Затем Фрейд старается описать отношения между процессом идентификации и эдиповым комплексом и приходит к заключению, что, учитывая психическую бисексуальность, в своей полной форме эдипов комплекс имеет двойственную природу, одновременно позитивную и негативную. Например, у мальчика идентификация с отцом создает основу его мужественности и отвечает его позитивному, или прямому, эдипову комплексу, в то время как женская идентификация мальчика отвечает негативному, или обратному, эдипову комплексу. Точно так же у девочки позитивный эдипов комплекс соответствует идентификации с матерью, а негативный эдипов комплекс соответствует идентификации с отцом. Какой фактор определяет окончательную идентификацию? Тут Фрейд замечает, что механизм меланхолии не объясняет этого, вопреки его ожиданиям. Фрейд отказывается от попытки дать ответ психологического порядка и ссылается на конституциональный фактор, оставляя таким образом вопрос без ответа, а психоаналитический фактор – вне игры: «Кажется, для обоих полов это зависит от силы сексуальной предрасположенности к мужественности или к женственности» (р. 245 [276]). Позже последователи Фрейда, в частности Э. Джонс и М. Кляйн, будут рассматривать идентификацию с соперником как решающий фактор окончательной идентификации индивида.
Но идеал Я, или Сверх-Я ребенка образован не только идентификациями с отцом, или, скорее, «с родителями», уточняет Фрейд (n. 6, p. 243 [275]): это также результат идентификаций с родительскими запретами, которые чинили препятствия осуществлению инцестуозных эдипальных желаний. Иначе говоря, идеал Я/Сверх-Я «двуличен» по отношению к Я: с одной стороны, он его поощряет: «Ты должен быть таким же (как отец)», но, с другой стороны, он устанавливает Я запрет: «Ты не имеешь права быть таким же (как отец), то есть ты не имеешь права делать все, что он делает, – некоторые вещи возможны только для него» (p. 247 [278]). Фрейд подытоживает эти сложные процессы в следующих словах: «Маленькими детьми мы восхищались этими высшими существами и боялись их, позже мы сделали их частью себя» (p. 249–250 [270]). Так внутри Я выделяется инстанция, строгость которой разнится от индивида к индивиду: «Чем сильнее был эдипов комплекс <…>, тем более сурово Сверх-Я будет впоследствии господствовать над Я, будут ли это муки совести или бессознательное чувство вины» (р. 247 [278]). Наконец, идеал Я предстает как «наследник эдипова комплекса» (р. 249 [279]). Здесь я хочу добавить, что Фрейд употребляет три термина, которые он не различает эксплицитно: Я идеальное, идеал Я и Сверх-Я, – но для него они не взаимозаменяемы.
Из факта существования идеала Я, который предъявляет человеку самые высокие требования, естественно вытекают религиозное чувство, индивидуальная совесть и социальные чувства. Так, религиозное чувство стоит в центре любой религии: «Когда Я сравнивает себя со своим идеалом, суждение, которое оно выносит о собственном несовершенстве, порождает чувство религиозного смирения, к которому верующий обращается в своем ностальгическом порыве» (р. 249 [280]). Что касается совести, Фрейд считает, что она проистекает из интериоризации приказов и запретов, исходящих от учителей и авторитетов, и что напряжение между требованиями совести и достижениями Я воспринимается как «чувство вины». Наконец, Фрейд заключает, что «социальные чувства покоятся на идентификациях с другими на основе общего идеала Я» (р. 250 [281]).
Фрейд завершает эту главу исследованием архаических корней идеала Я или Сверх-Я. Он возвращается к гипотезе, выдвинутой в работе Тотем и табу, и возводит часть социальных чувств к последствиям убийства отца первобытного племени и связанным с ним моральным ограничениям. Затем он задается вопросом об истории появления Сверх-Я у последующих поколений. По его мнению, филогенетические следы испытаний предков передаются не на уровне Я, а скорее на уровне «наследственного Оно»: «Таким образом, наследственное Оно несет в себе остатки существования бесчисленных Я, и, возможно, когда Я черпает свое Сверх-Я в Оно, оно просто вытаскивает на свет Я предков и воскрешает их» (р. 251–252 [282]).
Я и конфликт влечения к жизни – влечения к смерти
Каково же воздействие на Я влечений, а именно влечений к жизни и влечений к смерти, описанных в работе По ту сторону принципа удовольствия? Фрейд высказывает гипотезу, что эти два рода влечений способны соединяться и распадаться в разных пропорциях. Конечно, трудно представить себе подобный союз влечений. Между тем, можно предположить, что влечение к смерти нейтрализовано живущим и что его деструктивная часть при помощи некоего органа направлена во внешний мир в форме агрессии: «Этим органом, вероятно, является мышечный аппарат, и влечение к смерти впредь проявляется – хотя это правдоподобно лишь отчасти – в форме влечения к разрушению, обращенного против внешнего мира и других живых существ» (р. 255 [284]).
Если мы представляем себе союз влечений к жизни и влечений к смерти, то можем также представить его более или менее полный распад. При серьезных неврозах и при перверсиях, по мнению Фрейда, влечение к смерти занимает господствующее положение: «Мы признаем, что в целях разрядки деструктивное влечение часто ставится на службу Эросу, мы предполагаем, что эпилептический припадок является результатом и признаком распада союза влечений…» (р. 255 [284]). Он считает, например, что регресс от генитальной фазы к анально-садистической зиждется на подобном распаде союза влечений, в то время как прогресс основывается на господстве эротической составляющей влечения к жизни над влечением к смерти.
Затем перед Фрейдом встает вопрос: можно ли мыслить оппозицию между двумя родами влечений в терминах полярности любви и ненависти. Мы легко можем счесть любовь представителем Эроса, говорит он, и видеть в ненависти и в деструктивном влечении представителей влечения к смерти. Однако Фрейд сомневается, что можно установить такую параллель, так как клиническая практика часто нам показывает, что любовь может превратиться в ненависть, а ненависть – в любовь, как при паранойе, когда интенсивность гомосексуальной привязанности ведет к тому, что «самое любимое лицо оказывается преследователем, против которого направлена вся агрессия больного, часто становящаяся опасной» (р. 257 [257]). Тут Фрейд оказывается в тупике и оставляет этот вопрос на время нерешенным. Тогда он прибегает к фактору иной природы, который уводит его от вопроса превращения любви в ненависть и наоборот, и постулирует вмешательство «энергии, способной к превращениям, причем сама по себе эта энергия индифферентна» (р. 258 [287]); ее источник – запас «нарциссического либидо», присутствующий в десексуализированном Эросе. Но, исключив таким образом превращение аффектов любви/ненависти, Фрейд в следующей главе утверждает, что это превращение все-таки имеет место, не скрывая своих колебаний.
В свете своей новой концепции структуры психического аппарата, Фрейд дает новое определение первичному и вторичному нарциссизму: «Вначале все либидо аккумулировано в Оно, в то время как Я еще находится на стадии формирования или все еще немощно. Оно эротически инвестирует часть этого либидо в объекты, а затем набравшее силу Я пытается завладеть этим либидо в объекте и предстать перед Оно в качестве объекта любви. Нарциссизм Я, таким образом, – это вторичный нарциссизм, отобранный им у объектов» (р. 260 [289]).
Негативная терапевтическая реакция и меланхолическое Сверх-Я – «чистая культура влечения к смерти»
Затем Фрейд рассматривает взаимоотношения Я с Оно и Сверх-Я и сравнивает Я со слугой трех господ: Я угрожают три опасности: одна происходит из внешнего мира, другая – из либидо Оно и третья – со стороны сурового Сверх-Я. Например, часто встречаются пациенты, которые реагируют на прогресс в лечении парадоксально: любое улучшение состояния вызывает у них ухудшение, это явление Фрейд называет «негативной терапевтической реакцией». В таких пациентах берет верх не желание вылечиться, а потребность быть больными, так как они бессознательно чувствуют себя виноватыми и не могут отказаться от самонаказания страданием: «Но это чувство вины у больного немо, оно не говорит ему, что он виноват: пациент чувствует себя не виноватым, а больным» (р. 264 [292]). Подобная негативная терапевтическая реакция встречается у большей части тяжелых невротиков, и чувство вины у них бессознательное, тогда как нормальное чувство вины сознательно.
Почему же Сверх-Я проявляется при некоторых расстройствах, например при меланхолической депрессии, с такой жестокостью и строгостью? Фрейд приписывает деструктивную составляющую меланхолического Сверх-Я действию влечения к смерти: «То, что царит теперь в Сверх-Я, – это, образно говоря, чистая культура влечения к смерти, и фактически она довольно часто приводит Я к смерти, если Я вовремя не защитится от своего тирана, совершив поворот к мании» (р. 268 [296]). Тогда Фрейд задается вопросом о причине сосредоточения влечений к смерти в Сверх-Я меланхолика. Он вводит понятие распада союза влечений, являющегося следствием того факта, что у эротической составляющей не хватает сил, чтобы связать всю деструктивность, которая тогда «вырывается на свободу как агрессивная и деструктивная тенденция» (р. 270 [297–298]). Из-за распада между влечением к жизни и влечением к смерти Сверх-Я депрессивного человека обращает всю свою суровость и жестокость против Я.
Что же происходит при обсессивном неврозе? При этом расстройстве Сверх-Я также проявляет безжалостную строгость по отношению к Я, но в отличие от депрессивного обсессивный <невротик> сохраняет иммунитет против опасности самоубийства. Почему? По мнению Фрейда, это связано с тем, что у обсессивного <невротика> любовь превратилась в ненависть: «…путем регресса к догенитальлной организации, любовные влечения превращаются в агрессивные влечения, направленные на объект» (р. 269 [296]). Здесь он снова выражает уверенность в том, что речь идет «о реальной замене любви на ненависть» (р. 269 [297]). Это замещение пресекает возможность сохранять различие между любовью и ненавистью, необходимое, чтобы постигать процесс связывания/развязывания этих аффектов, аналогичный процессам объединения/распада единства влечения к жизни и влечения к смерти. По мнению Д. Кинодо (Quinodoz, 1994), трудность, с которой столкнулся Фрейд, по всей видимости, связана с тем, что он не устанавливает ясного различия между смешением аффектов и их связыванием. По ее мнению, на ранней стадии развития любовь и ненависть могут смешиваться, и трудно понять, с чем из них мы имеем дело; напротив, на высокой стадии развития пациент может отличать аффект любви от аффекта ненависти по отношению к одному и тому же объекту и может их связывать: «Действительно, можно связать только то, что было предварительно разделено» (р. 113).
Затем Фрейд уточняет характеристики Я, его сильные и слабые стороны. При контакте с восприятиями внешнего мира Я подвергает психические процессы испытанию реальностью, здесь ему помогают мыслительные процессы, которые позволяют ему отсрочить моторные разрядки. Я обогащается жизненным опытом одновременно с тем, как пытается противостоять влечениям Оно, и это показывает, каким путем психоанализ достигает терапевтических результатов: «Психоанализ – это средство, которое должно дать Я возможность поступательно завоевывать Оно» (р. 271 [299]).
Введение понятия Я также позволяет Фрейду заложить основы новой теории тревоги, которую он будет развивать в 1926 г. в работе Торможение, симптом и тревога. Начиная с 1923 г. он будет выделять не только биологические, но и психические факторы, лежащие в основе тревоги, отныне он утверждает, что тревога располагается в Я: «Я – действительно настоящее вместилище тревоги» (р. 273 [300]). Столкнувшись с либидинальной опасностью, исходящей от Оно, Я страшится «переполнения или аннигиляции», а принцип удовольствия – неудовольствия сигнализирует об опасности, которая ему угрожает. Зато столкнувшись с другой опасностью, которую представляет страх перед Сверх-Я, Я реагирует «тревогой сознания», а последняя обычно принимает форму страха кастрации. Что касается страха смерти, по мнению Фрейда, он не имеет значения для психоанализа, «поскольку смерть – абстрактное понятие с негативным содержанием, для которого невозможно найти соответствия в бессознательном» (р. 273 [300]).
В заключение Фрейд выявляет роль Сверх-Я как защитника Я, в частности, в регулировании либидинальных и агрессивных влечений, связанных с эдипальной ситуацией. Именно потеря Сверх-Я своей защитной роли у меланхолика позволяет Фрейду заключить – можно сказать, по умолчанию, – что нормальное Сверх-Я играет роль защитника Я: «[у меланхолика] Я теряется, потому что оно терпит ненависть и подвергается преследованиям со стороны Сверх-Я, вместо того чтобы быть любимым. Для Я жить – значит быть любимым, быть любимым Сверх-Я <…>. Сверх-Я выполняет ту же функцию защитника и спасителя, как некогда отец, а позже провидение и судьба» (р. 274 [301]). Напротив, столкнувшись с реальной опасностью, Я испытывает то же чувство, что все могущественные защитники покинули его, и позволяет себе умереть. Это чувство лежит в основе самого первого состояния тревоги, которое появляется в момент рождения и является источником детской тревоги, связанной с сепарацией от защищающей матери. Что касается Оно, эта инстанция не проявляет по отношению к Я ни любви, ни ненависти, главным образом Оно находится под властью «безмолвных, но мощных влечений к смерти» (р. 274 [301]) и в вечном конфликте с Эросом.
Постфрейдисты
Анна Фрейд: Я и механизмы защиты (1936)
В 1936 г. Анна Фрейд продолжила работу отца, опубликовав эпохальный труд Я и механизмы защиты, в котором она изучала защиты, которые Я индивида развивает в связи с Оно, Сверх-Я и внешним миром. По ее мнению, Я сталкивается с многочисленными конфликтами, которые стремятся достичь сознания, например конфликтами, вызванными притязаниями влечений и требованиями Сверх-Я, а также опасностями внешнего мира. Стремясь избежать появления тревоги, Я использует множество разнообразных механизмов защиты. Анна Фрейд называет уже описанные Фрейдом: вытеснение, регрессию, реактивное формирование, изоляцию, отмену задним числом (ретроактивное уничтожение), проекцию, интроекцию, обращение против себя, обращение в свою противоположность и сублимацию – и добавляет к этому новые защиты: идентификацию с агрессором» и альтруистическое самопожертвование, уточняя, что это далеко не исчерпывающий список. Работы Анны Фрейд стали отправной точкой значительного течения психоаналитической мысли, которое, зародившись в Вене в конце 1930-х годов, было развито затем в Великобритании сторонниками Анны Фрейд и в Северной Америке сторонниками Хайнца Хартмана, одного из основателей движения, известного нам под именем эго-психологии.
Хайнц Хартман и эго-психология
В 1939 г. в опубликованном в Вене труде, озаглавленном Психология Я и проблема адаптации, Хартман представил идеи, которые легли в основу эго-психологии. Хартман эмигрировал в США в 1941 г., затем к нему присоединились другие эмигранты из Европы, спасавшиеся от нацизма, в частности Эрнст Крис и Рудольф Левенштайн, разделявшие его взгляды. С тех пор концепция эго-психологии быстро распространялась, это психоаналитическое течение даже вышло на первое место в Северной Америке. В 1945 г. Хартман с Э. Крисом и Анной Фрейд основывали журнал «Psychoanalytic Study of the Child» (Психоаналитическое исследование ребенка).
Хотя в основе идей Хартмана лежат понятия Я, Сверх-Я и Оно, введенные Фрейдом в 1923 г., он развивал концепции, часто значительно расходящиеся с фрейдовскими. Так, по мнению Хартмана, Я имеет две функции: одна состоит в том, чтобы развивать защиты от конфликтов, другая – более важная для Хартмана – свободна от конфликтов, он называет эту функцию «автономное Я». Автономное Я существует с момента рождения, развивается независимо от Оно, и, по мнению Хартмана, расстройства поведения индивидов есть результат большей или меньшей их неспособности адаптироваться к социальным условиям независимо от влечений. Отсюда следует, что основная функция понимаемого таким образом автономного Я – это «адаптация» к внешнему миру. Что касается либидо, то оно, по мнению Хартмана, обеспечивает десексуализацию агрессивных влечений при помощи процесса «нейтрализации», который является одной из функций, приписываемых Хартманом Я: чем сильнее становится Я, тем выше его способность «нейтрализовать» либидинальную энергию, и наоборот. На техническом уровне эго-психология уделяет основное внимание анализу сопротивления и защит, а также усилению сознательного Я, в ущерб анализу бессознательных фантазий. В этом вопросе ее подход близок к техническому подходу Анны Фрейд и ее школы. Кроме того, это течение мысли легло в основу настоящей психоаналитической социологии. Действительно, эго-психология ставит на первое место функцию адаптации автономного Я индивида по отношению к его социальной среде. Это направление было развито прежде всего Эриком Х. Эриксоном в его работе Детство и общество (1950), где он описывает развитие общественного Я с самого детства и до старости.
Теоретические и технические положения эго-психологии вызвали оживленные споры в Международной психоаналитической ассоциации, они привели к глубоким разногласиям, в частности, с Мелани Клейн в Великобритании и с Жаком Лаканом во Франции. Кляйн считала, что Я и объекты существуют с самого начала жизни, поэтому большие научные споры велись в особенности по вопросам о прогрессивном развитии Я, об отношениях между Я и объектами, а также о значимости бессознательных фантазий. Лакан различал Я [je] и Я [moi] (это примерно соответствует различию Я и Эго), основываясь на стадии зеркала, причем Я [je] предвосхищает понятие субъекта, которое Лакан введет позднее. Хотя Левенштайн и был его аналитиком, Лакан непрерывно критиковал взгляды эго-психологии, в особенности теорию адаптации, утверждая, что она представляет собой всего-навсего попытку американских психоаналитиков заставить своих пациентов соответствовать своим идеалам. Как писал Ален де Мижола: «Для него [Лакана] нет, кажется, иронии достаточно едкой, чтобы заклеймить приверженцев эго-психологии, и он опирается на свою теорию структурирования посредством языка, чтобы решительно поместить Я, наоборот, в область Воображаемого» (Mijolla, 2002, р. 1024).
