Читая Фрейда. Изучение трудов Фрейда в хронологической перспективе

• Топографическая точка зрения

До сих пор Фрейда интересовала прежде всего «динамическая точка зрения», т. е. природа конфликтов, лежащих в основе невроза, как, например, когда он объяснял фобию маленького Ганса бессознательным страхом быть кастрированным собственным отцом. С введением различия между бессознательным, предсознательным и сознанием он начинает рассматривать психические процессы под новым углом, с точки зрения их локализации в психическом аппарате, откуда и появилось название «топографическая точка зрения» (topos – греческий термин, который обозначает место, например, на географической карте). Фрейд уточняет, что такая локализация в различных областях психики не имеет ничего общего с анатомией.

Обстоятельство, что психический акт проходит две различные фазы до того, как стать на самом деле осознанным, подводит Фрейда к введению понятия предсознательного (ПСЗ). Он отмечает, что между этими двумя фазами включено «своего рода испытание (цензура)» (р. 76 [212]). Первая цензура действует между бессознательным и сознанием и может помешать психическому акту дойти до сознания, но если последний все же проникает туда, он сталкивается со второй цензурой, прежде чем стать вполне осознанным. На этом уровне Фрейд и помещает предсознательное: «Он [психический акт] еще не осознан, но способен стать осознанным…» (р. 76 [212]).

Затем Фрейд пытается уточнить способ перехода бессознательной репрезентации в сознательную и показывает, что этот процесс разворачивается в два этапа. Действительно, клинический опыт показывает, что недостаточно осознать прежде вытесненную репрезентацию, чтобы уничтожить ее действие: «Если мы сообщаем пациенту репрезентацию, которую он вытеснил в определенный момент и которую мы угадали, это сначала ничего не меняет в его психическом состоянии. Вытеснение не уничтожается, и его действие не устраняется только потому, что прежде бессознательная репрезентация стала сознательной, как можно было бы ожидать. Наоборот, сперва мы получим только новое отрицание вытесненной репрезентации» (р. 79–80 [215]). Теперь, по мнению Фрейда, у пациента имеется репрезентация в двух формах: в акустической форме, которая осознается благодаря интерпретации аналитика, и в бессознательной форме, которой является бессознательное воспоминание о пережитом. Следовательно, «вытеснение уничтожается не прежде, чем сознательная репрезентация, преодолев сопротивление, вступает в связь с бессознательными мнестическими следами. Только когда эти последние, в свою очередь, осознаются, мы достигаем успеха» (р. 80 [215]). Однако Фрейд не удовлетворен различением сознательной и бессознательной репрезентации только на этой основе.

• Бессознательные чувства

Фрейд начинает с напоминания о том, что само влечение не может быть объектом сознания, оно может стать сознательным только двумя способами: быть связанным или с репрезентацией, или с аффектом: «Если бы влечение не связывалось с какой-нибудь репрезентацией или не проявлялось как состояние аффекта, то мы не могли бы о нем ничего знать» (р. 82 [216]).

Затем он ставит вопрос о том, могут ли чувства, ощущения и аффекты быть бессознательными, как репрезентации. Поскольку ощущения, чувства и аффекты мы воспринимаем, Фрейд делает вывод о том, что бессознательными они быть не могут ни в коем случае. Но разве заявление о том, что чувства могут быть только осознанными, не вступает в противоречие с тем, что в психоанализе принято говорить о бессознательной любви, ненависти, ярости, а также о бессознательном чувстве вины? Фрейд старается разрешить это противоречие, говоря, что исключительно судьба репрезентации – стать бессознательной при помощи вытеснения, в то время как ощущения, чувства и аффекты подвержены, по его мнению, по преимуществу количественным изменениям. Если аффект или чувство исчезают, можно с полным правом сказать, что они «неизвестны», «подавлены» или что «их развитие было задержано», но нельзя сказать, что произошло их «вытеснение» (р. 82 [217]).

В то же время Фрейд рассматривает возможность того, что аффект может стать бессознательным, но совсем другим путем, например вступив в связь с другой репрезентацией, которая подверглась вытеснению, или трансформировавшись в тревогу. Хотя Фрейд утверждает, что «бессознательных аффектов в том смысле, в каком встречаются бессознательные репрезентации, не бывает» (р. 84 [217]), он указывает на некоторые нюансы: «…весьма возможно, что в системе бессознательного встречаются аффекты, которые наряду с другими становятся сознательными. Такое различие возникает потому, что представление является, в сущности, катексисом мнестического следа, между тем как аффекты и чувства соответствуют процессам разрядки энергии, конечное выражение которых воспринимается как репрезентация» (р. 84 [217]). В 1915 г. Фрейд еще колеблется в своем мнении о статусе аффектов, но в последующие годы он признает, что аффект занимает важное место в бессознательном.

• Топография и динамика вытеснения

Затем Фрейд ставит вопрос о механизме, который поддерживает катексис вытесненной репрезентации в бессознательном. На самом деле, во время вытеснения наблюдается декатексис репрезентации, однако последняя продолжает действовать в бессознательном. Как же объяснить, почему бессознательная репрезентация не возвращается в предсознательное/сознание? Чтобы понять этот сложный процесс, недостаточно просто учитывать смещение энергии катексиса, необходим многосторонний подход. Надо выяснить, в какой системе происходят декатексис и катексис: в системе бессознательного, предсознательного или сознательного? Здесь Фрейд вводит новый фактор: «антикатексис» (или контркатексис) (р. 88 [220]) представляет собой защиту, которой система предсознательного защищается от давления бессознательной репрезентации. Например, фобический страх лошади представляет для маленького Ганса таким осознаваемым антикатексисом, он занимает место страха перед отцом – репрезентации, катексис которой остается вытесненным. В случае собственно вытеснения (вытеснения отсроченного действия) цель антикатексиса – удерживать репрезентацию вытесненной, в то время как в случае первичного вытеснения – создать вытеснение и продлить его.

Этот универсальный подход, который Фрейд называет метапсихологическим, представляет собой способ, при котором психоаналитик рассматривает психические феномены с трех точек зрения: топографической, экономической и динамической. В случае антикатексиса топографическая точка зрения учитывает системы, где возникает катексис, смотря по тому, исходит ли он из бессознательного, предсознательного или сознательного; экономическая точка зрения учитывает количество задействованной психической энергии; динамическая точка зрения учитывает конфликт между энергией влечения – желанием, – которая заставляет репрезентацию-представление вырываться из бессознательного, и защитой, которая исходит от Я и борется против проявления вытесненной репрезентации. Фрейд демонстрирует весьма познавательным с клинической точки зрения образом, как он применяет свои взгляды к фобическим, истерическим и обсессивным неврозам.

• Особые свойства системы бессознательного

В системе бессознательного «нет отрицания, нет сомнения, нет различных степеней достоверности» (р. 96 [225]) и большая подвижность катексисов создает феномены смещения и сгущения, характеризующие первичный процесс; в то же время бессознательные процессы вневременны и подчинены принципу удовольствия, таким образом, они не учитывают реальность и не знают противоречия. Напротив, в системе предсознательного царит вторичный процесс, который характеризуется торможением стремления к разрядке катектированных репрезентаций. Фрейд также устанавливает различие между сознательной памятью, которая полностью зависит от предсознательного, и мнестическими следами, в которых фиксирован опыт бессознательного.

• Отношения между системами БСЗ, ПСЗ иСЗ

Бессознательное так же, как предсознательное и сознательное, – не изолированные системы, они находятся в тесной взаимосвязи и постоянно оказывают влияние друг на друга. Фрейд изучает их взаимоотношения, выявляя то, что относится непосредственно к бессознательному и остается вытесненным, и точно устанавливая два уровня, на которых происходит цензура: «Первая цензура действует против самого бессознательного. А вторая – против предсознательных дериватов бессознательного» (р. 105 [231]). Возвращаясь к вопросу о процессе осознания, который не сводится к простому переходу из бессознательного в сознание, Фрейд выдвигает идею, что истинное осознание того, что возникло в предсознательном, требует гиперкатексиса: «Существование цензуры между ПСЗ и СЗ напоминает нам о том, что осознание не является простым актом восприятия, а вероятно также гиперкатексисом, новым продвижением в психической организации» (р. 105–106 [232]). Наконец, Фрейд делает два очень важных замечания: первое касается сообщения между бессознательным одного человека и бессознательным другого – феномена, который он рассматривает как «неоспоримый» с описательной точки зрения: «Замечательно, что бессознательное одного человека может реагировать на бессознательное другого, минуя сознание» (р. 106 [232]); второе замечание – о том, насколько трудно сознанию (СЗ) влиять на бессознательное (БСЗ) в ходе психоаналитического лечения, оттого этот процесс требует столько времени и энергии.

• Исследование бессознательного

Приблизиться к бессознательному можно более коротким путем, чем изучение неврозов. Это путь через изучение шизофрении, где бессознательное приоткрывается нам без тех препятствий, которые создает вытеснение. Фрейд отмечает, что речь шизофреников «манерная» и «вычурная», им свойственно особое искажение речи, содержание которой нередко касается частей тела, Фрейд называет это «языком органов» (р. 112 [136]). Кроме того он замечает, что у шизофреников слова подвергаются механизму сгущения – аналогичному первичному процессу, который создает образы сновидения, таким образом «процесс может зайти так далеко, что единственное слово из-за факта многочисленных отношений обретает функцию всей цепи мыслей» (р. 113 [237]). Далее, у этих пациентов слова приобретают большую важность, чем вещи, которые они обозначают, иначе говоря, у шизофреников наблюдается преобладание вербального соотношения, так что сходство слов становится важнее, чем сходство вещей. Фрейд приводит в пример одного пациента Виктора Тауска, у которого мысль о дырках в его вязаных носках вызывала торможение, так как слово «дырка» обозначает две разные вещи – дырочки в трикотаже и женское половое отверстие, простое упоминание этого слова вызывало у него ужас, потому что слово «дырка» сгущало эти два значения. Мы наблюдаем, что пациент-шизофреник без сопротивления раскрывает бессознательное символическое значение своего торможения, так что психоаналитик имеет прямой доступ к содержанию его бессознательного. Больные шизофренией отличаются от истерических и обсессивных пациентов, у которых доступ к бессознательному смыслу затруднен действием вытеснения. Другими словами, можно охарактеризовать образ мышления шизофреника, «сказав, что он обращается с конкретными предметами так, как если бы они были абстрактными» (р. 121 [242]).

Фрейд продолжает обсуждение, почему шизофреник воспринимает репрезентацию слова как репрезентацию вещи, что мы видели у пациента Тауска, когда слово «дырка» становится эквивалентом вещи – «женского полового органа». Здесь Фрейд вводит новое различие на уровне сознательной репрезентации – между словесной репрезентацией и объектной репрезентацией: объектная репрезентация, по существу, визуальная, а словесная – акустическая. Словесная репрезентация также включена в концептуализацию, которая связывает вербализацию и осознание. По его мнению, бессознательная репрезентация создается только объектной репрезентацией, которая предшествует появлению речи. Таким образом, словесное выражение приобретает особую роль в процессе осознания в ходе психоаналитического лечения. Фрейд описывает это следующим образом: «сознательная репрезентация включает репрезентацию вещи плюс словесную репрезентацию соответствующего ей слова, бессознательная же репрезентация – это чистая репрезентация вещи»

(р. 117 [240]). Именно овладение языком дает возможность перехода от первичного процесса к вторичному, а также установления системы предсознательного, которую Фрейд рассматривает как «более высокую психическую организацию». Так, при неврозе переноса именно словесная репрезентация оказывается вытесненной, таким образом, процесс лечения должен состоять в том, чтобы заменить действия словами: именно поэтому мысль, облеченная в слова, составляет основное орудие аналитического опыта.

Возвращаясь к вопросу о шизофрении, Фрейд уточняет, что преобладающий катексис словесной репрезентации у шизофреников есть следствие попытки исцеления: вследствие декатексиса бессознательных объектных репрезентаций – что характерно для нарциссических неврозов – мы наблюдаем у таких пациентов сверхкатексис репрезентаций слов. Этот процесс связан со «стремлением вновь овладеть утерянными объектами», приближаясь «к объекту через его словесную часть», и представляет собой попытку исцеления. Однако шизофреник затем «вынужден удовлетворяться словами вместо вещей», добавляет Фрейд (р. 120 [242]). Фрейд завершает статью, предостерегая нас от увлечения абстрактными построениями: «Когда мы мыслим абстракциями, нам грозит опасность пренебречь взаимоотношением слов с бессознательными объектными репрезентациями, и нельзя отрицать, что наше философствование в таких случаях по содержанию и форме выражения приобретает нежелательное сходство с мыслительной работой шизофреника» (р. 121 [242]).

Постфрейдисты

Первая топографическая модель и первая теория влечений: особенности французского подхода

Развитие психоанализа во франкоязычном мире, без сомнения, в наибольшей степени находится под влиянием работ Фрейда первого периода, завершением которого и стали первые три очерка Метапсихологии. Поэтому для этой школы мысли характерен психоаналитический подход, основанный преимущественно на представлениях первой топографической модели (бессознательное, предсознательное и сознание) и на первой теории влечений, основанной на принципе удовольствия – неудовольствия. Этот особый интерес проявляется в многочисленных работах, развивающих темы метапсихологии, несущих на себе печать абстрактного стиля, которого в тот момент придерживался Фрейд. В этом вопросе труды французских психоаналитиков резко отличаются от трудов их англосаксонских коллег, поскольку у первых опора на клинику при развитии теории имплицитна, в то время как у вторых она в основном эксплицитна. Без сомнения, философская традиция оказала влияние на образ мышления франкоязычных психоаналитиков, которые рискуют иногда уйти от клинического опыта к умозрительным построениям, о чем напоминает нам Пьер Люке (1985): «Психоанализ вырос из ежедневной работы по изучению фактов, а не из умозрительных представлений. Сначала практика, затем философствование».

Существует несколько причин, по которым французские психоаналитики придают такое большое значение первой топографической модели первой теории влечений Фрейда. Одна из них, без сомнения, в том, что ранние произведения Фрейда были переведены на французский язык (и то лишь частично), его поздние произведения перевели значительно позже. Кроме того, интерес к метапсихологии вырос после призыва Ж. Лакана «возвратиться к Фрейду», провозглашенного в 1955 г. Но это возвращение к Фрейду было возвращением не ко всем его трудам, а только к его первым работам, в основном посвященным неврозам (Толкованию сновидений, 1900а и Остроумию и его отношению к бессознательному, 1905с). То, что этот интерес был направлен лишь на один из аспектов раннего творчества Фрейда, имеет свои преимущества и свои недостатки. Преимущество в данном случае в том, что творчество Фрейда изучается с самого начала; недостатком стало то, что значение поздних работ Фрейда, в частности работ, посвященных депрессии, психозу и перверсии, недооценивается. Уже в 1915 г., в частности в работах Влечения и их судьба и Печаль и меланхолия, были видны новаторские перспективы, именно они привели Фрейда к открытию второй теории влечений и второй топографической модели.

Начиная с 1970-х годов число французских психоаналитиков, видевших необходимость расширить поле применения психоанализа за рамки невроза и интересовавшихся лечением так называемых «трудных» пациентов с нарциссической патологией, все увеличивалось. Постепенно их внимание обратилось к работам Фрейда, написанным после 1915 г., т. е. ко второй теории влечений, второй топографической модели, а также к примитивным механизмам защит, но при этом они не отказывались от использования более ранних достижений Фрейда. В этой перспективе необходимо упомянуть работы А. Грина о пограничных состояниях, Д. Анзье о «Я-коже» («коже как Эго»), работы Д. Мак-Дугалл и Ж. Шассге-Смиржель о перверсиях, а также исследования П.-С. Ракамье о психозе, если говорить о самых известных международному сообществу работах.

Аффект, неотделимый от репрезентации

К концу 1960-х годов А. Грин решительно восстал против направления, в котором развивал свои идеи Ж. Лакан: устраняя роль аффектов и телесного из своей психоаналитической концепции, он рисковал свести анализ лишь к интеллектуальной игре языковых означающих. Поэтому А. Грин опубликовал работу Живая речь (1973), где он стремился показать ту роль, которую играют аффективное и телесное измерение опыта, и вернуть им их законное место не только в теории, но и в процессе психоаналитического лечения.

А. Грин начинает книгу с того, что исследует произведения Фрейда в хронологическом порядке, при этом выявляя центральную роль, которую занимает в концепции Фрейда аффект наряду с репрезентацией. Грин оспаривает точку зрения Лакана, который настолько преуменьшил значение аффекта, что даже выдвинул идею, будто в бессознательном не существует аффекта, а только репрезентации и языковые означающие, игнорируя роль аффектов переноса и контрпереноса. Конечно, констатирует Грин, Фрейд, когда он писал Метапсихологию, колебался в определении статуса аффектов в бессознательном. Но в своих последующих работах Фрейд сам последовательно снимает эти противоречия и в конце концов признает существование множества бессознательных аффектов (например, бессознательное чувство вины), но он не закрепляет за ними того же статуса, что и за вытесненной репрезентацией. Грин же идет дальше и предлагает различать «представителя репрезентации» и «представителя аффекта» влечения. Более того, по мнению Грина, аффект имеет двойное измерение: с одной стороны, «аффект – это взгляд на растревоженное тело» (р. 221), аффект близок к телу, с экономической точки зрения, он играет роль разрядки; с другой стороны, аффект имеет психическое измерение и обладает «качеством», связанным с удовольствием – неудовольствием. Он утверждает: «Тело – не субъект действия, а объект страсти» (р. 220). Наконец, Грин разделяет язык в чисто лингвистическом смысле этого термина, который «не относится ни к чему, кроме самого себя», как он говорит, перефразируя Лакана (р. 239), – и речь, которую он описывает как «возвращение телесной материи в язык» (р. 239), речь, которая объединяет одновременно мысли, репрезентации, аффекты, действия и собственно состояния тела. Грин не углублял свои идеи о роли аффекта сверх того, что он написал в Живой речи, поэтому в основном его концепция является развитием первой топографической модели Фрейда.

Книга Живая речь стала важным этапом в развитии французского психоанализа, потому что идеи Грина позволили множеству психоаналитиков, которые ранее были склонны безоговорочно следовать взглядам Лакана, объединиться не только в противостоянии Лакановой практике укороченных сеансов, но и вокруг обогатившейся фрейдистской теоретической и клинической традиции.

«МЕТАПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ДОПОЛНЕНИЕ К ТЕОРИИ СНОВИДЕНИЙ» (1917d)

Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1917d). Complément métapsychologique à la théorie du rêve, trad. J. Laplanche et J.-B. Pontalis // Métapsychologie. Paris: Gallimard, 1968, с. 123–143 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF. Р., ХШ, р. 242–258].

В 1915 г. Фрейд написал четвертую статью (опубликована в 1917 г.), в которой стремился интегрировать в теорию сновидений недавно разработанные понятия. Например, он уточняет: предложенное им различие выявляется между временной регрессией (или регрессией в истории развития), которая восстанавливает первичный нарциссизм – как это видно в исполнении желания в сновидении, – и топографической регрессией, которая является «возвращением на древнюю стадию галлюцинаторного осуществления желания» (р. 132 [250–251]). Но если исполнение желания в сновидении – это регрессия к галлюцинации и к убеждению в реальности осуществления желания, то какая же разница между сновидением и другими формами галлюцинаций, такими как острое галлюцинаторное помешательство (Мейнерта) или галлюцинаторная фаза шизофрении? Здесь Фрейд вводит понятие тестирование реальности, которое дает Я способность различать восприятие и репрезентацию, внутреннее и внешнее. Затем он исследует, как тестирование реальности может исчезнуть при патологии или в сновидении. Характеристики сновидения определяются состоянием сна, которое производит декатексис систем сознания, предсознательного и бессознательного и приводит к отказу от тестирования реальности, так что возбуждение свободно регрессирует до «галлюцинаторного психоза исполнения желания в сновидении». В этой работе Фрейд вносит дополнительные пояснения в теорию сновидений, сформулированную в Толковании сновидений (1900а), но не создает новой фундаментальной концепции.

Биографии и история

Карл Абрахам (1877–1925):первопроходец в исследовании психоанализа

Гипотезы, которые Фрейд представляет в «Печали и меланхолии», стали во многом продолжением новаторских исследований Карла Абрахама, заметной фигуры в истории зарождения психоанализа. Немецкий врач Карл Абрахам изучал психиатрию в Берлине, затем в 1907 г. переехал в Цюрих, чтобы пройти обучение у Эйгена Блейлера, директора клиники Бургольцли, где трудился и К. Г. Юнг. Во время стажировки в Швейцарии Абрахам познакомился с работами Фрейда. В том же году он открыл свой кабинет в Берлине и отправился в Вену, чтобы встретиться с Фрейдом. Их встреча положила начало долгой дружбе и длительному научному сотрудничеству, о чем свидетельствует активная переписка 1907–1925 гг. Между Юнгом и Абрахамом очень рано разгорелось ожесточенное соперничество, отчасти спровоцированное Фрейдом, который в то время оказывал предпочтение Юнгу. Он рассматривал Юнга как своего наследника и рассчитывал с его помощью распространить психоанализ в международном психиатрическом сообществе, причем не только в еврейских кругах. Но отношения между Фрейдом и Юнгом вскоре испортились, поскольку Юнг отверг Фрейдову теорию либидо, в то время как Абрахам стал ее убежденным защитником.

С тех пор Абрахам пользовался полным доверием Фрейда, он сыграл большую роль в развитии психоанализа, в частности основав в 1910 г. Берлинский психоаналитический институт. Позднее он сменил Юнга на посту президента Международной психоаналитической ассоциации, а также стал издателем многочисленных психоаналитических изданий, например «Психоаналитического ежегодника» (Jahrbuch für Psychoanalyse). Он стал также обучающим аналитиком многих известнейших психоаналитиков, среди которых следует назвать Хелен Дойч, Эдварда Гловера, Джеймса Гловера, Карен Хорни, Мелани Кляйн, Шандора Радо и Теодора Райка. Абрахам умер от воспаления легких в возрасте 48 лет, что стало тяжелой потерей для всего психоаналитического сообщества.

Карл Абрахам сразу принял идеи Фрейда, но он шел своим путем и иногда даже осмеливался противоречить учителю. Его многочисленные работы поражают точностью и ясностью, особенно его фундаментальные работы о маниакально-депрессивных расстройствах и о стадиях развития либидо. Он стал первым психоаналитиком, который брался за лечение маниакально-депрессивных пациентов, в одной из статей 1911 г. он показал, что у депрессивных пациентов способность любить парализована яростью их садистических фантазий и «чрезмерной враждебной предрасположенностью либидо» (1911, р. 104). Тогда же он высказал предположение, что корни депрессии лежат в вытеснении садизма; Абрахам считал, что меланхолия и мания также ведут свое происхождение из этого комплекса, на который больные реагируют по-разному. Он утверждал также, что депрессия взрослого человека берет начало в базовой депрессии ребенка. Хотя он не смог верифицировать эту идею, клиническое подтверждение его гипотезы предоставила Мелани Кляйн, и Абрахам немедленно поделился своим открытием с Фрейдом (Абрахам Фрейду, письмо 423 А, от 7 октября 1923 г.).

В 1924 г. Абрахам опубликовал работу, в которой он обобщил свои взгляды, стараясь найти точки фиксации различных психических заболеваний на разных стадиях либидинального развития. Опираясь на классическую теорию Фрейда о стадиях развития либидо (Freud, 1905а), Карл Абрахам предложил много инноваций, в частности, он выделил две подфазы в анально-садистической стадии и две подфазы в оральной стадии развития. По его мнению, анально-садистическая стадия делится на раннюю анальную фазу, связанную с эвакуацией и разрушением объекта (точка фиксации депрессии), и на более позднюю фазу, связанную с удержанием и контролем над объектом (точка фиксации обсессивного невроза). Случается, что при депрессии точкой фиксации становится еще более ранняя стадия, чем первая садистическая подфаза эвакуации, в этом случае Абрахам говорит о фиксации на оральной стадии. В оральной стадии Абрахам также выделяет две подфазы: доамбивалентную раннюю оральную фазу сосания и позднюю орально-садистическую фазу, которая соответствует прорезанию зубов и фиксирует амбивалентность сосания – кусания. Параллельно Абрахам описал эволюцию аффектов любви и ненависти в объектных отношениях вплоть до целостной объектной любви, которая появляется на генитальной стадии: «Только на генитальном этапе развития либидо может быть достигнута способность к полной и всеобъемлющей любви» (1924, p. 260).

Работы Карла Абрахама оказали огромное влияние на многих психоаналитиков, особенно на его ученицу Мелани Кляйн, «чьи теории не могут быть поняты без той основы, которую заложил Абрахам, конечно, с одобрения Фрейда и в согласии с ним», утверждают А. Хайнал и Э. Фальценер (Haynal, Falzener, 2002, p. ХХVIII).

«ПЕЧАЛЬ И МЕЛАНХОЛИЯ» (1917е [1915])

Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1917е [1915]). Deuil et mélancolie, trad. J. Laplanche et J.-D. Pontalis // Métapsychologie. Paris: Gallimard, 1968, p. 145–171 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF. Р., ХШ, р. 262–278].

• Нормальная и патологическая печаль

В работе «Печаль и меланхолия» Фрейд исследует вопрос о реакциях индивида в связи с реальной потерей, с разочарованием в любимом человеке или с потерей идеала: почему некоторые люди реагируют аффектом печали, который со временем преодолевают, в то время как другие погружаются в депрессивное состояние? Необходимо уточнить, что во времена Фрейда «меланхолией» называли то, что сейчас называется депрессией, а термин «меланхолия» употребляют сегодня по отношению к ее тяжелой, т. е. психотической, форме (Bonaparte, Freud, Kris, 1956; J. Strachey, 1957; Laplanche, 1980). Фрейд констатирует, что, в отличие от нормальной печали, которая в основном переживается на сознательном уровне, патологическая печаль развивается на уровне бессознательного, так как меланхолик, как утверждает Фрейд, «не может сознательно воспринять то, что он потерял» (p. 149 [263]). Нормальная печаль и патологическая печаль имеют общую черту – торможение и отсутствие интереса, которые объясняются работой печали, захватившей Я. Но в меланхолии есть что-то большее, продолжает Фрейд, – это необыкновенное уменьшение чувства самоуважения: «При печали обеднел и опустел окружающий мир, при меланхолии – само Я» (p. 150 [264]). В патологической печали выходит на первый план отвращение больного по отношению к своему собственному Я в форме упреков, адресованных самому себе, и обесценивания себя. Как объясняются подобные самообличения, которые могут доходить до бредового ожидания наказания?

• У меланхолика «Я никчемен!» на самом деле значит «Ты никчемен!»

Фрейд выдвигает гениальное предположение: он считает, что все самообвинения депрессивной личности являются на самом деле обвинениями против значимой потерянной личности, чаще всего из близкого окружения пациента (р. 160 [270]). Он утверждает: «Женщина, на словах жалеющая своего мужа за то, что он связан с такой негодной женой, хочет, собственно говоря, обвинить своего мужа в негодности во всех смыслах» (р. 154 [267]). Другими словами, когда эта женщина обвиняет себя, объявляя «Я никчемная!», это самообвинение оказывается обвинением, бессознательно направленным на ее мужа: «Ты никчемный!» Фрейд замечательно выражает это на немецком языке, говоря об таких больных: «Ihre Klagen sind Anklagen», т. е. «Их самообвинения – это обвинения», обыгрывая таким образом сгущение в словах Klagen (жалобы) и Anklagen (устаревший юридический термин, который обозначает «подать жалобу против кого-то»).

Затем Фрейд показывает, что слова, которые употребляет меланхолик, высказывая свои самообвинения, когда, например, он говорит: «Я никчемный!», шаг за шагом обнажают структуру его внутреннего конфликта: «Мы должны обратить внимание на то, что меланхолик правильно описывает свое психологическое состояние» (р. 152 [264]). Особая языковая структура самообвинений приводит нас к пониманию внутреннего конфликта меланхолика, и Фрейд систематически рассматривает ее различные элементы: он последовательно описывает оральную интроекцию утерянного объекта, идентификацию с ним при регрессе любви на нарциссическую стадию, обращение против себя самого ненависти, предназначенной объекту, и т. д. Понимание этих процессов требует от читателя особого внимания, тем более что клиническая реальность, о которой говорит Фрейд, скорее имплицитна, нежели эксплицитна. Тем не менее я постараюсь вкратце изложить основные положения.

• Разрыв с внешним миром и отступление в нарциссизм

Вначале Фрейд объясняет, как происходит подмена Я на Ты, когда меланхолик эксплицитно обвиняет себя, говоря «Я никчемен!», хотя на самом деле он имплицитно обвиняет другого: «Ты никчемен!» Какие же психические процессы соответствуют психическим изменениям, выраженным в этих словах? Фрейд объясняет это, показывая, что в случае утери объекта существует фундаментальная разница между нормальной печалью и патологической печалью, причиной которой является изменение направления катексиса либидо: при нормальной печали субъект способен отказаться от «потерянного» объекта и отвести либидо, так что ставшее свободным либидо может быть направлено на новый объект. При меланхолии, напротив, субъект не отнимает либидо от «потерянного» объекта, чтобы не расставаться с ним и остаться с ним одним целым, Я меланхолика в своих фантазиях «поглощает» этот объект, выбирая путь нарциссической идентификации: «Тень объекта пала, таким образом, на Я, которое в этом случае рассматривается упомянутой особенной инстанцией так же, как оставленный объект. Следовательно, потеря объекта превратилась в потерю Я, и конфликт между Я и любимым лицом превратился в столкновение между критикой со стороны Я и самим Я, измененным благодаря отождествлению» (р. 158 [268]). Это изменение направления объектного катексиса в сторону собственного Я, воспринимаемого как объект, объясняет потерю интереса меланхолика к лицам из его окружения и последующий «нарциссический» возврат к собственной личности. Меланхолик настолько сосредоточен на самом себе, что его как бы засасывает вихрь самообвинений.

Кроме того, это обращение упреков на свою собственную персону предполагает расщепление Я: часть Я смешивается с утерянным объектом, другая критикует, выступая в качестве инстанции, которую Фрейд называет моральным осознанием (совестью): «Мы наблюдаем у него, как одна часть Я противопоставляется другой, производит критическую оценку ее, делает ее как бы посторонним объектом» (р. 153 [266]). Эта критическая инстанция – прообраз понятия Сверх-Я.

• Любовь регрессирует до нарциссической идентификации, и ненависть обращается против самого субъекта

По мнению Фрейда, сильная самодеструктивная тенденция депрессивных больных есть результат усиления амбивалентности любви и ненависти по отношению к объекту и к Я, аффекты распадаются и испытывают различные превращения. С одной стороны, субъект продолжает любить объект, но ценой регресса к примитивной форме любви, т. е. к идентификации, при которой «любить объект» значит «быть объектом»: «Нарциссическое отождествление с объектом заменяет тогда привязанность к объекту, следовательно, несмотря на конфликт с любимым лицом, любовная связь не должна быть прервана» (р. 156 [268]). В этом случае речь идет о регрессии либидо на оральную каннибалистическую стадию, когда субъект поглощает объект, «пожирая» его. С другой стороны, в результате нарциссической идентификации Я с любимым объектом, ненависть субъекта, предназначенная объекту внешнего мира, обращается против собственного Я, которое объединяется с объектом: «Если любовь к объекту, от которой невозможно отказаться, в то время как от самого объекта отказываются, находит выход в нарциссическом отождествлении, то по отношению к объекту, служащему заменой, проявляется ненависть, этот новый объект оскорбляют, унижают и причиняют ему страдание, благодаря этому страданию ненависть получает садистическое удовлетворение» (р. 159 [270]).

• Явные самообвинения: скрытые упреки другому

Фрейд касается другого важного пункта, показывая, что самообвинения меланхолика одновременно являются агрессией по отношению к объекту, т. е. нарциссический возврат пациента не исключает существование бессознательных объектных отношений. Фрейд отмечает, что пациент меланхолик, в точности как обсессивный невротик, испытывает наслаждение от одновременного осуществления садистических, наполненных ненавистью стремлений по отношению к самому себе и к другому, которым чаще всего становится кто-то из близкого окружения: «При обоих заболеваниях больным еще удается обходным путем через самоистязание мстить первоначальным объектам и мучить любимых людей своей болезнью, в которую они погрузились, чтобы не проявлять непосредственно свою враждебность к этим близким людям (р. 160 [270]).

Показав, таким образом, что аутоагрессия меланхолика становится средством нападения на объект и отмщения ему, Фрейд подчеркивает, что его пациенты, несмотря на нарциссизм, тем не менее поддерживают объектные отношения со своим окружением, но эти отношения базируются на ненависти и агрессивности. Без сомнения, подчеркивая возвращение маниакально-депрессивных пациентов к нарциссизму, Фрейд считал, что эти пациенты не способны развивать перенос и не пригодны для анализа, отсюда и определение их как нарциссических невротиков. Психоаналитики-постфрейдисты показали, что эти пациенты развивают перенос, который можно проанализировать, даже если речь идет о переносе, в котором преобладают враждебные чувства к аналитику.

Эволюция понятий

Последующие дополнения, сделанные Фрейдом к работе «Печаль и меланхолия»

Мы лучше поймем психические механизмы депрессии, описанные Фрейдом, если учтем важные дополнения к первоначальной гипотезе, которые он сделал позднее. Вот несколько важных пунктов, на которых я хотел бы остановиться, обсуждая указанные произведения.

Постулирование конфликта между влечением к жизни и влечением к смерти (1920)

Центральная роль, которую играет влечение к саморазрушению у депрессивных пациентов, стала одним из факторов, которые привели Фрейда к пересмотру его первой теории влечений (сформулированной в 1915 г.), основанной на принципе удовольствия: действительно, если целью влечения в основном является поиск удовлетворения, то как объяснить склонность к самоубийству у депрессивного пациента? Чтобы ответить на подобные вопросы, Фрейд в 1920 г. предложил новую теорию влечений, основанную на фундаментальном конфликте между влечением к жизни и влечением к смерти. Эту концепцию он применял ко многим случаям психопатологии, в том числе и к меланхолии.

Конфликт между Я, Оно и Сверх-Я (1923)

В 1915 г. в работе «Печаль и меланхолия» Фрейд приписывал самообвинения меланхолика «критике», которой одна часть Я подвергает другую, он говорил о моральном осознании, т. е. о совести. В 1923 г. он уже рассматривает эту критику как настоящую психическую инстанцию, которую он назвал Сверх-Я, и показывает ее тесную связь с двумя другими нововведенными инстанциями, названными им Я и Оно. По его мнению, в нормальных условиях Сверх-Я осуществляет регулирующую функцию по отношению к Я и сталкивается с требованиями влечений, присущими Оно. В то же время Фрейд констатирует, что при меланхолии Сверх-Я с чрезмерным садизмом обращается с Я, так как при этом заболевании: «Сверх-Я в бешенстве, с невероятной силой набрасывается на Я, как если бы оно запаслось всем имеющимся в распоряжении индивида садизмом. <…> Можно сказать, что теперь в Я полновластно царствует культура влечения к смерти, и, действительно, ей часто удается довести Я до смерти, если оно не защитит себя от своего тирана, своевременно повернувшись к мании» (1923b, p. 268 [296]).

Расщепление Я (1927)

Фрейд вводит понятие «расщепление Я» уже в работе «Печаль и меланхолия», но там он называет его то расщеплением, то расколом Я, в частности, когда описывает строгость, с которой совесть критикует Я меланхолика. Позднее, в «Фетишизме» (1927е), он дополнит свои гипотезы о расщеплении Я, утверждая, что при депрессии расщепление является следствием отрицания потери объекта. Фрейд иллюстрирует эту точку зрения рассказом о проходивших у него анализ двух братьях, которые «скотомизировали» (т. е. бессознательно удалили из поля сознания) смерть своего отца, которая произошла, когда они были детьми; но при этом не стали психотиками: «Одно направление их психической жизни не признавало эту смерть, другое же полностью отдавало себе в этом отчет; две позиции: одна – основанная на желании, и другая – основанная на реальности, сосуществовали. Это расщепление для одного из них стало основой обсессивного невроза средней тяжести» (p. 137). Другими словами, при патологической печали понятие расщепления предполагает, что одна часть Я отрицает реальность потери, в то время как другая ее принимает. В своих дальнейших работах Фрейд уделял все больше и больше внимания феноменам отрицания реальности и расщепления Я. ́

Постфрейдисты

Развитие, которое получила Метапсихология в трудах кляйнианцев и посткляйнианцев

Оттолкнувшись от классической теории Фрейда, Мелани Кляйн начала развивать свои собственные идеи. Она опиралась на фундаментальные концепции Фрейда, многие из которых представлены в «Метапсихологии», в частности в работах «Влечения и их судьба» (1915с), «Бессознательное» (1915е), «Печаль и меланхолия» (1917е/1915).

Хотя М. Кляйн не говорила о «метапсихологии», она представляла свои концепции в клинических терминах, выдвинув на первое место структурные понятия параноидно-шизоиднойи депрессивной позиций, а также концепцию проективной идентификации. Для начала обратимся к нимвкратце.

Структурная концепция функционирования психики и ее изменения

Введение понятия «позиция» позволило М. Кляйн не только различать в структуре психики два основных состояния – параноидно-шизоидную и депрессивную позицию, – но также особым образом фиксировать структурные изменения, которые мы наблюдаем во время психоаналитического процесса. Понятие позиции отличается от понятия хронологической стадии либидинального развития, такой как оральная или фаллическая стадия, так как здесь речь идет о структурном понятии, предназначенном отражать состояние психической организации на данный момент, и о переходных этапах между двумя этими состояниями.

В формирование параноидно-шизоидной или депрессивной позиции и в переход от одной к другой вовлечено множество факторов. Среди этих факторов необходимо назвать степень целостности Я (т. е. является ли оно фрагментированным или интегрированным), природу объектных отношений (являются ли они частичными или целостными), уровень защит (являются ли они примитивными или зрелыми) и т. д. Прибавим, что переход от параноидно-шизоидной позиции к депрессивной – это переход от раннего эдипова комплекса (по мнению М. Кляйн, он существует уже на самых ранних этапах детского развития) к позднему эдипову комплексу, о котором писал Фрейд. Другими словами, используя структурное представление, М. Кляйн удалось показать, что переход от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции является фундаментальным переходом от психотического функционирования к нормальному.

От «чистейшего наслаждающегося Я» к интеграции любви и ненависти

Мелани Кляйн описала развитие аффектов у самых маленьких детей, начиная с объектных отношений с частичным объектом до отношений с отдельным и целостным объектом. Она использовала как модель понятия «Я-удовольствие», представленное Фрейдом в 1915 г. в работе «Влечения и их судьба», а также связанные с ним понятия проекции и интроекции. Напомню, как Фрейд описывает понятие «Я-удовольствие»: «Я вбирает в себя возникающие объекты в той мере, в какой они являются источником удовольствия, оно их интроецирует (по выражению Ференци), и, с другой стороны, оно выбрасывает вовне все, что вызывает неудовольствие внутри него» (Фрейд, 1915е, р. 37 [80–81]). Исходя из этого, М. Кляйн определила природу первых отношений младенца и показала, что эти отношения устанавливаются с частичным объектом, грудью матери, которая расщепляется на идеальную грудь – предмет всех упований и преследующую грудь – предмет ненависти и страха. Эту ситуацию Кляйн называет параноидно-шизоидной позицией. Затем она описывает изменения, происходящие по мере того, как продвигается вперед интеграция Я и объектов, когда младенец начинает воспринимать и любить свою мать как целостный объект. Эти изменения М. Кляйн считает началом депрессивной позиции.

Если перечитать все, написанное Фрейдом в 1915 г., в свете понятий, введенных М. Кляйн, то можно сделать вывод: интуитивно он отмечал качественные изменения аффектов и объектных отношений, но не описал эти изменения эксплицитно в терминах интеграции любви и ненависти или в терминах перехода от отношений с частичным объектом к отношениям с целостным объектом. Вот как он описывает это изменение: «Можно было бы, в крайнем случае, сказать о влечении, что оно „любит“ объект, который необходим для его удовлетворения. Но если сказать, что влечение „ненавидит“ объект, это нас шокирует и заставляет понять, что термины „любовь“ и „ненависть“ не могут быть использованы, когда речь идет об отношениях влечений к их объектам, их необходимо приберечь для описания отношений „целостного Я“ к объектам» (Фрейд, 1915с, p. 39 [82]). Впоследствии именно М. Кляйн дополнит те идеи о превратностях любви и ненависти, которые Фрейд лишь наметил, чтобы сделать возможным их применение в клинической работе.

Печаль и маниакально-депрессивные состояния

Понятия, которые Фрейд ввел в «Печали и меланхолии», вдохновили Кляйн на создание собственной теории маниакально-депрессивных состояний (1935). Она обнаружила, что причина конфликтов между агрессией и либидо, в том виде как их описывал Фрейд в 1917 г., говоря о депрессии у взрослых, лежит в раннем детстве и что точку фиксации депрессии следует искать уже в младенчестве. Развивая идею Фрейда о роли, которую играют агрессия и чувство вины в депрессивном аффекте, М. Кляйн уделила большое внимание понятию репарации, т. е. желанию восстановить объект, который был поврежден агрессивными и деструктивными фантазиями. Она выделяла два типа репарации: нормальная созидающая репарация, которая возникает при депрессивной позиции и связана с уважением и любовью к объекту; и патологическая репарация, которая может принять различные формы. Например, маниакальная репарация, основанная на триумфальном отрицании депрессивных чувств, или обсессивная репарация, основанная на компульсивных действиях с целью магического уничтожения депрессивного страха.

Защиты более примитивные, чем вытеснение

Кроме того, Мелани Кляйн была вынуждена пересмотреть взгляды Фрейда на вытеснение, когда обнаружила, что существуют механизмы защиты, вступающие в действие до того, как возникает вытеснение в собственном смысле слова. Она установила разницу между примитивными защитными механизмами, которые затрагивают структуру Я и расщепляют его на фрагменты, и вытеснением, которое влияет на психическое содержание, не затрагивая структуру Я. Первые отличаются от вторых жестокостью подавления как внешней реальности, так и психической реальности. Если говорить о примитивных защитах, пять из них занимают особое место в концепции М. Кляйн: отрицание, расщепление, проекция, интроекция и всемогущество. В 1946 г. Кляйн добавила к этим защитам механизм проективной идентификации, который является результатом примитивной проекции: при проективной идентификации в процесс вовлекается не только влечение, но также части Я, которые могут быть спроецированы на объект при помощи фантазии. Проективная идентификация касается не только выброса плохих, неугодных частей самого себя с целью контроля над объектом, но также хороших частей. Позднее У. Р. Бион (1959) станет различать патологическую и нормальную формы проективной идентификации, сделав это понятие одним из центральных не только в кляйнианской школе мысли, но в психоаналитической теории в более широких рамках.

Переходы между патологическим символизмом и нормальным символизмом

Опираясь на идеи о языке шизофреников, которые Фрейд высказал в своей работе «Бессознательное» (1915е), а также на первые работы М. Кляйн (1930) о символизме, Х. Сигал и У. Р. Бион развили свои собственные взгляды на символическую функцию и процессы перехода между патологическим символизмом и нормальным символизмом.

Х. Сигал: от символического уравнивания к истинному символизму или к символической репрезентации

В 1957 г. Ханна Сигал ввела различие двух видов образования символов и символической функции: «символическое уравнивание» и настоящий символизм, или символическую репрезентацию. Она также показала, что формирование символов сильно зависит от переходных процессов между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями, а также от интенсивности проективной идентификации. Таким образом, когда происходят шизоидные расстройства в объектных отношениях и усиливается проективная идентификация, одна часть Я идентифицируется с объектом конкретным способом и символ становится настолько эквивалентным символизируемому объекту, что они воспринимаются как идентичные; это объясняет выражение «символическое уравнивание».

Символическое уравнивание лежит в основе мышления шизофреника, и его наблюдают также в процессе идентификации с утерянным объектом, характеризующим патологическую печаль. Только тогда, когда появляется депрессивная позиция, сопровождающая переживание сепарации, символ представляет объект, но не является полным его эквивалентом: с этого момента в игру вступает истинный символ или символическая репрезентация. Надо добавить, что вначале Сигал говорила о конкретном символизме как о регрессии к параноидно-шизоидной позиции, однако позднее, когда Розенфельд, Бион и она сама стали выделять нормальную и патологические формы в параноидно-шизоидной позиции, она уточнила, что относит конкретный символизм к патологии параноидно-шизоидной позиции.

По мнению Сигал (1991), процесс формирования символа – это решающий момент, поскольку символ управляет способностью общения, любое общение осуществляется при помощи символов, не только общение со внешним миром, но и общение субъекта с собственным внутренним миром.

У. Р. Бион: создание аппарата для думания мыслей

Различие, которое Бион ввел между α– и β-элементами (1962), позволило посмотреть на вопрос о символизме и о переходе от патологического символизма к нормальному символизму под другим углом, но в прямой связи с взглядами Х. Сигал. Понятие α-функции появилось в процессе изучения Бионом трудности шизофреников осмыслить свой опыт и рассказать о нем. Целью исследования было изучение процесса превращения необработанных данных органов чувств в психическое содержание, которое может обрести значение, о котором можно думать и которое можно видеть в сновидениях. По мнению Биона, чтобы мысль могла быть использована психикой – процесс, аналогичный функции символизации, – необходимо, чтобы преконцепция соединилось с реализацией и была создана концепция. Этот союз двух элементов для создания третьего лежит в основе формирования мыслей и теорий. Так же как и Ханна Сигал, Бион считает, что мыслительные процессы тесно связаны с эмоциональными процессами, которые могут быть выражены в терминах параноидно-шизоидной и депрессивной позиций. Если α-функция нарушена, данные органов чувств не трансформируются, они пребывают в психике в виде неассимилированных β-элементов, которые выводятся вовне (эвакуируются) посредством проективной идентификации.

«ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА НЕВРОЗЫ ПЕРЕНОСА» (1985а [1915])

Биографии и история

Неизданная рукопись, найденная в 1983 г.

Это сочинение занимает особое место, поскольку оно было обнаружено случайно и только в 1983 г. И. Грубрих-Симитис в бумагах, которые Ш. Ференци передал на сохранение М. Балинту. Текст сопровождался письмом Фрейда от 28 июля 1915 г., в котором тот интересовался мнением Ференци. Речь идет о черновом наброске двенадцатой части «Метапсихологии», написанной рукой Фрейда; это единственная сохранившаяся из семи неопубликованных частей предполагавшегося труда. «Метапсихология» должна была состоять из двенадцати текстов, из которых в 1915–1917 гг. Фрейд опубликовал в форме журнальных статей только пять. Однако из его писем можно понять, что он написал и остальные семь. Ранее предполагалось, что он их уничтожил. Открытие работы «Общий взгляд на неврозы переноса» стало сюрпризом.

В этой статье, свидетельствующей о тесном сотрудничестве с Ференци, Фрейд продолжает тему филогенеза, которую он затрагивал уже в работе «Тотем и табу» (1912–1913а), тему, которую затем он развивал во всем своем творчестве. По мнению Фрейда, психическая жизнь современного человека носит неизгладимые следы его архаического наследия, и то, что рассматривают как первичные фантазии психической реальности, есть не что иное, как след, оставленный реальными травматическими событиями, которые восходят к доисторическим эпохам, таким как ледниковый период.

Изучая произведение

Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1985а [1915]). Vue d’ensemble sur les névroses de transfert. Un essai métapsychologique, édition bilingue d’un manuscript retrouvé et édité par I. Grubrich-Simitis, trad. P. Lacoste, suivi de «Commentaires» par I. Grubrich-Simitis et P. Lacoste. Paris: Gallimard-NRF, 1986 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF. Р., ХIII, р. 279–300].

Первая часть текста, написанного в телеграфном стиле, вкратце суммирует то, что читатель уже знает об основных механизмах трех неврозов переноса: тревожной истерии, конверсионной истерии и обсессивного невроза. Фрейд упоминает здесь о роли вытеснения, декатексиса, замещающих формирований, симптома и т. д. Во второй части статьи Фрейд удаляется от темы, вынесенной в заглавие, так как в ней он более широко, чем где бы то ни было, развивает свою филогенетическую гипотезу, или, как он ее иногда называет, филогенетическую фантазию. Эта часть, в отличие от первой, написана подробно и практически закончена. Фрейд старается установить некоторые параллели между факторами, лежащими в основе неврозов – как неврозов переноса, так и нарциссических неврозов – и историей развития человечества, в данном случае он опирается на работу Ференци (Ferenczi, 1913) на эту тему. Фрейд признает, что не существует другого средства постижения, кроме наблюдения невроза: «Появляется впечатление, что история развития либидо повторяет значительно более раннюю (филогенетическую) историю развития, чем история развития Я <…> первая повторяет условия развития класса позвоночных, в то время как вторая зависит от истории человечества» (p. 30–31 [290]). Так Фрейд ставит вопрос о влиянии, которое могли иметь на невротиков совместно с факторами, связанными с влечением, травматические события, пережитые людьми в доисторические времена. Например, Фрейд считает, что «некоторые дети с самого рождения несут в себе тревогу, которая относится еще к ледниковому периоду, и тревога побуждает этих детей ощущать неудовлетворенное либидо как внешнюю опасность» (р. 35 [293]). В этом тексте Фрейд возвращается и к тезису о первичном убийстве отца в первобытном племени, рассматривая это событие как первопричину чувства вины цивилизации, эту тему он уже затрагивал в Тотеме и табу в 1912–1913 гг.

ЛЕКЦИИ ПО ВВЕДЕНИЮ В ПСИХОАНАЛИЗ

(1916–1917а [1915–1916])

Две зимы подряд – 1915–1916 гг. и 1916–1917 гг. – Фрейд читал публичные лекции, привлекшие широкую аудиторию и опубликованные позднее под названием Лекции по введению в психоанализ. Эта работа, написанная в стиле доверительного разговора с читателем, содержит в качестве иллюстраций множество случаев из жизни и выразительных примеров из клинической практики. Лекции сразу возымели большой успех и по сей день остаются наряду с Психопатологией обыденной жизни (1901b) самым читаемым произведением Фрейда. Поскольку Лекции представляют собой, в частности, сводный итог основных достижений психоанализа, начиная с его открытия и до 1915 г., я не стану останавливаться на этом произведении. За исключением некоторых добавлений Фрейда, проясняющих моменты, интересные для исследователей и комментаторов, его содержание по большей части повторяет уже разобранные мной работы, но не вводит действительно новых психоаналитических понятий.

Хронология понятий

Аффекты – амбивалентность – любовь – самообвинения – сознание – критика, критика Я – нормальная печаль – депрессия – патологическая печаль – ненависть – идентификация с утерянным объектом – нарциссическая идентификация – бессознательное – инкорпорация – интроекция – язык органов – мания – мазохизм – меланхолия (депрессия) – метапсихология – «Я-удовольствие» – филогенез – предсознательное – влечения – влечения Я – врожденные влечения – вытеснение – временная регрессия – топографическая регрессия – репрезентация – репрезентация представителя – объектная репрезентация – словесная репрезентация – садизм – чувства – чувство вины – символизм.

«Из истории детского невроза» (случай Человека с волками) (1918b)

Первичная сцена – ядро детского невроза – крупным планом

Этот увлекательный рассказ представляет собой отчет о самом долгом курсе психоаналитического лечения, проведенном Фрейдом. Речь идет об анализе молодого человека 23 лет, страдавшего серьезными психическими расстройствами, которые считали неизлечимыми. После четырех с половиной лет особенно трудного анализа Фрейд счел, что его пациент полностью выздоровел. В своем описании случая Фрейд мало говорит о переносе, но то, что он пишет Ференци в начале лечения, красноречиво свидетельствует о жестокости негативного переноса, с которым он столкнулся: «Молодой богатый русский, которого я анализировал по поводу компульсивных проявлений любовной страсти, после первого сеанса признался мне в следующем переносе: я – жуликоватый еврей, он хотел бы сексуально овладеть мною сзади и испражниться мне на голову» (Фрейд Ференци, письмо от 13 февраля 1910 г.). Хотя от него не ускользнули психотические аспекты личности Сергея Константиновича, Фрейд сосредоточился преимущественно на рассказе о его детском неврозе, стараясь на примере этого случая показать, что в основе невроза взрослого человека лежит детский невроз и что сексуальность играет при этом определяющую роль. Он приглашает читателя проследить за тем, как делает свои открытия, исследуя пласт за пластом прошлое Сергея.

Вначале Фрейд показывает крупным планом действующих лиц, а также нескольких имевших место в детстве пациента сцен соблазнения, которые подводят того к воспоминанию о сновидении, вызвавшем фобический страх – приснившемся ему в возрасте 4 лет сне о волках. Фрейд интерпретировал этот сон как реактивацию первичной сцены – коитуса a tergo[15] между родителями, – при которой ребенок, возможно, присутствовал в возрасте полутора лет. Продолжая свое исследование, Фрейд все более детально рассматривает многочисленные грани этой воспринимавшейся ребенком картины, как бы крупным планом, и заканчивает размышлением о встрече ребенка с пенисом отца в чреве матери. С точки зрения Фрейда, эта первичная сцена, как она предстает в бессознательных фантазиях ребенка, стала отправной точкой тех нарушений, которые позднее обусловили невроз выросшего молодого человека. Тщательно анализируя детские сексуальные теории Сергея, Фрейд выявляет конфликт между пассивными женственными наклонностями маленького мальчика, соответствующими негативному эдипову комплексу, и его мужественными наклонностями, соответствующими позитивному эдипову комплексу. Эти мужественные наклонности, будучи проработанными в анализе, в конце концов взяли верх над бессознательными гомосексуальными наклонностями, приведя пациента к выздоровлению. Тем не менее психотические аспекты личности Сергея не дали о себе забыть. Они вновь обнаружились в 1926 г. в связи с психотической ипохондрической декомпенсацией, но их удалось проработать в ходе нового анализа с Рут Мак-Брунсвик, и больной снова выздоровел. Тем не менее Сергей до конца своей жизни оставался «знаменитым пациентом Фрейда», более известным под именем «Человека с волками».

Биографии и история

Сергей Константинович Панкеев (1887–1979), или «Человек с волками»

Первый анализ у Фрейда

Сергею Константиновичу Панкееву, который позднее станет известен как «Человек с волками», исполнилось 23, когда в январе 1910 г. он впервые обратился за консультацией к Фрейду. Этот молодой человек, принадлежавший к богатой дворянской русской семье, потерял к тому времени надежду на излечение. Болезнь, заставившая его обратиться за консультацией, началась несколькими годами ранее с депрессии, ставшей результатом заражения гонореей в возрасте 18 лет. Депрессия усилилась после самоубийства его отца в 1906 г. и последовавшего за ним в 1908 г. самоубийства сестры Анны, сыгравшей огромную роль в его жизни. Болезненное психическое состояние сделало молодого человека настолько зависимым от помощи других, что он не мог путешествовать самостоятельно и пускался в путь не иначе как в сопровождении слуги и личного врача. Он обращался к самым известным психиатрам той эпохи и несколько раз бывал госпитализирован в психиатрические клиники Германии, но не получал действенной помощи. Фрейд начал его анализ незамедлительно, в феврале 1910 г., принимая пациента пять раз в неделю на протяжении четырех с половиной лет. Анализ был закончен в июле 1914 г., в день, заранее определенный Фрейдом. Спустя несколько дней после завершения анализа началась Первая мировая война. Сергей вернулся на родину в Одессу, женился на Терезе и закончил свое юридическое образование. Фрейд вынес заключение о полном выздоровлении своего пациента.

