Бумажные души

– Цунами?

Шварц кивнул и задумался. В жизни Лолы крупные катастрофы были расставлены, как верстовые столбы. Полиция выяснила, что после крушения парома “Эстония” ее бойфренд Манне попал в список погибших. А вскоре после исчезновения Мелиссы произошло цунами в Таиланде, когда в одночасье пропали без вести больше ста маленьких шведов.

– СМИ полностью переключились на цунами, и до пропавшего ребенка алкоголички никому больше не было дела, – констатировал Шварц. – Поэтому в интернете нет информации об исчезновении Мелиссы, и “Север” не опрашивал никого, кроме ближайших родственников. Мы потеряли две недели.

Шварц замолчал: Жанетт сидела с отсутствующим видом – она явно думала о чем-то другом. Потом она сходила в прихожую и вернулась со своей сумкой.

– Вот что вертится у меня в голове, – сказала Жанетт и достала из сумки какую-то книгу. – Мы нашли ее дома у Лолы Юнгстранд.

Шварц наклонился над столом и заинтересованно взглянул на книгу.

– Последний роман Пера Квидинга, – пояснила Жанетт. – “Жизнь и смерть Стины”. Про двух подростков, которые жили в шестидесятых годах девятнадцатого века в емтландской деревушке. По-моему, там про какую-то секту и эксперименты с околосмертными переживаниями. От корки до корки я ее прочитать еще не успела, а вот Лола читала внимательно. И, похоже, не один раз.

Шварц почувствовал себя сбитым с толку.

– И?

– Самый короткий вопрос этой ночи, – констатировала Жанетт. – Пока найдешь ответ – голову сломаешь.

Глава 35

Белая меланхолия

Две курицы, пережившие нападение росомахи, больше не несут яиц, а петуха нам пришлось умертвить. Сейчас середина зимы. У меня выпирают ребра, кожа сохнет и шелушится. На иссохших сосках саднящие трещины, кожа стала тонкой, прозрачной. Если подержать руки против света керосиновой лампы, то на предплечьях видны фиолетовые вены, протянувшиеся вдоль сухожилий между локтем и кистью. Тело словно пожирает само себя. Живот прилипает к спине, а кости на бедрах проступают, как острые грани. Несколько месяцев назад, когда бедра у меня были покруглее, Ингар обнимал их. Увидь меня сейчас, он, наверное, не захотел бы обнять меня.

Зимний голод вынести можно. Гораздо хуже одиночество: Ингара больше нет со мной. Я часто достаю никельхарпу, словно чтобы напомнить себе, как мы с ним играли, но каждый раз убираю инструмент в футляр. От звуков пустота еще горше.

Жить без Ингара – все равно что играть без смычка и петь без голоса. Но кое-что облегчает мою тоску.

Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с ним вслух о вещах, о которых потом напишу в дневнике. Ингар не может ответить мне, но, когда я представляю себе, как он идет рядом и слушает, мои мысли приходят в порядок.

Читая “Драгоценности королевы”, я думаю, что Тинтомара – это на самом деле Ингар. Так мне легче вообразить его перед собой. А еще я научилась встречаться с ним по ночам. Когда все засыпают и я погружаюсь в сон, в свой ночной мир, я чувствую его рядом с собой.

В начале нового года, когда день понемногу прибавляется, родители Ингара часто уходят в Даларну, и их изба пустует. Дверь заперта, но я знаю, что окно в комнату Ингара можно открыть снаружи. Если надавить на раму, окно немного подается, и можно веточкой поднять задвижку.

Я встаю с кровати и с бьющимся сердцем крадусь по снегу к их дому. Вскоре я уже стою голая перед шкафом в комнате Ингара и дрожащими руками достаю рубашку, в которой он работал.

Откидываю одеяло, ложусь в кровать и прижимаю льняную рубашку к лицу.

Я делаю несколько глубоких вдохов. У материи соленый, чуть кисловатый запах – такой же, как у Ингара, когда мы спали вместе. Моя голова лежала у него на плече, нос почти утыкался в подмышку.

Я закрываю глаза и крепче прижимаю рубашку к носу и рту. Другая моя рука живет собственной жизнью, касается меня, как касался бы меня Ингар. Легкие пальцы гладят шею, грудь и ниже, вокруг пупка.

Потом я вдавливаю ткань в рот; мне даже становится трудно дышать. Рука делается решительнее, движется к низу живота.

Легкие сводит, воздуха не хватает – и вот в красном полумраке на внутренней стороне век я вижу силуэт Ингара.

Я вижу, как он ложится в постель рядом со мной, я больше не хозяйка своей руке.

Это его рука делает меня легче, слабее; мое тело цепенеет.

Внезапно я обнаруживаю себя не на спине в его постели, а на животе в мокрой, нагретой солнцем траве. У озерца летом. Здесь только я, он и бескрайнее небо над нами.

Я чувствую на себе его вес, позволяю ему раздвинуть мне ноги; сама я смотрю на неподвижную воду. При первом толчке вода у берега подергивается рябью.

Земная жизнь не может предложить мне ни секунд, ни минут, ни часов. Только здесь я и хочу быть. Все прочее не имеет смысла.

Я падаю. Сначала я медленно парю в ярком свете, потом все быстрее лечу сквозь плотную тьму и наконец тяжко приземляюсь.

Скрипит пружинный матрас. Я приподнимаюсь на локтях, выплевываю ткань, кашляю, задыхаюсь. В горло проникает новый, холодный воздух, и я понимаю: здесь, со мной, Ингара больше нет.

Во рту у меня соленый привкус, тело блестит от пота. Я долго лежу в постели, чтобы отдышаться. Кожу пронизывает холод.

Воспоминания о том, что произошло только что, просты и понятны. Мы с Ингаром проделали долгий путь: переплыли море на большом корабле, затем ехали в повозке по каким-то прекрасным местам. Мы сидели в креслах-качалках на крыльце небольшого дома и, качаясь, смотрели на обширные зеленые луга. Каждую ночь мы изучали, как наши тела становятся старше, суше, жилистее, покрываются морщинами, а много лет спустя мы умерли в одной постели, и запах был тот же, что и в молодости, а над крышей маленького дома разгоралась заря, словно приглашая нас в следующую жизнь.

Но вот я снова здесь, в Витваттнете.

Через окно в комнату проникает болезненно тусклый свет. Кожа у меня такая тонкая, что кажется – еще немного, и я увижу на животе очертания внутренних органов.

Чуть ниже блестит холмик черных волос, тонкие завитки прилипли к промежности между костлявыми теперь бедрами. Я провожу средним пальцем по припухлости между ног, а потом снова закрываю глаза и натягиваю одеяло.

Если бы только он был здесь, я приняла бы его всей душой.

Если бы он захотел быть грубым, я позволила бы ему быть грубым. Если бы он захотел ущипнуть, укусить меня – я бы ему это позволила. Что бы он ни захотел сделать со мной – я бы ему все позволила.

С ним мне все казалось бы правильно и хорошо. И если бы он прикоснулся к моему измученному голодом, исхудавшему телу, оно перестало бы быть таким отталкивающим.

Я провожу языком по нёбу и деснам. Прикусываю язык, сильнее сжимаю зубы. Чувствую привкус крови.

Я в далеком тумане, я дышу, как мех, которым раздувают угли. Ингар возвращается, снова входит в меня.

По комнате проходит холодный сквозняк, что-то ударяется о стену. Хлопает дверь. Скрипят под тяжелыми шагами деревянные половицы.

– Похоронить, устроить погребение. Все этого заслуживают…

Голос моего отца.

Я открываю глаза. Между собственными разведенными ногами вижу открытую дверь прихожей. Свет ложится на пол.

