уже немного того. – Он налил воды и жадно выпил.
– Расскажите, что помните.
Томми поставил стакан и снова сел.
– Эта баба была у нас на лестничной площадке что твоя охранка. Вечно куда-то писала, жаловалась. Все знали, что она жаловалась на все и на всех подряд, но открыто возражал только я.
Жанетт бросил взгляд в окно. Сквозь тучи пробились солнечные лучи.
– И как именно вы ей возражали?
– Она уж слишком далеко зашла, и однажды у меня лопнуло терпение, – признался Томми. – Я сказал, что, если она и дальше будет изображать из себя штази и крутиться рядом с Мелиссой, она у меня получит.
– И часто вы бьете женщин?
– Нет, – спокойно произнес Томми. Серые глаза ничего не выражали.
– Соседка заявила на вас в полицию из-за угроз и рукоприкладства. Вы помните, о каких ваших действиях она говорила, или вам напомнить?
– Да я даже забыл, как ее звали. – Томми пожал плечами.
– Ее звали Камилла Юльберг, – сказала Жанетт. – Теперь ее фамилия Квидинг.
Глава 40
Мидсоммаркрансен
“Работаю дома, увидимся после обеда”, написала Жанетт и отложила телефон.
Она налила себе третью чашку кофе, открыла “Жизнь и смерть Стины” и прочитала последнюю главу и дополнение.
Книга завершалась коротким послесловием, в котором Квидинг ссылался на новые исследования в области неврологии, посвященные тому, как ведет себя умирающий мозг, а также тому, что происходит с мозгом после смерти.
“
Поделиться книгой: