Помоги проекту - поделись книгой:
Через собственноручно проделанную дыру в стене Луве заглянул в кухню. Квартира походила на зону боевых действий. Дом словно попал под обстрел: из стен торчат провода, на полу куски штукатурки, какие-то камни. Дверь балкона была открыта, и в комнату лился полуночный свет. Ночи этого времени года принято называть белыми, но правильнее было бы назвать их синими.
Луве расстегнул портфель и достал третий рисунок, сделанный Каспаром.
По белому листу протянулись несколько горизонтальных линий, разделенных несколькими вертикальными чертами. Ноты?
“Проблемы с памятью и почечная недостаточность”, – подумал Луве. Возможно – избирательная немота и постоянные кошмары. По всей вероятности, это следствие насилия – физического и, может быть, психологического. Возможно, при помощи странной позы, которую мальчик принял перед тем, как нарисовать нотный стан, он хотел показать, что для него значит музыка.
Итак, фотографии послужили для Каспара триггером. А вдруг музыка окажет тот же эффект?
Луве отогнул защитный целлофан, прикрывавший стереодинамики – в воздухе закружилась мелкая пыль – и включил усилитель. Потом взял телефон и выбрал первое музыкальное произведение, какое пришло на ум.
Им оказалась оркестровая версия саундтрека к фильму Стэнли Кубрика “Барри Линдон”. Музыка звучала в эпизоде, где оскорбленный пасынок вызывает отчима на дуэль.
Луве смотрел этот фильм в середине девяностых, когда его показывали по шведскому телевидению: отличная, но слегка затянутая экранизация романа о взлетах и падениях малосимпатичного авантюриста Барри Линдона, жившего в восемнадцатом веке.
Луве, зашуршав защитной пленкой, сел на диван. Вскоре из динамиков полилась величественная и печальная струнная музыка.
Луве не помнил сюжета, но, когда музыка заполнила комнату, в памяти стали всплывать картины: английские солдаты в красных мундирах ровными рядами движутся по зеленому полю; сидит в ванне полуобнаженная бледная женщина в богатом чепце; мальчик упал с лошади. Посмотрев фильм, Луве ни о чем подобном и не вспоминал. Но теперь, когда заиграла музыка, образы ожили, и фильм воскрес в памяти.
Вино сделало свое дело: Луве стало клонить в сон. Пошел следующий трек. Одинокая скрипка заиграла искаженную народную мелодию, и тут зазвонил телефон.
По голосу Лассе Луве сразу понял: что-то произошло.
– Каспар порезал себя, и довольно сильно… Он в Каролинской больнице. Я уже здесь.
Глава 37
Мидсоммаркрансен
Одна из самых коротких ночей в году близилась к концу; начинался самый длинный день в году. Лужайка перед гостиной Жанетт уже не казалась серо-голубой. Она стала зеленее, а желтый лишайник на каменной ограде выделялся отчетливее. Шварц вспомнил, когда в последний раз пил до восхода. Это было в Брандбергене, в компании старых друзей, на вечеринке по случаю возвращения домой. Шварцу хотелось надеяться, что “Файербол” он тогда пил в последний раз.
Жанетт так и не притронулась к вину. Спирт начал испаряться, на внутренней стороне бокала в нескольких миллиметрах над вином появилась тонкая полоска фиолетового налета. Жанетт пролистала роман Квидинга, и теперь книга лежала на столе между бокалами.
– Что скажешь? – спросила Жанетт, кивая на бутылку с остатками красного вина.
Шварц помотал головой и прикрыл ладонью пустой бокал.
– Даже не знаю, что думать.
– По-моему, – продолжила Жанетт, – очевидно, что у Лолы Юнгстранд был пунктик на Квидинге. Не знаю почему – то ли ей мерещились призраки, то ли там и правда что-то было. Но она предстает чуть ли не сталкером.
“Да кто он вообще такой, этот Пер Квидинг”, – подумал Шварц, рассматривая фотографию писателя на задней обложке.
Стильный, с живой улыбкой и очаровательно непослушной шевелюрой. По мнению многих, хорошо одет и так же хорошо изъясняется что в интервью, что в романах. Ходили слухи, что Квидинг неимоверно богат, что состояние его гораздо больше, чем он заявлял официально. При этом Квидинг производил впечатление человека без личной жизни.
Шварц взялся за телефон и погуглил Квидинга, после чего прочитал вслух куцую статью из Википедии.
“Родился 18 сентября 68 года в Евле. Работал анестезистом в наркологической клинике. После успеха дебютного романа “Дорога жизни” полностью посвятил себя писательской деятельности. С 2006-го женат на Камилле Квидинг, в девичестве Юльберг, литературном агенте…” Вот и все.
Конечно, имя Квидинга всплывало в желтой прессе и вечерних газетах, но сведения Жанетт были весьма поверхностными. Она сообщила Шварцу, что Квидинги владеют роскошной виллой на собственном островке. Время от времени пара приглашала туда журналистов – для уютных репортажей “в гостях у звезды”. Детей нет, про родственников тоже ничего не известно.
Шварц отложил книгу, и они какое-то время сидели молча. За окном просыпались птицы, начиналось июньское утро.
– Может, Лола и была параноиком, – сказала Жанетт, – но кое-что действительно странно. Сейчас я прочитаю абзац, а ты пока посмотри мой телефон.
Жанетт вызвала на экран изображение и передала телефон Шварцу.
– Это отрывок из дневников Стины, – пояснила она. – Описание картины, которая висит у нее над кроватью. Крестьянский двор под ярким солнцем.
– Ладно, – согласился Шварц и посмотрел на экран телефона. – А дальше?
Жанетт стала читать отчеркнутый Лолой абзац.
– “…амбары, сеновалы; куры что-то клюют – немного похоже на нашу деревню. Широко раскинулись поля, желтые от обильного урожая. За подворьем тянется узкий проселок. На нем тень мужчины, который ведет за руку малыша. На стене дома, из-за которой появляются тени, облупилась краска, иные доски потемнели, а желоб порос ржавчиной…” – на одном дыхании прочитала Жанет; ей пришлось сделать паузу. – “И если во дворе трава зеленая и свежая, то на обочине, куда падают тени мужчины и ребенка, она выглядит блеклой, безжизненной”.
Шварц кивнул, глядя на в телефон.
– Да, верно, – сказал он погодя. – Наверняка это та самая картина.
– И самое жуткое, что репродукция этой картины висит у Лолы в прихожей, – заметила Жанетт. Книгу она положила так, чтобы Шварцу были видны заметки, сделанные Лолой на полях.
На полях карандашом было написано “Ложная утопия”; Лола явно срисовывала кириллические буквы.
И чуть ниже: “lozhnaya utopiya/false utopia. 1989 г., автор – Надя Ушакова”.
– Ну и какое отношение картина тысяча девятьсот восемьдесят девятого года имеет к дневнику шестидесятых годов девятнадцатого века? – вопросил Шварц.
Жанетт потянулась к бокалу с вином, заглянула в него и сделала маленький глоток.
– Такие подробности… вряд ли случайное совпадение, – заметила она.
– Есть другое объяснение, – сказал Шварц. – Кристиан Бала. Знаешь такого?
– Вроде нет. – Жанетт нахмурилась.
– Польский писатель, который сел за убийство, причем совершенно по-идиотски. Описал в своем детективе подробности, которые мог знать только убийца. Это каким же нарциссом надо быть, чтобы так глупо подставиться?
Жанетт кивнула.
– Понимаю, куда ты клонишь. Интересно, но я не уверена, что это наш случай. Вызови такси, поезжай домой. Утро вечера мудренее. Увидимся на работе.
Шварц выходил под утреннее солнце с ощущением, что додумался до чего-то нового. Однако подсознательно он чувствовал, что сомнения Жанетт передались и ему.
Открывая металлическую калитку и хромая по каменным ступеням на улицу, Шварц пытался убедить себя, что сомнение – это хорошо, оно заставляет мыслить критически. В воздухе ощущались перемены, и не столько из-за приближения дождя и долгожданной прохлады, сколько из-за перемен в нем самом.
Шварц задумался над словами Жанетт о книге Квидинга. Назвать роман о том, как старая секта экспериментирует с околосмертными переживаниями, “Жизнь и смерть Стины” было просто неуважением к несчастной девушке, учитывая, что творилось с ее психикой. А вываливать на всеобщее обозрение дневники, которые явно не предназначались ни для кого, кроме возлюбленного Стины, да еще и разбавлять их собственными мыслями, было и вовсе подло. А потом взять и залить все это каким-то сентиментальными ньюэйджевскими рассуждениями о любви.
Сволочь какая.
Зато свою частную жизнь Квидинг оберегает изо всех сил.
– Вампир, – проворчал Шварц, глядя на подъезжающее такси.
Пер Квидинг
“Жизнь и смерть Стины”
Как странно, что северное сияние полыхает так рано осенью и так далеко на юге, на равнинах Вестергётланда. Но зеленые волны пробежали по небу, рассыпались крупными искрами, словно в угасающем костре, и вскоре лес снова погрузился в вечернюю тьму.