Ради блистательной демонстрации

Удовлетворенный своим терапевтическим успехом, в ноябре – декабре 1914 г. Фрейд написал сообщение о лечении, сконцентрировавшись в своем отчете исключительно на детском неврозе пациента и на роли сексуальности в нем; он недвусмысленно отказался от изложения полной истории болезни: «Только этот детский невроз будет предметом моего сообщения» (р. 6 [6]). Почему он сделал подобный выбор? Потому что Фрейд стремился сделать из этого случая иллюстрацию, подтверждающую его гипотезы. Он хотел дать своим критикам наглядное доказательство эффективности психоанализа, и при этом метил в тех, кто счел случай Сергея безнадежным, в частности в Георга Теодора Циена из Берлина и Эмиля Крепелина из Мюнхена, входивших в число самых известных психиатров того времени. К тому же Фрейд хотел продемонстрировать некоторым своим ученикам, относившимся с сомнением к его гипотезе, определяющую роль, которую играют детский невроз и сексуальность в болезни взрослого невротика. Он адресовался в особенности к Юнгу и Адлеру – они оба выражали свое несогласие с ним по пункту, который Фрейд считал основополагающим.

Начало злоключений «Человека с волками»

Начавшаяся в 1917 г. большевистская революция полностью разорила Сергея Константиновича, который вместе с женой покинул Россию и поселился в Вене, где проживал в нужде до конца своих дней. Подавленный, не имея ни средств к существованию, ни работы, он снова обратился за консультацией к Фрейду, который возобновил анализ с ним. Лечение продолжалось с ноября 1919 по февраль 1920 г. В конце концов, Сергей Константинович нашел себе место скромного служащего в страховой компании, однако вынужден был продолжать пользоваться материальной поддержкой Фрейда и его венских коллег. На этом его злоключения не закончились. В 1926 г. у него случилась декомпенсация в форме острой паранойи. Фрейд направил бывшего пациента к своей ученице, интересовавшейся психоанализом психозов, – Рут Мак-Брунсвик, которая взялась его лечить (см. раздел «Постфрейдисты»).

Изучая произведение

Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1918b [1914]). Extraits de l’histoire d’une névrose infantile (L’Homme aux loups), trad. M. Bonaparte et R. Loewenstein // Cinq psychanalyses. Paris: PUF, 1954, p. 325–420 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF.Р., ХIII, 1–118].

• Продолжительный курс лечения, срок завершения которого определен заранее

Во вступлении к работе Фрейд делится с нами некоторыми ретроспективными размышлениями. Вначале он подчеркивает, какую серьезную ответственность взял на себя, согласившись вести анализ такого тяжелого больного, которому психиатры ставили диагноз «маниакально-депрессивное безумие» и которого считали неизлечимым. Не найдя элементов, подтверждавших исходный диагноз, Фрейд думает a posteriori, что больной страдал скорее обсессивным неврозом, который появился у него в детстве, а к 8 годам пропал, так что он мог вести почти нормальную жизнь до возраста 18 лет, когда у него развилось настоящее заболевание. Фрейд сразу заявляет, что предметом его описания станет только детский невроз пациента и что он не намерен излагать историю болезни полностью: «Следовательно, в моем описании речь пойдет о детском неврозе, который был проанализирован не тогда, когда он имелся в наличии, а только спустя пятнадцать лет после его окончания» (р. 326 [6]).

По поводу этого лечения, продлившегося четыре с половиной года и завершившегося успехом, Фрейд делает два важных замечания технического порядка. Первое касается длительности психоаналитического лечения, которая обязательно пропорциональна тяжести заболевания. «Новое можно узнать только из анализов, обнаруживающих особые трудности, для преодоления которых требуется тогда много времени. Только в этих случаях удается проникнуть в самые глубокие и первичные слои психического развития и там найти разрешение проблем, которые ставят перед нами более поздние формирования» (р. 327 [7]). В итоге терпение психоаналитика вознаграждается открытиями, которые, в конце концов, приносит ему пациент: «Тогда говоришь себе, что, строго говоря, только тот анализ, который проник так глубоко, заслуживает своего названия» (р. 327–328 [8]). Второе техническое замечание касается вставшей перед Фрейдом необходимости заранее определить дату окончания анализа, что было необычно; аналитика поразила глубокая безучастность пациента: «Он слушал, понимал, но его ничто не трогало» (р. 328 [9]), таким образом «первые годы лечения не дали почти никакой перемены» (р. 328 [8]). Тогда Фрейд пошел на риск, заранее назначив дату окончания лечения и решив во что бы то ни стало придерживаться этого решения. Как он с удовлетворением убедился, приближение окончания срока сломило сопротивление: «<…> и тогда анализ за время, несоразмерно короткое относительно его предыдущего течения, предоставил весь материал, сделавший возможным разрешение торможений и устранение симптомов пациента» (p. 329 [9]). Фрейд рассказывает, насколько он сам был удивлен достигнутым успехом, и заявляет, что хорошо понимает недоверие читателей, не имевших возможности лично получить подобный опыт, который один только и может убеждать.

• Последовательные трансформации детского невроза

Прежде всего, Фрейд описывает ситуацию в том виде, как ее изложил пациент в начале лечения, в общих чертах обрисовывая детское заболевание и обозначая главных действующих лиц. Так он поступает на протяжении всего рассказа, давая нам возможность поучаствовать в его открытиях этап за этапом и поддерживая в читателе напряженный интерес. Фрейд узнал, что молодой человек до пятилетнего возраста жил со своими родителями и сестрой Анной, старше его на два года, в большом роскошном имении, потом семья переехала в город. Его отец страдал депрессией, а мать была болезненной от природы, но это пациент осознал только во время анализа. Он помнил также свою няню, которая нежно заботилась о нем в ранние годы его жизни.

Первым значимым событием, поразившим Фрейда, было внезапное изменение характера мальчика, произошедшее, когда ему было три с половиной года. До этого он был ласковым, добрым ребенком, после стал раздражительным, жестоким и даже садистическим по отношению к окружающим людям и к животным, и это изменение совпало по времени с появлением английской гувернантки. К пятилетнему возрасту произошло еще одно изменение: у ребенка появились симптомы тревоги и фобии, прежде всего страх, что его съест волк (этим пользовалась его сестра), а также страх перед гусеницами и другими живыми организмами. Наконец произошло третье изменение: фобические симптомы сменились проявлениями обсессивного невроза религиозного характера с формированием особого ритуала, при котором молитва сопровождалась богохульными мыслями. Затем приступы навязчивости стали менее выраженными и к восьми годам исчезли, так что ребенок смог вести практически нормальную жизнь. Фрейд принял решение описать только анализ этого детского невроза, не касаясь ничего другого.

• Сцена соблазнения: эффект домино

Поскольку первая перемена в характере маленького мальчика совпала по времени с появлением английской гувернантки, подозрения Фрейда сразу же обратились на нее. Два воспоминания, которые пришли на ум его пациенту, казалось, подтверждали гипотезу раннего соблазнения. Первое воспоминание было связано со словесными угрозами кастрации, высказанными гувернанткой, второе – с сексуальными играми с сестрой, которая уделяла много внимания половому члену Сергея Константиновича. Продолжая свое расследование, Фрейд тщательно анализирует последствия этих двух эпизодов и считает, что перемена в характере могла быть их непосредственным результатом. Затем он анализирует одно за другим случившиеся после этого события, последовательно показывая, как маленький мальчик отворачивается от сестры, ставшей его первой соблазнительницей, чтобы обратить свой интерес на няню. Однажды, когда он показал няне свой член, она отругала его и сказала, что у детей, которые так делают, на этом месте может появиться «рана», и эта угроза вызвала у ребенка страх лишиться пениса. Страх кастрации усилился после того, как он увидел, как писает его сестра и еще одна маленькая девочка, и ему пришла в голову мысль, что девочки лишены пениса.

Однако эффект домино, вызванный первым соблазнением, не ограничился страхом кастрации. Его воздействие только усилилось и повлекло за собой регресс на анально-садистическую стадию, которого не могло компенсировать недостаточное развитие генитальной сексуальности. Фрейд рисует захватывающую картину «пассивной женственной позиции», связанной с анально-садистической стадией, которую занял мальчик вначале по отношению к женщинам, его первым соблазнительницам, а затем по отношению к отцу: «Соблазнение сестрой, по всей видимости, обрекло его на пассивную роль и дало ему пассивную сексуальную цель. Под продолжающимся влиянием этого переживания он прошел тогда путь от сестры к няне и к отцу, от пассивной установки по отношению к женщине к такому же отношению к мужчине, при этом возобновляя связь с предшествующей спонтанной фазой своего развития» (р. 341 [25]). Фрейд добавляет, что в период «расстройства характера» единственной целью «озлобленности» маленького мальчика было подвергнуться наказанию от отца и что его истошные крики были не чем иным, как попыткой соблазнения последнего, вовлечением его в садомазохистские отношения. По этому поводу Фрейд предостерегает родителей и воспитателей, чтобы они не попадали в ловушку, расставленную некоторыми детьми, у которых нарушения поведения скрывают иногда бессознательное желание быть наказанными. Но если перемена в характере нашла свое объяснение в регрессе на анально-садистическую стадию, то чем объяснить следующее изменение, при котором появился страх и фобии?

• Сон про волков и первичная сцена

Событие, совпавшее по времени с появлением страха в возрасте 4 лет, оказалось не внешним происшествием, но страшным сном: «Мне снилось: ночь, и я лежу в моей кроватке <…>. Вдруг окно само собой распахивается, и, к моему большому ужасу, я вижу, что на большом ореховом дереве перед окном сидят несколько белых волков. Их было шесть или семь. Волки были совершенно белые и скорей похожи на лисиц или овчарок, так как у них были большие хвосты, как у лисиц, и уши их торчали, как у собак, когда они насторожатся. Объятый ужасом, очевидно боясь быть съеденным волками, я вскрикнул и проснулся» (p. 342 [26–27]). Пациент утверждал, что этот сон отсылал к некоему событию, которое действительно имело место в его раннем детстве, слишком раннем, чтобы он мог о нем помнить. По мере того как молодой человек говорил о своих ассоциациях, Фрейду удалось установить параллель между содержанием сновидения и природой события, которого пациент уже не помнил. Вот детали головоломки, которые он сопоставил на этом этапе анализа, стараясь найти их значение: «Реальное событие – относящееся к очень давнему времени – смотреть – неподвижность – сексуальные проблемы – кастрация – отец – что-то страшное» (p. 347 [32]).

Фрейд подробно описывает цепочку умозаключений, которые привели его к мысли о том, что ребенок, без сомнения, наблюдал за коитусом своих родителей еще раньше, в возрасте полутора лет, уточняя даже, это должно было быть совокупление сзади, вследствие чего ребенок мог видеть половые органы как матери, так и отца. По мнению Фрейда, это наблюдение первичной сцены по всей видимости не произвело патогенного эффекта в тот момент, когда оно произошло, т. е. в возрасте полутора лет, но оказало действие позднее, когда ему было четыре года и когда сексуальное развитие ребенка позволило его реактивировать (эффект последействия).

Но в таком случае, чем можно объяснить, что этот сон вызвал такой страх? По мнению Фрейда, этот чрезмерный страх был, без сомнения, вызван отказом ребенка от желания, чтобы отец проник в него сзади, т. е. желания занять место матери: эта пассивная установка по отношению к отцу была вытеснена, а страх перед отцом был смещен и проявился в форме фобии волка. Он говорит об этом вкратце: «Страх был отказом от желания сексуального удовлетворения отцом, – желания, навеявшего его сон. Выражение этой тревоги, страх быть съеденным волком, явилось не чем иным, как смещением – регрессивным, как мы увидим, – желанием подвергнуться коитусу с отцом, т. е. быть им удовлетворенным тем же образом, что и мать. Его последняя сексуальная цель, пассивная установка по отношению к отцу, подверглась вытеснению, ее место занял страх перед отцом в форме фобии волков» (р. 357 [43]). Однако, идентифицируясь с матерью, мальчик идентифицировался с кастрированной матерью – еще одна опасность, против которой восставала его мужественность. Фрейд интерпретирует это следующим образом: «Он должен был бы сказать себе приблизительно следующее: „Если ты хочешь получить сексуальное удовлетворение от отца, то должен, как мать, согласиться на кастрацию. Но этого я не хочу!“ Короче говоря, явный протест его мужественности!» (р. 358 [45]).

• Реальная или вымышленная сцена?

Мог ли ребенок в столь раннем возрасте наблюдать подобную первичную сцену в реальности, или она стала ретроактивным порождением его фантазии? Фрейд рассматривает этот основной и в то же время «самый щекотливый вопрос всей психоаналитической доктрины» (n. 1, р. 404 [100]) с разных точек зрения, но придерживается мнения, что, если анализ проникает достаточно глубоко, то аналитик в конце концов убеждается, что восприятие подобной сцены в возрасте полутора лет вполне возможно. В то же время в таком раннем возрасте у ребенка еще нет достаточных средств понимания, и он сможет выработать свои первые впечатления только «задним числом», говорит Фрейд (р. 359 [46]), когда продвинется в своем психосексуальном развитии. С технической точки зрения, добавляет Фрейд, в ходе терапии аналитик может принимать подобные фантазии за истину, и «только к концу анализа, когда эти фантазии будут разоблачены, выявится разница» (р. 360 [47]); другими словами, следует дождаться, пока пациент обретет достаточную способность различать реальность и фантазию. Но каково бы ни было соотношение между реальностью и фантазией, Фрейд, кажется, придерживается идеи, что эта сцена действительно имеет место в прошлом индивида, онтогенетическом или филогеническом, и что она предшествует любому значению, какое могла бы приобрести задним числом. Впрочем, невозможно говорить о воспоминании применительно к этим сценам, считает он, и лучше избегать этого термина, так как, когда они возникают в ходе лечения, они, в сущности, являются результатом конструкции: «Я просто хочу сказать, что определенные сцены, подобные той, с которой мы имеем дело в случае моего пациента, сцены из столь раннего времени жизни ребенка и имеющие такое содержание, сцены, которые могут затем претендовать на такое исключительное значение в истории случая, воспроизводятся обыкновенно не в форме воспоминания: их приходится с трудом угадывать шаг за шагом – реконструировать – по совокупности признаков» (р. 361 [48]).

• От фобии к обсессивному неврозу

Третья перемена – превращение в возрасте четырех с половиной лет фобических симптомов в обсессивные симптомы религиозного содержания – была обусловлена действием дополнительного фактора. По мнению Фрейда, религиозная тема, которая характеризовала период обсессивного невроза, была, несомненно, заимствована из Священной истории, которую рассказывала пациенту мать, таким образом, мальчик сместил на отношения между Христом и Богом Отцом свое мазохистское амбивалентное отношение к собственному отцу. Когда он достиг десятилетнего возраста, ему наняли немецкого воспитателя, оказавшего на него большое влияние. На воспитателя не производили впечатления навязчивости мальчика, и они постепенно уменьшились, вплоть до полного исчезновения. Однако вытеснение гомосексуальной позиции, тем не менее, оставило свои следы, мешая формированию сублимаций и тормозя интеллектуальное развитие мальчика в подростковом периоде. Когда анализ с Фрейдом позволил ликвидировать это вытеснение, торможение было преодолено, так что пациент смог сублимировать свои гомосексуальные влечения, поставив их на службу своей социальной жизни, до того момента чрезвычайно ограниченной.

• Анальная эротика, деньги и женская идентификация

В этой главе Фрейд сосредоточен на демонстрации двух важных моментов: первый относится к связи между деньгами и анальной эротикой; второй – к различным аспектам пассивной женственной позиции пациента в связи с нарушениями деятельности кишечника.

Вначале Фрейд устанавливает ряд связей между тем, как пациент распоряжался своими деньгами, и особым поведением, которое он демонстрировал в отношении своего кишечника и продуктов деятельности кишечника. Например, этот чрезвычайно богатый пациент имел парадоксальное отношение к деньгам. Он проявлял то расточительность, то скупость, и это поведение совпадало с тяжелыми запорами, требующими постоянного применения клизм. Подобные проявления в отношении к своему кишечнику и анальной продукции получали отражение в его характере. В пациенте преобладало сомнение, особенно по отношению к психоанализу, – сомнение, о котором Фрейд говорит как «о самом сильном оружии больного, его способе проявить свое сопротивление» (р. 381 [72]).

Затем Фрейд блестяще описывает, каким образом маленький мальчик создал себе пугающую картину как взрослой, так и своей собственной сексуальности, воспринимая ее через кривое зеркало детской сексуальной теории, окрашенной анальным эротизмом.

Во-первых, пациент вспоминал о своем страхе заразиться дизентерией, когда он был ребенком, поскольку в его испражнениях иногда находили кровь. Фрейд интерпретировал этот страх как выражение желания идентифицироваться со своей матерью, устанавливая равенство между кровью в испражнениях и менструальным кровотечением. Последовательность ассоциаций привела пациента к установлению нового сближения между особой позой женщины в первичной сцене и интенсивностью анальной эротической фиксации, которая выражалась посредством нарушений деятельности кишечника: «Орган, через который могла выразиться эта идентификация с женщиной, пассивная гомосексуальная установка по отношению к мужчине, был анальной зоной, – интерпретирует Фрейд. – Нарушения функций этой зоны приобрели тогда значение женственных нежных влечений и сохраняли это значение во время последующей нервной болезни» (р. 383 [75]).

Во-вторых, Фрейд замечает, что в представлении пациента женщина претерпела кастрацию и что функция вагины стала эквивалентна в его воображении функции кишечника. Другими словами, ребенок создал концепцию первичной сцены, основанную преимущественно на «теории клоаки» (р. 384 [76]), поскольку не мог иметь достаточных знаний о различии полов и о роли генитальной сексуальности женщины. Идея, будто женщина подверглась кастрации, усилила страх кастрации маленького мальчика по отношению к его собственному пенису, что, в свою очередь, усилило его идентификацию с женщиной и его пассивную женственную позицию по отношению к мужчине. Тогда гомосексуальная наклонность подверглась вытеснению, но вновь возникла в другой форме, в форме сильно эротизированных кишечных нарушений: «Отвергнутая актом вытеснения женственная установка по отношению к мужчине нашла, так сказать, убежище в кишечной симптоматике и проявилась в поносах, запорах и болях в кишечнике, которые были так часты в детском возрасте» (р. 385 [77]).