– Да, – говорит Валле, – он на кухне. – Но теперь уж ничего не поделать…

Мне – костлявые ноги, впалый живот, зияющая промежность – хочется закричать. Плохо, что отец Ингара может увидеть меня, но еще хуже, что меня может увидеть мой собственный отец.

Я тихо-тихо спускаю ноги с кровати и отползаю в сторону.

На кухне со скрежетом протащили по полу стул, брякнули жестяным чайником.

– А черный пусть покоится на дне озера, – произносит низкий, слегка скрипучий голос Валле. Я быстро расправляю покрывало, надеваю ночную рубашку.

Делаю шаг к окну и вижу, что его захлопнуло сквозняком. Если я попытаюсь открыть, оно наверняка заскрипит. Тогда я ужом заползаю в пыльную тень под кроватью. На кухне снова брякает жестяной чайник – наверное, Валле наливает воду, чтобы заварить чай.

– Хватит о нем. С Ингаром как быть?

– Ингар решил сбежать. Никто не знает, что он устроил бы. Не дай бог сюда бы толпа народу явилась. Поэтому я его застрелил.

– А ты уверен, что он мертв?

– Уверен. С огнестрельным ранением в горах не выжить. До него наверняка уже волк или медведь добрались.

Я цепенею. Неужели Валле застрелил Ингара, своего собственного сына?

В животе узел. Я думаю о разоренном курятнике и о двух винтовочных выстрелах.

– Приглядывай за Стиной, – продолжает Валле. – Она точно здорова? Разговаривает сама с собой, а то встанет и улыбается без причины, а через секунду уже плачет.

– Она его любила.

– Может, лучше ей рассказать?

Пе не отвечает. Я слышу, как открывается дверца печи, как чиркает о коробок спичка. Потом с треском разгорается огонь.

– Скажем, что мы нашли его в лесу замерзшим насмерть, – предлагает Валле. – И что Старейшины сожгли тело. Тогда, может быть, она прекратит сходить с ума и начнет оплакивать его.

– Не знаю, сколько еще она сможет выносить голод, – говорит Пе.

– То есть она сходит с ума от голода?

– Может быть. Сомневаюсь, что ее вообще стоило впутывать.

Я кусаю костяшки пальцев, на глаза наворачиваются слезы. На кухне молчат. Вскоре до меня доносится запах чая – кисловатый запах хвои и сушеной брусники.

“Если не в этой жизни, – думаю я, – то в следующей”.

Ингар ждет меня на той стороне.

Не знаю, сколько времени я лежу под кроватью, ожидая, когда молчание прервется; кажется, не меньше четверти часа. Наконец Валле откашливается.

– Так и скажем, да?

– Что скажем?

– Что Ингар замерз насмерть и Старейшины его похоронили.

Я слышу, как отец вздыхает.

– Тогда так, – решает Валле. – Иди домой, а заодно попроси Асту прийти сюда.

Мать Ингара, конечно, оплакивает его. Чем ей утешиться? Если Аста, как и я, поймет, что во всей вселенной нет ничего сильнее любви, что любовь способна противостоять времени и пространству и переживет нас, тогда она вновь обретет способность улыбаться.

И тому есть веские доказательства: люди, да даже и животные, умирают – а мы не перестаем любить их.

Бывает, что мы любим их, умерших, еще больше.

Надо сказать это Асте, сказать как можно скорее.

Конечно, я до боли тоскую по Ингару, но я чувствую спокойную уверенность. Он здесь, со мной, в моих ночных снах, мы будем ждать друг друга тысячи лет. Нужно только запастись терпением, чтобы жить здесь, в юдоли скорбей.

Снова хлопает входная дверь, и через несколько минут появляется Аста.

– Все? – тихо спрашивает она.

– Все, – отвечает Валле. Потом они молча уходят в спальню и ложатся.

Я жду. Когда их дыхание переходит в хриплый храп, я осторожно выползаю из своего убежища. Хочу встать и задеваю ногой что-то, что лежит под кроватью.

Протягиваю руку, поднимаю. Похоже на обычную книжку, только на обложке ничего не написано. На ней маленький знак наподобие королевской короны. Переплет красной кожи – я такой никогда не видела: она совершенно гладкая. Я сую книжку за пазуху, открываю окно и вылезаю в ночь.

Когда я выхожу во двор, мне кажется, что над горами мерцает свет. Я замираю. Небо почти ясное, звездное, и я какое-то время стою, подняв голову.

Пояс Ориона, Телец, Большой Пес… Мой взгляд блуждает по небесному своду. Мне чудится гул северо-западного ветра, того самого, что может принести с голой вершины опасный буран. Гул превращается в глухой рокот, я вздрагиваю. Начинается снегопад, и я спешу домой.

Окно моей комнаты выглядит так же, как когда я уходила, его придерживает щепочка, а на кровати под одеялом виден “мой” силуэт из подушек и одежды – на случай, если бы ко мне заглянул Пе или Эм.

Кажется, здесь все, как я оставила. Прежде чем лечь, я зажигаю свечу и открываю книжку, которая издает слабый звук проклеенной бумаги.

Однажды Пе показал мне тетрадку с картинками, которые создал аппарат под названием фотокамера – это вроде коробочки, она улавливает свет и запечатлевает то, на что ее наводишь. В книжечке, которую я подобрала, именно такие картинки. На страницах обрезанные миниатюры, созданные фотокамерой, на них одна и та же очень красивая женщина. Одни изображения серо-белые, другие ярко раскрашены, и с каждой страницей женщина становится все старше и старше.

Интересно, где Ингар взял эту книжку. Надо спрятать ее под отошедшей половицей, в тайнике, где я держу свой дневник.

Я сую мизинец в щель и подцепляю доску. Осторожно достаю записную книжку, чтобы проверить, на месте ли ниточка – она должна лежать между четвертой и пятой страницами. Я подношу дневник к свече.

Там, где над обрезом должна выступать светлая, чуть завитая ниточка, ничего нет.

Значить это может только одно. Кто-то заглянул в дневник, и, если это сделал человек, которому не стоило туда заглядывать, все будет очень, очень плохо.

Глава 36

Ренстирнас-гата

Часы показывали начало первого ночи. Луве и раньше проходил мимо этой статуи под магнолией: старая дама с прильнувшими к ней детьми. Он никогда не задумывался, кто эта дама и почему стоит здесь, опустив руки на головы детей. Магнолия уже отцвела, и ее ветки полупрозрачным пологом свисали над бронзовой скульптурой. “Эльса Борг, посвятившая себя избавлению других от нужды, королева Вита Бергена, 1826–1909 гг.”, прочитал Луве на табличке.

Очень скоро Луве снова наткнется на имя Эльсы Борг, когда будет читать книгу о другой женщине, которая, подобно королеве Вита Бергена, делала в 1870-х годах в этом районе свое важное дело, однако не заслужила ни последователей, ни памятной таблички. Женщину эту звали Стина Квидинг; по словам ее потомка и биографа Пера Квидинга, она была “женщиной нужды и порока и явилась к мадемуазель Борг в июле 1880 года, после того как ее нашли в канаве на Ренстирнас-гата полумертвой от голода и наполовину обезумевшей”.

Луве шел домой. Миновав летнюю усадьбу Грёна, где Эльса Борг содержала приют для падших женщин, он подошел к подъезду дома на Ренстирнас-гата.

* * *

“Помоги мне”, – подумал Луве, сидя с бокалом красного вина в гостиной на покрытом защитной пленкой диване. Два слова, произнесенные сегодня Каспаром, звучали внятно и в то же время загадочно.

С чем ему помочь? И как?

Последний час в допросной прошел впустую. Каспар устал, утратил интерес к происходящему, и Луве счел за лучшее прерваться.