Стина смотрела на равнину и представляла себе, что смогла бы увидеть, умей она летать. О, увиденное сильно отличалось бы от ее Емтланда. На сенокосных угодьях, на ровных полях ржи и овса плоские возвышенности рисовались бы в лунном свете широкими шапками. Стина увидела бы тени спящих животных, некоторые стоят в странных позах – коровы, лошади. А если бы Стина полетела дальше на запад, то увидела бы город с огромным портом, самый большим в Скандинавии, а в порту – почтовый пароход, похожий на пароходы в стокгольмском порту.
До Гётеборга оставалось всего несколько дней пути, но Стина не знала, доберется ли туда. Было холодно, особенно по ночам, неровную проселочную дорогу усыпали камни, башмаки порвались, онемевшие ступни все в ссадинах. Вдали, на равнине, виднелся в лунном свете курган Стура Рёр; где-то поблизости должно быть озеро под названием Эстен. Может быть, там Стину ждут ночлег в безопасном месте и пресная вода.
Стина свернула на тропинку, ведущую к кургану. Язычники воздвигли эту груду камней давным-давно, задолго до того, как Швеция перешла под покровительство Господа. Люди верили, что под этими камнями покоятся могущественные хёвдинги, похороненные не по-христиански и оттого злые, как нечистые духи.
Но Стина уже не боялась призраков. Она присела на один из валунов, окружавших нагромождение камней, и принялась вынимать из ранок на ногах мелкие камешки, твердя про себя умиротворяющие слова из Послания к Титу: “Для чистых все чисто, а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть”.
Когда-то Стина принадлежала к нечистым, к тем, кого обманом ввели в грех, но Старейшины наложили на нее епитимью. Она вспомнила комнату в доме Старейшин, куда ее привели отец с матерью.
Все вспомнилось Стине столь отчетливо, словно она снова оказалась там. Старые священнослужители неподвижно сидели на полу, образуя круг. Стина разделась и тоже села на пол; глаза вскоре привыкли к свету. В тенях под капюшонами смутно рисовались странно искаженные лица, морщины на иссохшей коже. Стина, на смея больше смотреть на них, опустилась на колени – обнаженная, отставив зад – и призналась в своих грехах.
Говорили, что Старейшины мертвы и живы одновременно, что они знают все, и ничто не может ускользнуть от них. Стина призналась во всем.
В тот день в доме Старейшин Стина наконец очистилась, съев плошку белого супа, от которого ее потом била дрожь, а отверстия ее тела опустошались.
“Для чистых все чисто”, – бормотала Стина, сидя у гробницы языческих владык и врачуя окровавленные ноги.
Глава 38
Хёкарэнген
“Земля снова может дышать”, – думала комиссар уголовной полиции Жанетт Чильберг, выходя из дверей управления в Кунгсхольмене. Однако дождь, хлеставший по ветровому стеклу, шел уже четыре часа и не думал прекращаться, отчего Жанетт несколько изменила взгляд на происходящее. Лужайки с поблекшей под солнцем травой по обе стороны моста превратились в болото. Нет, земля вообще не могла дышать, она захлебывалась под внезапным дождем.
Олунд дожидался под двойной защитой – зонтика и подъезда дома на Лонгхольмсгатан, однако в машину сел все-таки промокшим до нитки.
– Ты, значит, одолжила “вольво” у Шварца, – констатировал он и отправил скомканную обертку из-под бутерброда из “Севен-Илевен” в пакет для мусора у пассажирского сиденья. Шварц вытер лоб рукавом куртки, и Жанетт показалось, что в волосах у него остатки пены от шампуня.
– Это не его машина, – возразила она. – Хотя, по-моему, Шварц и правда считает эту машину своей.
Машины без маркировки, стоявшие в гараже полицейского управления, предназначались для всех служащих, и Жанетт не нравилось, что Шварц упорно помечает одну и ту же. Но она понимала, почему Шварцу так полюбилась “вольво”. Машина плавно влилась в поток транспорта, и Жанетт легким движением руля направила ее на Хорнсгатан, в сторону Цинкенсдамма.
Оливия Йенсен ждала в подъезде, и когда Жанетт, подъехав к ее дому, посигналила, Оливия спустилась к машине через двадцать секунд. У нее тоже были мокрые волосы, причем запах сильно удивил Жанетт. Интересно, по какому совпадению оба ее ассистента сегодня мыли голову одним и тем же шампунем.
– Как Каспар? – спросила Оливия.