Хайнц Кохут и психология самости
В ответ на идеи Хартмана и создание эго-психологии Кохут (Kohut, 1971) предложил психоаналитическую теорию, сосредоточенную на понятии самости и его перевоплощениях. Понятие самости было введено в 1950-е годы Хартманом, желавшим внести различие между английскими «эго» и «сэлф»: отталкиваясь от этого понятия, Кохут учредил психологию самости – психоаналитическую школу, которая быстро развивалась и оказалась одним из самых заметных современных течений в США. Кохут стремился дополнить разработки Фрейда в области психоаналитического лечения нарциссических состояний и предложил технический подход, основанный на методе эмпатии.
Хронология понятий
Оно – наследственное Оно – эдипов комплекс в его полной форме – тестирование реальности – идеал Я – идентификация – нарциссическая идентификация – слияние – расторжение влечений – Я – идеальное Я – влечение к смерти – влечение к жизни – негативная терапевтическая реакция – бессознательное чувство вины – Сверх-Я – Сверх-Я меланхолика.
«Экономическая проблема мазохизма» (1924с)
От извращенного мазохизма к первичному, или эрогенному, мазохизму, защищающему индивида от саморазрушения
В этой работе Фрейд продолжает изучение природы мазохизма – перверсии, которая состоит в получении удовольствия от страдания. Он уже приступал к вопросу о мазохизме вместе с вопросом о садизме в предыдущих трудах (1905d, 1915с). Но после введения понятия базового конфликта между влечением к жизни и влечением к смерти, а также понятий Я, Оно и Сверх-Я, понятие мазохизма потребовало обновления, тем более что оно противоречило выдвинутому ранее принципу удовольствия – неудовольствия, согласно которому цель психического функционирования – избегание неудовольствия и получение удовольствия.
Вначале Фрейд дает новое определение принципу удовольствия, опираясь на новые данные, и постулирует, что, согласно его мнению, в основе регулирования психической деятельности лежат три принципа: принцип нирваны, который стремится свести возбуждение к нулю; принцип удовольствия, который осуществляет связь между влечением к жизни и влечением к смерти; и принцип реальности, который позволяет отсрочить удовольствие, временно терпя неудовольствие. Затем Фрейд изучает две формы собственно перверсии: женственный мазохизм у мужчины и моральный мазохизм. Эти формы мазохизма характеризуются регрессом на предыдущую либидинальную стадию, а именно – анально-садистическую, а также новым катексисом инцестуозных эдипальных объектов, который Фрейд называет «ресексуализацией» эдипова комплекса. Эта последняя сопровождается бессознательным переживанием вины и бессознательным эротическим удовлетворением, вызывающим мазохистскую потребность Я быть садистически наказанным Сверх-Я. С введением понятия первичного, или эрогенного, мазохизма Фрейд расширяет это понятие за пределы мазохистской перверсии в строгом смысле слова: он открывает новую перспективу, полагая, что конфликт влечения к жизни/влечения к смерти заложен в самой основе жизненных процессов с самого рождения: и значит, радость жизни должна постоянно вести борьбу со стремлением к саморазрушению.
Биографии и история
Внутренние конфликты и опасения за будущее психоанализа
«Экономическая проблема мазохизма» была написана в конце 1923 г. и опубликована в апреле 1924 г. в «Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse» (Международном журнале психоанализа). В этот период жизнь Фрейда была полна испытаний, об одном из которых – его болезни в феврале 1923 – мы уже говорили; другим стали разногласия внутри Комитета. Несмотря на полученное им лично к тому времени международное признание, Фрейд беспокоился о будущем психоанализа, в частности, по причине конфликтов между Ранком и Джонсом, ставивших под угрозу взаимопонимание среди членов Комитета. Думая о развитии и продолжении психоаналитического движения после своей смерти, Фрейд возлагал свою главную надежду на Комитет. Уже долгие годы отношения между Ранком и Джонсом были очень сложными, в то время как они должны были сотрудничать как соредакторы при издании психоаналитических трудов. Летом 1923 г. в Доломитах на последнем собрании, в котором принимали участие Ранк и Джонс, этот конфликт достиг апогея и привел к роспуску Комитета. Как раз в этот момент участники собрания получили известие о болезни Фрейда.
Изучая произведение
Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1924е). Le problème économique du masochisme // Névrose, psychose et perversion, trad. J. Laplanche. Paris: PUF, 1973, р. 287–298 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF.Р., XVII, 9–23].
Новый взгляд на принцип удовольствия
Вначале Фрейд объясняет причины, которые вынудили его пересмотреть свою точку зрения на принцип удовольствия, в особенности на его отношения с принципом нирваны, который он ранее представлял как его эквивалент. Действительно, в работе По ту сторону принципа удовольствия (1920g) Фрейд назвал «принципом нирваны» стремление психического аппарата сводить к нулю любое возникающее количество возбуждения, причем это стремление к уничтожению, казалось, совпадало с влечением к смерти. В работе «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд снова подтверждает свое согласие с принципом нирваны, но подчеркивает следующую трудность: если принцип удовольствия – действительно эквивалент принципа нирваны, как он утверждал ранее, мы приходим к заключению, что принцип удовольствия стоит на службе у влечения к смерти, что было бы парадоксом: «…принцип нирваны (и принцип удовольствия, якобы ему идентичный) стояли бы на службе только у влечения к смерти, цель которого – привести постоянно меняющуюся жизнь к стабильности неорганического состояния…» (р. 288 [12]). Помимо этого первого противоречия, есть и другое: принципу удовольствия – предположительно исключающему напряжения неудовольствия – противоречит также тот факт, что существуют состояния напряжения, которые сопровождаются удовольствием, главный пример этого – состояние сексуального возбуждения. Делая выводы из этих противоречий, Фрейд выдвигает гипотезу, что принцип нирваны, восходящий к влечению к смерти, должен был, разумеется, претерпеть изменение у живых организмов, чтобы не приводить жизнь в неорганическое состояние, служа таким образом принципу удовольствия; он приписывает это изменение вмешательству либидо, которое объединяется с влечением к смерти, чтобы участвовать в управлении жизненными процессами.
Что касается ощущений удовольствия-неудовольствия, то Фрейд, до этого момента полагавший, что они зависят от количественного фактора, связанного только с ростом или с уменьшением количества возбуждения, теперь вводит новое различие: по его мнению, ощущения удовольствия-неудовольствия зависят не только от количественного, но и от качественного фактора, который ему не удается определить точнее: «Возможно, речь идет о ритме, о временном сдвиге изменений, подъемов и падений количества возбуждения; мы этого не знаем» (р. 288 [12]).
С этого момента Фрейд стал полагать, что в основе регулирования жизненных процессов лежат три принципа: принцип нирваны, который репрезентирует влечение к смерти посредством своего стремления сократить количество возбуждения до нуля; принцип удовольствия, который качеством либидинального возбуждения выражает соединение влечения к жизни и влечения к смерти; наконец, принцип реальности, который позволяет отсрочить удовольствие и временно терпеть неудовольствие. Эти три принципа не могут избежать конфликта между собой, но они вынуждены приспосабливаться друг к другу, чтобы сохранить жизненные процессы. Для того чтобы защитить жизнь от разрушения, принцип удовольствия должен примириться с либидинальной связью (частичным слиянием) между влечением к смерти и влечением к жизни: «Вывод из этих умозаключений таков, что невозможно избежать обозначения принципа удовольствия как хранителя жизни» (р. 289 [13]).
Продолжая свои размышления в свете этих теоретических выкладок, Фрейд последовательно изучает три формы мазохизма: женственный мазохизм у мужчины; первичный, или эрогенный, мазохизм и моральный мазохизм.
«Женственный мазохизм у мужчины»
Именно у мужчины мы, прежде всего, наблюдаем женственный мазохизм: по мнению Фрейда, речь идет о настоящей перверсии, явное содержание которой выражается в фантазиях, где преобладает желание быть связанным, избитым или выпоротым и т. д., – фантазиях, которые завершаются мастурбацией или сами по себе приносят сексуальное удовлетворение. В подобных случаях перверсии можно отметить, что индивид оказывается в «позиции, характерной для женщины; [эти фантазии означают] быть кастрированным, подвергнуться совокуплению или родить ребенка» (р. 290 [14]). Отсюда и появилось наименование женственный мазохизм, которое означает пассивную позицию по отношению к объекту – результат регресса к инфантильной сексуальности. Кроме того, при этой перверсии индивид обвиняет себя в том, что совершил ошибку, которую следует искупить болью и мукой, выражая через эти самоупреки бессознательное чувство вины за детскую мастурбацию. Бессознательное чувство вины сближает женственный мазохизм с другой формой мазохизма – моральным мазохизмом.
Первичный мазохизм, или эрогенный мазохизм
Фрейд напоминает, что в 1905 г. в Трех очерках по теории сексуальности он уже отмечал, что сексуальное возбуждение возникает в целой серии внутренних процессов, коль скоро интенсивность этих процессов превысила некоторый порог, и что это явление, которое он называет «либидинальным симпатическим возбуждением», часто сопровождается болью и неудовольствием. Тогда у Фрейда появилась интуитивная догадка, что «ничто важное не происходит в организме без того, чтобы внести свою лепту в возбуждение сексуального влечения» (р. 290 [15]). Приняв с тех пор во внимание дуализм влечения к жизни / влечения к смерти, Фрейд дает новое развитие понятию либидинального симпатического возбуждения: возможно, этот феномен, управляет всеми жизненными процессами, причем либидо обезвреживает влечение к смерти и к разрушению, которое изначально властвует в организме; таким образом оно предотвращает возврат организма к неорганическому состоянию. Чтобы обозначить этот процесс эротизации влечения к смерти и чтобы подчеркнуть его первичный характер, Фрейд называет его первичным мазохизмом, или эрогенным мазохизмом.
Как же либидо выполняет свою задачу обезвредить влечение к смерти? По мнению Фрейда, это происходит двумя способами: с одной стороны, либидо переносит большую часть влечения к смерти на внешние объекты посредством мышечного аппарата в форме влечения к разрушению и господству, жажды власти, а также в форме собственно садизма, непосредственно обслуживающего сексуальную функцию; с другой стороны, часть влечения к смерти не проецируется вовне, но обезвреживается непосредственно внутри организма: «Оно [влечение к смерти] остается в организме и там оно оказывается либидинально связанным при помощи сексуального совозбужде-ния, о котором мы говорили; именно в этом мы видим первичный эрогенный мазохизм» (р. 291 [16]). Неизвестно, как происходит укрощение обоих влечений, отмечает Фрейд, но с психоаналитической точки зрения мы наблюдаем, что они всегда слиты друг с другом в разных пропорциях и что ни влечение к жизни, ни влечение к смерти никогда не встречаются в чистом виде.
Затем Фрейд перечисляет некоторые фазы развития либидо, в которых принимает участие первичный мазохизм, например, страх быть съеденным тотемическим животным (отцом) на оральной стадии или желание быть избитым на анально-садистической стадии, или быть кастрированным на фаллической стадии и т. д. С другой стороны, первичный мазохизм, который впервые дал возможность обуздать влечение к смерти при помощи либидо, «всегда сохраняет в качестве объекта самого индивида» (р. 292 [16]) и защищает его от саморазрушения. Наконец, Фрейд рассматривает возможный случай, когда садизм и влечение к разрушению, изначально направленные вовне, обращаются внутрь, что вызывает появление вторичного мазохизма, который присоединяется к первичному мазохизму.
Моральный мазохизм
Моральный мазохист стремится к страданию, но не осознает сексуального удовлетворения, которое находит в мучении, желанность которого связана с бессознательным чувством вины: действительно, кажется, что у этих пациентов эротическое удовольствие от страдания отсутствует. Крайний случай морального мазохизма наблюдается в психоанализе у пациентов, которые противятся какому бы то ни было улучшению в процессе лечения, – парадоксальное поведение, которое Фрейд приписывал бессознательному чувству вины и обозначил в 1923 г. термином негативная терапевтическая реакция. Таким пациентам удовлетворение бессознательного чувства вины приносит вторичную выгоду, поэтому они предпочитают остаться больными вместо того, чтобы излечиться, и это составляет одну из самых серьезных форм сопротивления лечению. В то же время, когда психоаналитик говорит о бессознательном чувстве вины, это не находит отклика у его пациента; напротив, пациент начинает понимать что-то, когда ему говорят о потребности в наказании (р. 294 [18]). Чтобы объяснить появление этого изнуряющего чувства вины, Фрейд обращается к понятиям, введенным им во второй топографической модели в 1923 г., а именно к чрезмерному напряжению, которое возникает между Я и Сверх-Я, когда Я чувствует себя неспособным соответствовать требованиям идеала, установленного Сверх-Я в качестве образца для подражания.
Он напоминает также, что Сверх-Я рождается из идентификации ребенка с родительской парой. Когда происходит разрешение эдипова комплекса, отношение к родителям десексуализируется путем его отклонения от прямых сексуальных целей. Таким образом образуется Сверх-Я, которое сохраняет характеристики интернализованных родителей. Кроме того, требования Сверх-Я имеют тенденцию усиливаться под влиянием извне, происходящим от учителей и от людей, пользующихся авторитетом, что усиливает его моральную роль: «Эдипов комплекс оказывается таким образом <…> источником нашего индивидуального нравственного чувства (морали)» (p. 295 [20]).
«Повторная сексуализация» эдипова комплекса
После этого отступления, посвященного происхождению Сверх-Я, Фрейд возвращается к вопросу морального мазохизма, подчеркивая, что пациенты этого типа подчиняются чрезмерным моральным запретам и ведут себя, как лица, над которыми господствует суровый голос совести, не осознавая этой «гиперморали»: «Но вот деталь, которой нельзя пренебрегать, – говорит Фрейд, – садизм Сверх-Я чаще всего вполне сознателен, в то время как мазохистская тенденция Я остается в общем скрытой от индивида и может стать очевидной только из его поведения» (р. 296 [22]). Согласно объяснению Фрейда, моральный мазохизм остается бессознательным потому, что бессознательное чувство вины выражает потребность в наказания со стороны родительской власти. Это приводит нас к подлинному скрытому смыслу морального мазохизма: он тесно связан с «ресексуализацией» (повторной сексуализацией) эдипова комплекса. Что Фрейд имеет в виду? Для него термин «ресексуализация» означает, что моральный мазохист совершил регрессивный возврат к эдипальному конфликту и инцестуозное желание вызвало чувство, что он совершил сексуальное преступление – «грех», – за что и должен быть наказан замещающей родителей фигурой. Это объясняет, почему мазохист стремится быть наказанным основной замещающей родителей фигурой – Судьбой и почему он действует против своих интересов, доходя иногда до того, что уничтожает себя самого. Таким образом, продолжает Фрейд, «садизм Сверх-Я и мазохизм Я взаимно дополняют друг друга и соединяются, вызывая одинаковые последствия» (р. 297 [22]). Делая вывод из этого внутреннего конфликта, Фрейд утверждает, что моральный мазохизм действительно свидетельствует о существовании слияния между влечением к жизни и влечением к смерти: «Его опасный характер связан с тем, что он – порождение влечения к смерти, и соответствует той его части, которая не была направлена вовне в деструктивной форме. Но поскольку, с другой стороны, он имеет значение эротической составляющей, даже саморазрушение индивида не может происходить без либидинального удовлетворения» (р. 297 [23]).
Эволюция понятий
Понятие мазохизма и его неоднозначность у Фрейда
Вопрос о «женственном мазохизме»
Фрейд временами употребляет термин «женственный мазохизм» неоднозначно. Без сомнения, когда он говорит о «женственном мазохизме у мужчины», для него речь, очевидно, идет о мазохистской перверсии. Между тем само выражение «женственный мазохизм» может, по-видимому, означать, что он, считает женщину мазохистичной по своей природе. Лапланш и Понталис, наряду с другими авторами, отметили эту двусмысленность: «Под женственным мазохизмом, видимо, надо понимать „мазохизм женщины“. Конечно, Фрейд обозначил этим термином „выражение женственной сущности“, но в рамках теории бисексуальности женственный мазохизм – это имманентная возможность для любого человеческого существа независимо от пола» (1967, р. 232). Вообще для всего творчества Фрейда характерен этот двусмысленный подход к мазохистской природе женственности, начиная с оппозиции активное – пассивное и мужское – женское, упомянутой в Трех очерках по теории сексуальности (I905d), и вплоть до его последних текстов, где он настойчиво и явно связывает, с одной стороны, активность и мужественность и, с другой стороны, пассивность и женственный мазохизм. Однако в Новых лекциях по введению в психоанализ (1933a) эта оппозиция между полами была смягчена.
Первичный (или эрогенный) мазохизм – не перверсия
Отметим, что термин «мазохизм», использованный Фрейдом, чтобы обозначить первичный, или эрогенный, мазохизм, – это понятие, которое легко спутать с мазохизмом-перверсией. В действительности, вводя понятие первичного, или эрогенного, мазохизма, Фрейд прежде всего пытается расширить содержание понятия мазохизма и вывести его за границы собственно перверсии, чтобы подчеркнуть: всякая связь сексуального удовольствия с болью первоначально основана на союзе влечения к жизни и влечения к смерти. Иными словами, по мнению Фрейда, первичный, или эрогенный, мазохизм – это «след и свидетельство той фазы формирования, на которой произошло столь важное для жизни слияние влечения к смерти и Эроса» (р. 292 [16]). С тех пор для него эта первичная форма мазохизма стала основной структурой, играющей, по его собственному выражению, роль хранителя жизни.
Хронология понятий
Женственный мазохизм – женственный мазохизм у мужчины – моральный мазохизм – первичный (или эрогенный) мазохизм – вторичный мазохизм – принцип нирваны – принцип удовольствия – неудовольствия – принцип реальности – «ресексуализация» (повторная сексуализация) эдипова комплекса.
Торможение, симптом и тревога (1926d)
Новый источник тревоги: страх сепарации и утраты объекта
Достигнув семидесятилетия, Фрейд выдвинул новаторские гипотезы о происхождении тревоги, сделавшие недействительными прежние постулаты. В течение более тридцати лет он придерживался биологической концепции механизма появления тревоги, согласно которой неудовлетворенное либидо ищет пути разрядки и непосредственно превращается в тревогу, например, при прерванном половом акте: «<…> невротическая тревога относится к либидо почти так же, как уксус к вину» (Freud, 1905d, n. 1920, p. 168).
Начиная с 1926 г., после публикации работы «Торможение, симптом и тревога», Фрейд обращается к концепции происхождения тревоги, задействующей психику: отныне он считает тревогу аффектом, который переживает Я при встрече с опасностью, всегда имеющим, в конечном счете, значение страха сепарации или утраты объекта. Постулат Фрейда строится на различении разных типов тревоги: тревога перед реальной опасностью (Realangst); автоматическая тревога (automatische Angst) которую вызывает травматическая ситуация, где Я оказывается бессильно; сигнальная тревога (Signalangst), возникающая в опасной ситуации, где Я индивида проявляет способность предусмотреть надвигающуюся опасность.
В этой книге Фрейд также в новом свете рассматривает вопрос защитных механизмов. Если до того времени он полагал, что вытеснение вызывает тревогу, то теперь он меняет мнение и доказывает, что именно тревога вызывает вытеснение. Он выдвигает гипотезу, согласно которой Я образует симптомы и воздвигает защиты, прежде всего, для того, чтобы избежать переживания тревоги, которая постоянно сигнализирует Я об опасности, связанной со страхом сепарации и утраты объекта.
Эту работу трудно читать, так как Фрейд затрагивает в ней многочисленные и разнообразные предметы и испытывает необычное затруднение в придании своему труду целостного вида, на что обращает наше внимание Стрэчи (Strachey, 1959). К некоторым сюжетам Фрейд возвращается неоднократно, рассматривая их с разных точек зрения, и только в конце произведения, в приложениях, читатель обнаруживает достаточно прозрачно сформулированные мнения Фрейда по этим вопросам. В 1933 г., в лекции, посвященной этой теме, Фрейд возвращается к своим гипотезам о происхождении тревоги, выдвинутым в 1926 г., но в более ясной и более обобщенной форме (XXXII лекция, 1933a).
Биографии и история
Фрейд и Ранк
Фрейд написал «Торможение, симптом и тревогу» в ответ на книгу «Травма рождения», опубликованную в 1924 г. его учеником Отто Ранком (18841939). По мнению Ранка, все приступы тревоги можно было считать попыткой «отреагировать» первую травму, травму рождения. Таким образом, ограниченно и упрощенно он объяснял все неврозы как происходящие по причине первичной тревоги, и эдипов комплекс, играющий центральную роль в невротических конфликтах, оказывался отодвинут на задний план. Фрейд проявил в своем отношении к идеям Ранка нерешительность и сначала, казалось, воспринял их благосклонно; действительно, Фрейд первым заявил, что рождение становится первым опытом тревоги у ребенка (1900a), это «первое серьезное состояние тревоги» (1923b). Однако, признавая, что исследования Ранка о происхождении тревоги стимулировали его собственное творчество, Фрейд, в конце концов, оспаривает его выводы и публикует результат своих собственных размышлений. Ранк плохо принял критику со стороны Фрейда, последовал окончательный разрыв их отношений. Фрейд сожалел об отступничестве человека, который последние двадцать лет являлся одним из самых близких его сотрудников. Он очень ценил Ранка и не предполагал, что критические замечания об этой книге настолько огорчат Ранка в личном плане. Ранк вступил в Венское психоаналитическое общество в 1906 г. в возрасте 22 лет и сразу стал его секретарем. Именно он выпускал «Записки Венского общества» с 1906 г. и до своей мобилизации в армию в 1915 г. он был среди первых издателей «Imago» с 1912 г. и международного психоаналитического журнала «Zeitschrift» с 1913 г. Он являлся автором большого количества публикаций, проявляя особый интерес к отношениям матери и ребенка и считал, что психоаналитики недооценивают их важность, так же как и значение доэдипальных отношений.
70-летие Фрейда
В июне 1925 г., когда Фрейд работал над рукописью этой книги, он получил известие о кончине Йозефа Брейера, вместе с которым в 1895 г. он написал «Исследование истерии». Они не виделись более двадцати пяти лет, и Фрейд был удивлен, узнав от Роберта Брейера, сына своего бывшего друга, что последний продолжал с интересом и симпатией следить за развитием психоанализа. 25 декабря 1925 г. в Берлине в возрасте 48 лет, от легочного заболевания, вероятно ракового происхождения, умер Карл Абрахам. Это была огромная потеря для психоанализа, и Фрейд писал по этому поводу: «С этим человеком integer vitae scelerisque purus[18] мы хороним одну из наиболее прочных надежд нашей молодой науки, подверженной жестоким нападкам; возможно, эта смерть нанесла непоправимый урон будущему психоанализа» (1926b, р. 101). В феврале 1926 г. Фрейд перенес два приступа стенокардии, которые настигли его прямо на улице, он приписал их своей непереносимости табака. Ференци, убежденный, что эти приступы были вызваны тревогой, предложил переехать на несколько месяцев в Вену и проанализировать Фрейда. Фрейд поблагодарил его, но предложение отклонил. 6 мая 1926 г. к своему 70-летию Фрейд получил множество телеграмм и писем со всех концов мира, в венских и немецких газетах появились статьи, посвященные Фрейду и психоанализу.
Изучая произведение
Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1926d). Inhibition, symptôme et angoisse, trad. M. Tort. Paris: PUF, 1951 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF. Р., XVII, 203–286].
• Торможение: ограничение функций Я
Фрейд утверждает, что торможение – не синоним симптома, поскольку можно наблюдать торможение, т. е. снижение функции (сексуальной, двигательной и т. д.), которое не обязательно является признаком патологии. Это не то же, что симптом – являющийся признаком патологического процесса. Затем Фрейд рассматривает нарушения, которым подвергаются различные функции Я при неврозах, и дает следующее определение, предполагающее участие Я: «Торможение – это функциональное ограничение Я <…>» (p. 4 [207]). Основываясь на этом, он различает два типа торможения: специфическое торможение и генерализованное торможение.
Существуют разные формы специфического торможения. Подобные торможения невротической природы появляются, например, у лиц, которые играют на фортепьяно, пишут или даже просто ходят, когда органы, задействованные в этой специфической деятельности, слишком сильно эротизированы. Иными словами, функция органа может быть нарушена, когда ее эротизация и ее символическое сексуальное значение на бессознательном уровне возрастают, как в следующей ситуации: «Когда мы пишем, жидкость из пера выливается на лист белой бумаги, и если это действие получает символическое значение совокупления, или если ходьба символизирует перемещение по телу матери-земли, письмо и ходьбу приходится прекратить, потому что они означают совершение запретного полового акта» (р. 4 [208]). При этой форме торможения Я отказывается функционировать, чтобы избежать конфликта с Оно. Другие формы торможения служат для самонаказания, например, те, что касаются профессии: Я избегает тогда конфликта со Сверх-Я, например, лишая себя права совершать некоторые действия или отказываясь от определенной деятельности.
Что касается генерализованных торможений, они возникают, когда Я сталкивается с частной задачей, например, когда Я подчинено работе горя или вынуждено сдерживать непрерывный поток сексуальных фантазий, что вынуждает его ограничивать расход энергии, потому что она уже использована в другом месте. Фрейд делает вывод, что торможение – это ограничение функций Я либо из предосторожности, либо вследствие истощения энергии; следовательно, у нас есть основания отличать торможение от симптома, «так как симптом не может быть описан как процесс, который происходит в Я или является его функцией» (р. 5 [209]).
Новая теория тревоги
В этой главе Фрейд выдвигает новые гипотезы о происхождении тревоги, вовлекающие Я, и отказывается от старых теорий, которые строились без учета Я. С этих пор он считает, что тревога – это аффект, который испытывает Я при встрече с опасностью и который, в конечном счете, всегда означает страх утраты объекта, как он уточняет в следующих главах. Фрейд делает такое заключение, исходя из определения симптома, который является знаком и замещающим формированием удовлетворения влечений, которое не имело места, а также результатом процесса вытеснения: «В результате вытеснения Я добивается того, чтобы представление, связанное с неприятными переживаниями, не могло дойти до сознания» (р. 7 [209]). Каким способом Я добивается этого? Благодаря сигналу неудовольствия, который поступает от Я перед восприятием опасного влечения, поступающего от Оно. Следующее за этим вытеснение может быть уподоблено попытке к бегству, говорит Фрейд, во время этого процесса Я отымает катексис от неугодной репрезентации и использует его энергию в разрядке, высвобождающей неудовольствие в форме тревоги. Фрейд делает заключение: «…есть основания твердо придерживаться идеи, что Я – это именно то место, где появляется тревога, и отказаться от предшествующей концепции, согласно которой энергия катексиса вытесненного влечения автоматически превращается в тревогу» (р. 9 [211]). К тому же, тревога воспроизводит в форме состояния аффекта существовавший ранее мнемонический образ, таким образом состояния аффекта представляют собой «остаточные явления очень старых травматических событий» (р. 9 [211]). В этом вопросе Фрейд выражает свое несогласие с Ранком, для которого каждое проявление тревоги было воспроизведением тревоги рождения. Конечно, Фрейд признает, что рождение является первой тревожной ситуацией по преимуществу, но он не согласен с тем, что она воспроизводится как таковая в любой ситуации тревоги. Фрейд отмечает, что мы слишком часто склонны подчеркивать слабость Я и преуменьшать то могущество, которое Я проявляет в процессе вытеснения.
Противоречивое отношение Я к симптому
Если вытеснение показывает силу Я, то оно же показывает его слабость, так как влечение Оно, которое вытеснение превратило в явный симптом, ускользает от любого влияния и сохраняется вне организации Я: «Сравнение, которое мы давно используем, представляет симптом инородным телом, постоянно поддерживающим возбуждение и реакцию в тканях, в которых оно закрепилось» (р. 14 [215]). Таким образом, борьба против влечения выливается в борьбу против симптома, продолжает Фрейд, и эта вторичная борьба защит принимает противоречивые формы. С одной стороны, Я пытается сделать симптом своим и больше не считать его инородным телом, так как Я присуща тенденция к связыванию и к унификации. Но стремление Я присвоить симптом может усилить его фиксацию, так, что образуется вторичная выгода от болезни, усиливающая сопротивления лечению. С другой стороны, присутствие симптома продолжает непрерывно нарушать Я: «Настоящий заместитель изгнанного влечения продолжает играть его роль и без передышки требует удовлетворения, таким образом, вынуждая Я снова посылать сигнал неудовольствия и приводить в действие защиты» (р. 16 [218]). В этой главе Фрейд дает замечательное определение Я и его стремлению к унификации, о котором мы еще вспомним, когда позже, в 1927 г., он введет понятие расщепления Я: «Я – организация, в основе которой лежит свободная циркуляция и возможность для всех его составляющих влиять друг на друга. Его лишенная сексуальности энергия указывает на стремление к связыванию и унификации, и это стремление к синтезу нарастает по мере того, как Я развивается и становится сильнее» (р. 14 [216]).
Двигатель вытеснения: страх кастрации
Затем Фрейд возвращается к случаю «маленького Ганса» и устанавливает различие между симптомом (непонятная боязнь лошадей) и торможением (неспособность выйти на улицу), являющимся ограничением, которое Я налагает на себя, чтобы не вызывать симптом тревоги. Что делает тревогу Ганса неврозом, а не просто страхом? Фрейд отвечает: «Один-единственный факт превращает это в невроз – то, что лошадь замещает отца» (р. 21 [221–222]). По мнению Фрейда, это смещение облегчается активизацией врожденных следов тотемического мышления у маленького еще ребенка. Какие же средства есть в распоряжении Я для борьбы против неприятного влечения, такого как враждебность Ганса по отношению к своему отцу? По мнению Фрейда, Я имеет в своем распоряжении различные механизмы защиты, не только реактивное формирование, такое как чрезмерная нежность, скрывающая враждебность, или превращение в свою противоположность, как, например, обращение на самого себя агрессии, направленной на отца. Я также обладает способностью заставить влечение регрессировать, например, к оральной фазе в форме страха быть укушенным. Но настоящая движущая сила вытеснения – это страх кастрации, и Фрейд это доказывает как в случае маленького Ганса, так и в случае Человека с волками: «В том и в другом случае движущая сила вытеснения – это страх кастрации; содержание тревоги – быть укушенным лошадью или съеденным волком – в деформированном виде замещает основное содержание: быть кастрированным отцом. Собственно говоря, именно это содержание подверглось вытеснению» (р. 27 [226]). Фрейд изменяет свои взгляды на происхождение вытеснения: «Здесь именно тревога ведет к вытеснению, а не вытеснение, как я когда-то думал, вызывает тревогу» (р. 27 [226]).
Образование симптомов при обсессивном неврозе
Обсессивный невроз характеризуется большим разнообразием симптомов, и Фрейд изучает, как ожесточенная борьба защит, характерная для него, влечет за собой постепенно ограничение Я, усиленное гиперстрогим отношением Сверх-Я. При этой форме невроза симптомы принимают две противоположные формы: это либо запреты, либо замещающее удовлетворение, часто скрытое за символическим перевоплощением: «Образование симптома торжествует, когда удается сплавить запрет с удовлетворением так, что предписание или запрет, первоначально имевшие защитный характер, обретают еще и смысл удовлетворения» (р. 33 [230]). Этот сплав – результат амбивалентности, и она также может отразиться в двух этапах симптома, когда второй этап отменяет первый. Вначале в обсессивном неврозе, так же как в истерии, устанавливается защита против либидинальных требований эдипова комплекса, а движущая сила защиты – также тревога кастрации. Но при обсессивном неврозе Я заставляет генитальную организацию регрессировать на анально-садистическую стадию и использует в качестве механизма защиты вытеснение. Однако, помимо вытеснения, «которое является только одним из механизмов, используемых для защиты» (р. 35 [231]), и регресса, Я использует также реактивное формирование, которое под влиянием Сверх-Я принимает форму добросовестности, сострадания и чистоплотности. Во время латентного периода главной задачей оказывается защита от искушения заниматься мастурбацией, а во время полового созревания пробуждение либидинальных и агрессивных влечений ведет к реактивации борьбы защиты против сексуальности, которая происходит отныне «под знаменем морали» (р. 37 [234]). Но при обсессивном неврозе агрессивные влечения остаются бессознательными и требуется значительная аналитическая работа, чтобы сделать их сознательными. Все происходит так, как если бы агрессивный аффект проявлялся в другом месте, в форме чувства вины перед Сверх-Я, безжалостно строгого по отношению к Я. Но иногда чувство вины отсутствует, и тогда агрессивный аффект проявляется через симптомы, такие как искупительные действия или ритуалы самонаказания, которые одновременно имеют значение мазохистского замещающего удовлетворения.
Ретроактивное аннулирование и изоляция
Две другие защитные техники, которые используются при обсессивном неврозе, продолжает Фрейд, – это ретроактивное аннулирование и изоляция. Ретроактивное аннулирование (от немецкого «das Ungeschehenmachen») состоит в том, чтобы относится к событию как не имевшему места. Речь идет об отрицательной магии, которая стремится стереть дуновением не последствия события, но само событие. Например, Человек с крысами вновь положил на дорогу камень, который он вначале убрал для того, чтобы колесо экипажа его подруги не наехало на этот камень. Что касается изоляции, то эта защитная техника, также типична для обсессивного невроза, стремится изолировать мысль или поведение, например устанавливая в течении мысли паузу, во время которой прожитый опыт не забыт, но лишен своего аффекта и своих ассоциативных связей: «Элементы, которые, таким образом, удерживаются отдельно, как раз те, которые ассоциативно связаны друг с другом; роль изоляции влечений состоит в том, чтобы гарантированно исключить их связь в мысли» (р. 43 [238]). К изоляции добавляется табу на прикосновение, которое также играет главную роль в избегании прикосновений, телесного контакта или загрязнения. В связи с сильным влиянием этих механизмов защиты обсессивному невротику особенно трудно следовать основному правилу психоанализа.
Утрата и сепарация: новая концепция тревоги
Продолжая свое исследование тревоги при фобиях и при обсессивном неврозе, Фрейд вводит новую концепцию происхождения тревоги и отныне объясняет ее реакцией на угрозу утраты объекта и сепарации с ним, опасности, которая превышает опасность, происходящую только от страха кастрации. До сих пор Фрейд считал, что при фобическом неврозе боязнь животных – это аффект, реакция Я на страх кастрации, а при обсессивном неврозе Я боится наказания со стороны Сверх-Я, и в основе этой тревоги тоже лежит страх кастрации. Но в 1926 г. Фрейд идет дальше и переходит от страха кастрации к «ситуации опасности» более общего характера, т. е. к опасности сепарации и утраты объекта. Эта ситуация опасности – не опасность смерти, на которую ссылаются некоторые, говоря о травматическом неврозе, потому что, по мнению Фрейда, в бессознательном нет ничего такого, «что могло бы стать содержанием нашего понятия разрушения жизни» (р. 53 [246]). Зато индивид ежедневно испытывает одну за другой потери, которые готовят его к переживанию утраты и сепарации, например, «ежедневный опыт расставания с содержанием кишечника и утрата материнской груди, когда ребенка отнимают от груди» (р. 53 [246]). Итак, Фрейд приходит к новой концепции тревоги: «До настоящего времени мы считали ее [тревогу] аффектом, сигнализирующим об опасности, но она часто появляется и там, где речь идет об опасности кастрации, и как реакция на утрату, на сепарацию» (р. 54 [246]).
От утраты объекта к страху утраты объекта
Затем Фрейд задается вопросом: какова же настоящая природа опасности, которую ощущает Я и которая вызывает аффект тревоги? Если рождение представляет собой прототип опыта тревоги, существуют и другие, и проявления тревоги у ребенка входят в их число: например, когда ребенок остается один, когда он остается в темноте или с незнакомым человеком вместо привычного лица (матери), «можно свести эти три случая к единственному условию – отсутствию любимого (страстно желанного) человека» (р. 61 [252]). Но речь идет не просто о ситуации утраты, эта ситуация тревоги – выражение глубокого смятения у младенца. И Фрейд идет дальше, заявляя, что настоящий очаг опасности для младенца – это экономическое нарушение, приходящее вслед за отсутствием удовлетворения, т. е. за ростом напряжения потребности: «Младенец проявляет столь живую потребность ощущать мать, потому что он по собственному опыту знает, что она немедленно удовлетворяет все его потребности» (р. 61 [252]). Затем Фрейд вводит фундаментальное различие между физическим страданием младенца и его психическим страданием, что приводит к различию между тревогой, связанной с утратой объекта, – это автоматическая, непроизвольная тревога – и тревогой, связанной со страхом утраты объекта, – это психологическая тревога-сигнал: «Имея опыт того, что внешний, воспринимаемый объект способен положить конец опасной ситуации, которая возникает в момент рождения, младенец перемещает содержание опасности с экономической обстановки на то, что является решающим условием: на утрату объекта. Отсутствие матери отныне воспринимается как опасность, при которой младенец дает сигнал тревоги, прежде чем возникнет опасная экономическая ситуация» (р. 62 [253]).
По мере развития ребенка содержание ситуаций опасности меняется. Так, в фаллической фазе страх утраты материнского объекта превращается в тревогу кастрации. На следующем этапе появляются страх перед Сверх-Я и страх потери любви Сверх-Я, в то время как тревога кастрации развивается в моральную и социальную тревогу. Фрейд уточняет, что все эти тревожные ситуации могут в дальнейшей жизни сосуществовать бок о бок и побудить Я реагировать тревогой. В заключение он уточняет, что тревога кастрации не является единственной движущей силой невроза: доказательством тому служит случай женщины, у которой есть комплекс кастрации, но не тревога кастрации, так как она не может бояться потерять пенис, которого у нее нет. По мнению Фрейда, для женщины наиболее активным условием опасности, вызывающей тревогу, является утрата объекта, но со следующей поправкой: «Речь идет не об отсутствии объекта или его реальной утрате, но о потере любви со стороны объекта» (р. 68 [258]).
Невротик и нормальный человек
В процессе развития некоторые обстоятельства, вызывающие тревогу, исчезают, как, например, в случае детской боязни темноты или страха перед незнакомыми людьми. Но некоторые страхи сохраняются в более или менее смягченном виде в течение всей жизни, такие как страх кастрации или страх перед Сверх-Я. Невротик отличается от нормального индивида тем, что его реакции на эти опасности преувеличены, и он ведет себя так, как если бы предшествующие опасные ситуации все еще были актуальны. К тому же состояние взрослого человека не дает абсолютной защиты против возвращения первичной травматической ситуации, способной генерировать тревогу: «Можно понять, что у каждого из нас существует граница, за пределами которой психический аппарат не способен справиться с количеством возбуждения, которым требуется овладеть» (р. 74 [263]).
Три фактора, лежащие в основе невроза
Фрейд спрашивает себя, почему некоторым индивидам удается преодолевать аффект тревоги, в то время как другие терпят поражение. Он начинает с того, что опровергает две попытки объяснения: одну из них предложил Адлер, другую – Ранк. Фрейд считает упрощением объяснение Адлера, который приписывает провал попытки справиться с тревогой слабости органов индивида. Что касается теории Ранка, представленной в «Травме рождения» (1924), то он считает конечной причиной развития тревоги опыт, пережитый во время рождения: Фрейд полагает, что этого недостаточно, чтобы объяснить происхождение неврозов, хотя он оценил эту попытку.
Затем Фрейд стремится показать, что количественный фактор играет решающую роль в этиологии неврозов, хотя его невозможно прямо выявить. Несмотря на это, можно выделить три основных фактора, которые участвуют в возникновении невроза. Первый фактор – биологический, и он объясняется очень продолжительным состоянием беспомощности и зависимости в период детства человека: вот почему «биологический фактор лежит в основе первых ситуаций опасности, он вызывает потребность быть любимым, которая навсегда сохраняется у человека» (р. 83 [269]). Второй фактор – филогенетический: он связан с тем, что сексуальная жизнь человека развивается не подряд, а в два этапа, из которых второй начинается с половым созреванием; Фрейд объясняет эту особенность тем обстоятельством, что «в ходе существования человеческого рода произошло некое событие, оставившее после себя этот перерыв в сексуальном развитии как историческое отложение» (р. 83 [270]). Этот фактор оказывает влияние на Я, которое рассматривает требования детских сексуальных влечений как опасные, что ведет к регрессии и вытеснению: «Здесь мы имеем дело с самой прямой этиологией неврозов» (р. 83 [270]). Третий фактор – психологический: он связан с несовершенством нашего психического аппарата, где Я может защитить себя от опасности влечений, «только ограничивая себя и претерпевая образование симптома ради того ущерба, который симптом наносит влечению» (р. 84 [270]).
Приложение
В Приложении Фрейд вносит существенные дополнения в уже сказанное. В первом Приложении (А) он обсуждает те изменения, которые внес в свои прежние взгляды, в частности, в свою новую теорию тревоги, рассматривающую Я в ситуации опасности. Он считает теперь, что не вытеснение приводит к возникновению тревоги, но что Я создает защиты с целью избежать ее появления. Впрочем, Фрейд заново вводит «старое понятие защиты», где вытеснение больше не занимает привилегированного положения, как раньше, а представляет собой одну из защит наравне с другими. Фрейд отмечает также, что сопротивление, которое надо преодолеть во время анализа, исходит от Я «которое цепляется за свой декатексис» (р. 87 [273]).
Во втором и третьем Приложениях (B и С) Фрейд формулирует решающие пояснения, касающиеся тревоги. В Приложении B он сперва ставит вопрос о том, что составляет различие между тревогой перед лицом реальной опасности и невротической тревогой, которая несоразмерна природе реальной опасности. Затем он различает смятение материальное (Hilflosigkeit) перед лицом реальной опасности и смятение психическое перед лицом опасных влечений. Состояние смятения может породить травматическую ситуацию, но ее нужно отличать от другой ситуации – ситуации опасности. Действительно, когда индивид оказывается способен предусмотреть ситуацию опасности и приготовится к ней вместо того, чтобы пассивно ожидать ее появления, это становится значительным прогрессом в самозащите. В ситуации ожидания, которую Фрейд называет ситуацией опасности, Я подает сигнал тревоги: «Этот сигнал означает: я готовлюсь к ситуации опасности или настоящая ситуация напоминает мне одно из травматических событий, которые я уже пережил раньше» (р. 95 [281]). Этот переход от пассивности к активности аналогичен цели, к которой стремится ребенок в игре, когда он, повторяя мучительные впечатления, пытается ими овладеть. «Но решающий момент – это смещение реакции тревоги, которая в своем развитии проходит путь от своего появления в момент бедствия до ожидания беды в ситуации опасности» (р. 96 [281]). Именно здесь Фрейд переходит от биологической теории происхождения тревоги к теории, которая учитывает психические процессы индивида.
В Приложении C Фрейд уточняет различие, которое он устанавливает между тревогой, страданием и горем. Изучая страх младенца перед незнакомым человеком, Фрейд замечает, что тот испытывает не только тревогу, но и страдание: «У него, кажется, перепутано то, что позднее будет отдельным. Он еще не может отличить временное отсутствие от окончательной утраты, как только он теряет из виду мать, он ведет себя так, будто никогда не увидит ее снова» (р. 99 [284]). Воспроизведение успокаивающего опыта позволяет младенцу узнать, что за исчезновением матери следует ее появление, и это снижает тревогу: «Тогда он может испытывать стремление к ней, не сопровождающееся отчаянием» (р. 99 [284]). Фрейд добавляет, что ситуация, когда младенец сталкивается с отсутствием матери, является травматической, если в этот момент он испытывает потребность, которую мать должна была бы удовлетворить. Ситуация превращается в ситуацию тревоги, если это не актуальная потребность: «Первое условие появления тревоги, которую объявляет само Я, – это потеря восприятия объекта, которая приравнивается к утрате объекта. Потеря любви пока не учитывается» (р. 100 [284]). Затем Фрейд кратко резюмирует свою точку зрения: «Итак, страдание – характерная реакция на утрату объекта; тревога – реакция на опасность, которая влечет за собой эту утрату и, в соответствии с последующим смещением, – реакция на опасность утраты объекта саму по себе» (р. 100 [285]). Фрейд уточняет еще, что в момент рождения отсутствие матери не может быть переживанием для новорожденного, так как для него еще не существует объекта. В заключение он дает определение страданию и горю и уподобляет экономические условия, созданные страданием, испытанным во время утраты объекта, обстоятельствам телесного повреждения. Что касается аффекта горя, то он появляется под влиянием тестирования реальности, и его болезненный характер вызван необходимостью пережить сепарацию с объектом, которого больше нет.
Постфрейдисты
Сепарационная тревога и тревога утраты объекта в психоаналитической клинической практике
Новаторские концепции Фрейда, признание которых потребовало значительного времени
Взгляды, высказанные Фрейдом в работе Торможение, симптом и тревога в 1926 г., поначалу оказались частично приняты, частично обойдены молчанием и частично отклонены (Kris, 1956; Bowlby, 1973). Те, кто приуменьшал важность нового взгляда на происхождение тревоги, выдвигали разные аргументы. Так, по мнению Ж. Лапланша (Laplanche, 1980), после 1926 г. Фрейд уделяет слишком большое внимание реальности, желая изменить свое прежнее мнение о происхождении тревоги и одновременно отказываясь от своего взгляда на влечения. Что до психоаналитиков лакановского течения, они считают, что сепарационная тревога и тревога утраты объекта, так же как аффект горя, – явления не символического порядка, они принадлежат реальности. Поэтому, по их мнению, эти понятия располагаются вне поля анализируемого. Считая ревизию, проведенную Фрейдом в 1926 г., слишком запоздалой, эти психоаналитики, ссылаясь на Лакана, подчеркивают исключительное значение страха кастрации, и «Жуткое» (Freud, 1919h) является для них основным Фрейдовым текстом по этому вопросу. Но тот факт, что сам Фрейд приуменьшал ценность работы Торможение, симптом и тревога сразу после ее публикации, не может быть принятым в качестве уважительного аргумента: действительно, Фрейд на словах регулярно высказывался уничижительно о своих работах сразу после их завершения, например, он обесценил Я и Оно (1923b) вскоре после выхода ее в свет. Какие бы сомнения ни выражали психоаналитики по поводу ценности работы Торможение, симптом и тревога, я считаю, что это значительный труд, а вовсе не умозрительная спекуляция: в нем Фрейд представил глубокие размышления, посвященные клиническим феноменам, которые мы повседневно наблюдаем в психоаналитической практике и которые, несомненно, не могли не интриговать его.
Место сепарационной тревоги в теориях объектных отношений
В следующие десятилетия идеи, представленные Фрейдом, получили развитие в заметных работах, принадлежавших главным образом психоаналитикам, уделявшим особое внимание периоду раннего детства и превращениям тревоги сепарации и утраты в рамках теории объектных отношений (Manzano, 1989). Хотя явления, связанные с тревогой сепарации и утраты объекта, в разной степени встречаются в процессе анализа у всех анализируемых, первыми, кто этим заинтересовался, стали психоаналитики, работавшие с детьми, нарциссическими пациентами и психотиками. Рассмотрим вкратце основные моменты этого развития.
У М. Кляйн сепарационная тревога вписывается в рамки ее собственной концепции объектных отношений и ее теории тревоги. Для нее первая тревога ребенка – страх быть уничтоженным влечением к смерти (аннигиляции), поэтому это влечение проецируется вовне и образует фантазию о плохом объекте, который угрожает Я извне. Надо отметить, что страх аннигиляции, описанный М. Кляйн, в чем-то схож с первой переживаемой Я ситуацией опасности, описанной Фрейдом в 1926 г., т. е. соответствует страху оказаться переполненным чрезмерным и неукротимым возбуждением. По мнению М. Кляйн, каждый ребенок в течение своего развития сталкивается с ситуациями сепарации и утраты, которые могут вызвать две формы тревоги: тревогу преследования, т. е. страх быть уничтоженным плохим объектом, относящийся к параниодно-шизоидной позиции, и депрессивная тревога повредить объект и потерять его, которая относится к депрессивной позиции. По мнению Кляйн, отнятие от груди является прототипом всех дальнейших потерь. По мере развития ребенка эти потери все меньше и меньше переживаются в режиме преследования и все больше и больше в депрессивной форме; в ходе дальнейшего существования всякий раз, как происходит потеря, депрессивные чувства реактивируются. В клинической практике М. Кляйн рассматривает реакции на сепарацию как активирующие параноидные и депрессивные тревоги. Кляйнианские и посткляйнианские аналитики придают большое значение подробному и точному анализу фантазий так же, как производным влечений и защитам, возникающим в переносе, в ходе аналитического взаимодействия (Quinodoz, 1991).
Что касается Анны Фрейд, она не рассматривает отношение между тревогой и сепарацией в своих первых трудах, но обращается к этому вопросу, когда начинает наблюдать за младенцами, потерявшими родителей во время войны (Freud A. and Burlingham, 1943). В дальнейшем она рассматривает проблему сепарационной тревоги у детей в клиническом и теоретическом плане и описывает различные формы тревоги у детей в первые годы жизни, в том числе сепарационную тревогу. Каждая форма тревоги, по ее мнению, характерна для определенной стадии развития объектных отношений (1965). Реакции, вызванные перерывами в ходе анализа, представляют большой интерес для А. Фрейд, так как они показывают, какой стадии развития достиг ребенок, а также точку максимальной возможной регрессии, освещая природу его психической организации. Например, если ребенок еще не достиг стадии константности объекта, аналитик не может занять значительное место в его внутреннем мире.
Работы Рене Спица о последствиях сепарации основаны, прежде всего, на наблюдении ситуаций утраты и сепарации с реальным объектом. Выводы, которые он делает о психическом развитии ребенка и взрослого, близки к выводам Анны Фрейд. Интерес Спица главным образом направлен на «тревогу восьмого месяца», т. е. тревогу ребенка, который реагирует на отсутствие матери, когда замечает лицо чужого человека, а также на «аналитическую депрессию», которая появляется, когда сепарация с матерью происходит слишком рано: лишенный матери младенец не развивается ни физически, ни психически и регрессирует иногда до того, что умирает (Spitz, 1957, 1965).
По мнению Д. В. Винникотта, расстройства на уровне «первичного эмоционального развития», например чрезмерная тревога сепарации, – это признак нарушений отношения матери и ребенка в первые месяцы жизни. По его мнению, первичное развитие младенца полностью зависит от материнской заботы, или холдинга. Он описывает, как в процессе созревания ребенок постепенно развивает свою «способность быть в одиночестве». Постепенно фасилитирующая среда, поддерживающая его Я, интроецируется и ребенок обретает способность оставаться действительно в одиночестве, хотя бессознательно у него всегда сохраняется внутреннее ощущение присутствия, репрезентирующее мать и ее заботу о ребенке (1958).
По мнению М. Малер, сепарационная тревога возникает в ходе нормального детского развития в конце симбиотического периода, к 12–18 месяцам, т. е. относительно поздно, когда начинается борьба за индивидуацию (Mahler, Pine, Bergman, 1975). Малер различает момент биологического рождения и более поздний момент психологического рождения, последний она называет процессом сепарации-индивидуации. Решающие этапы сепарации-индивидуации происходят в раннем детстве, но этот конфликт остается актуальным на протяжении всего существования, на каждом новом этапе жизни реактивируя тревожное ощущение сепарации и подвергая испытанию чувство идентичности.
Наконец для любого психоаналитика, который изучает проблему тревоги, в особенности сепарационную тревогу и страх утраты объекта, основным источником остаются произведения Д. Боулби (Bowlby, 1969, 1973, 1980), хотя его выводы и оспаривают с психоаналитической точки зрения. Стремясь преодолеть противоречия и споры, он выдвигает действительно новую теорию, которая, с его точки зрения, является общим знаменателем всех теорий, которые он рассмотрел. Для Боулби привязанность – инстинктивное поведение: ребенок привязывается не к лицу, которое его кормит, а к тому, кто чаще всего с ним взаимодействует, и привязанность ребенка к матери развивается или не развивается в зависимости от степени достигнутого взаимопонимания. Между тем некоторые основные понятия психоанализа у Боулби отсутствуют, например понятия влечений и защит, бессознательных фантазий или детского опыта, которые воспроизводятся во взрослой жизни в ситуации переноса и т. д. Тем не менее заслуга его в том, что вопросы, которые он вынес на рассмотрение, стимулируют интерес психоаналитиков к основной проблеме, которой до появления его работ не уделяли достаточного внимания.
Хронология понятий
Автоматическая тревога – страх кастрации – сепарационная тревога – сигнальная тревога (тревога-сигнал) – ретроактивное аннулирование – защиты – смятение (Hilflosigkeit) – горе (аффект горя) – страдание – изоляция – утрата объекта – сепарация – вытеснение – травматическая ситуация – ситуация опасности.
Будущее одной иллюзии (1927с) (К вопросу о неврачебном анализе, 1926е)