– Плохо, – ответила Жанетт. – Повредил сосуды на руке, потерял много крови. Утром ему сделали операцию. Придется подождать… Миккельсен обещал держать нас в курсе, но сегодня допросов не будет.
– А Томми Юнгстранд? – спросил Олунд. – Ты сказала – по телефону он еле языком ворочал.
– Да, он явно что-то принял, – ответила Жанетт и повернула на Рингвэген.
– И он у матери, в Хёкарэнгене? С детьми?
– Может быть.
Бывший муж Лолы Юнгстранд действительно говорил, что он в Хёкарэнгене, но когда Жанетт перезвонила, чтобы подтвердить этот факт, у Томми сразу включилась голосовая почта. Значит, его телефон или выключен, или разрядился.
Двадцать минут спустя они припарковались на Пеппарвэген, недалеко от центра Хёкарэнгена. Дождь из проливного превратился в морось – Жанетт называла такие дожди футбольными. Не в том смысле, что каждая капля размером с футбольный мяч, а потому что капли не падали с неба, а висели в воздухе, как во времена ее отрочества, когда она играла в футбол в Гамла Эншеде.
Наверное, только эгоцентрики способны называть погодные явления в честь личного опыта, думала Жанетт, когда все трое входили в горчично-желтый дом без архитектурных излишеств, где жила свекровь Лолы.
Если бы с ними был Шварц, он наверняка рассказал бы какую-нибудь историю о центре Хёгарэнгена – он здесь вырос. А вот Олунд за всю дорогу рта не раскрыл.
– Что-то ты сегодня тихий, – заметила Жанетт. – Случилось что-нибудь?
– Да нет, – с кривой улыбкой ответил Олунд, отчего Жанетт показалось, что ему почему-то очень неловко.
В подъезде их встретил запах, тут же безошибочно опознанный всеми троими.
– Здесь что-то горело, – сказала Оливия, и они бросились вверх по лестнице.
На третьем этаже сидели два голых по пояс маленьких мальчика в синих шортах и с айпэдом. Старший с любопытством взглянул на них.
– Больше не горит, – почти разочарованно проговорил он. Младший улыбался чему-то, что видел на экране.
Дверь в квартиру была открыта настежь. В полной дыма прихожей кто-то плакал.
Вскоре они уже сидели за столом на кухне у свекрови Лолы, Анн Юнгстранд. Женщина немного успокоилась, дым выветрился, однако едкий запах остался. В сковороде виднелись превратившиеся в кашу остатки сгоревшего омлета.
Анн Юнгстранд производила впечатление женщины, которая не упускала возможности побыть под ультрафиолетом с тех пор, как только возникла мода на солярии. Худое лицо и руки покрыты морщинками, кожа похожа на искусственную. К тому же у Анн оказался хриплый голос курильщицы, в чем Жанетт – учитывая сгоревший омлет – почудилась некоторая ирония. Но при загоревшей до хрустящей корочки коже у Анн были тонкие черты лица; в ней угадывалось сходство с сыном, Томми.
На потолке виднелась пожарная сигнализация из пожелтевшей пластмассы. Батарейка явно разрядилась.
– Он говорил, что заменил батарейку, – сказала Анн. – Томми как он есть.
– В каком смысле? – спросила Жанетт. Женщина пожала худыми плечами:
– Или забыл, или просто врет.
– Вы не знаете, где он сейчас?
– Нет. Во всяком случае, не здесь и не дома. Наверное, пьет с какими-нибудь алкашами. – Анн вздохнула и покосилась на гостиную, куда переместились ее внуки с айпэдом, и понизила голос: – Томми начал отмечать Мидсоммар сразу после того, как вы к нему приходили. Он тогда позвонил и сказал, что собирается к какому-то приятелю, и с тех пор от него ни слуху ни духу… Он просто взбесился, когда я сказала, что я… – Анн резко замолчала. – Простите, я сейчас не в себе. Господи, а если бы огонь попал в вытяжку?
– Томми взбесился из-за того, что вы рассказали нам про Мелиссу, да? – спросила Жанетт.
Анн кивнула.
– Честно говоря, мне его выходки надоели. Я весь год коплю, чтобы летом свозить Беньи и Якоба в Фурувик – и вот как он меня отблагодарил. Лола недавно умерла, он нужен мальчикам – но все было, как всегда. Обычно он бросает мальчишек на меня, сует мне пару соток и пропадает на несколько дней, а то и на неделю. На звонки не отвечает. А когда является наконец, пристыженный и похмельный, то врет про новую работу… Так что не только вам он врет.
Поделиться книгой: