Читая Фрейда. Изучение трудов Фрейда в хронологической перспективе

Затем Фрейд описывает две ситуации, в которых повторение используется, чтобы управлять болезненным опытом. Первая – это травматический невроз. Он следует за потрясением, способным подвергнуть жизнь опасности, и проявляется в тревоге, в разнообразных симптомах и в повторяющихся снах. Действительно, сны таких пациентов имеют свойство многократно воспроизводить травматическую ситуацию, что противоречит классической теории, согласно которой сон – это исполнение желания: «При этом аффекте функция сна <…> нарушена и отклоняется от своих целей» (р. 51 [283]).

Вторая ситуация, в которой мы можем наблюдать феномен повторения, – это ситуация детской игры. Фрейд использовал наблюдения за своим полуторагодовалым внуком, который не протестовал, когда мать отсутствовала. Глядя на ребенка, который без устали далеко отбрасывал, а потом снова подтягивал к себе деревянную катушку, привязанную на бечевку, Фрейд подумал, что смысл этой игры в том, чтобы мысленно устранять и снова приближать мать, и что эта игра заменяла протесты: «Он сам себя успокаивал, режиссируя, так сказать, „исчезновение – возвращение“ предметов, которыми мог распорядиться» (р. 53 [285]). Фрейд понял, что такие повторения влекли за собой ряд последствий: с одной стороны, они позволяли ребенку превратить невыносимое пассивное переживание в активное действие; с другой стороны, отбрасывая предмет далеко от себя, ребенок мог удовлетворить подавленное влечение, т. е. отомстить матери, которая его покинула. Делая из этого наблюдения общий вывод, Фрейд утверждает, что функцией детской игры можно считать возможность постоянного воспроизведения опыта, который взволновал ребенка, чтобы справиться с эмоциональной ситуацией. С этой точки зрения, пример игры с катушкой показывает, что повторение может приводить к проработке, все так же подчиняясь принципу удовольствия: «Даже под властью принципа удовольствия остаются не один путь и не одно средство к тому, чтобы нечто само по себе неприятное стало объектом воспоминания и психической проработки» (р. 55 [288]).

• Компульсивное повторение и перенос

Фрейд исследует судьбу того, что повторяется в психоанализе в переносе. Он показывает, что перенос заключается в воспроизведении вытесненных фрагментов детского прошлого и то, что повторяется таким образом, должно быть проработано в соответствии с его рекомендациями в «Воспоминании, повторении и проработке» (1914g). В то же время случается, что у некоторых пациентов процесс проработки терпит крах, так что простое повторение становится компульсивным повторением – это гораздо более тяжелый случай, способный поставить под угрозу успех терапии. Фрейд не считает, что сопротивления, образующие компульсивное повторение, происходят из конфликта между бессознательным и сознанием, когда бессознательное стремится прийти к разрядке в сознании – такое объяснение можно было бы дать, опираясь на классическую модель невроза в рамках первой топографической модели. Скорее, компульсивное повторение следует из конфликта между «Я в его стремлении к целостности и вытесненным» (р. 59 [290]), который предполагает, как считает Фрейд, проявление вытесненного бессознательного.

Какая же связь существует в таком случае между компульсивным повторением и принципом удовольствия? Наблюдая этот тип связи, мы констатируем, что прошлый опыт, возвращаясь в виде компульсивного повторения, не допускает никакой возможности удовольствия ни в психоанализе, ни в повседневной жизни. В ходе психоаналитического лечения пациенты, подверженные компульсивному повторению, непреклонно воспроизводят эти ситуации неудовольствия в переносе и «очень ловко воспроизводят все нежеланные обстоятельства и все болезненные ситуации аффекта. Они стремятся прервать лечение до его завершения, они умеют снова внушить себе впечатление, что ими пренебрегают, вынудить врача говорить с ними жестко и обращаться с ними холодно…» (р. 61 [291]). Аналогичным образом в жизни некоторых людей встречаются феномены компульсивного повторения, идентичные тем, которые проявляются в переносе у невротиков, так что эти люди создают у нас «впечатление, что их преследует рок, что их существование принимает демоническое направление» (р. 61 [292]). На первый взгляд кажется, что человек пассивно переживает это вечное возвращение того же, но анализ показывает, что фактически речь идет об активном, хотя и неосознанном, поведении заинтересованного лица.

В завершение Фрейд отмечает: как феномен переноса, так и человеческая судьба показывают нам, «что в психической жизни действительно существует компульсивное повторение, которое стоит выше принципа удовольствия» (р. 63 [292]). С этим явлением можно связать и повторяющиеся сны при травматическом неврозе, и влечение ребенка к игре. Фрейд уточняет, что в проявлениях, сопровождающих эти феномены, принцип удовольствия и компульсивное повторение сосуществуют бок о бок; но участие принципа удовольствия проще заметить, чем компульсивное повторение, поскольку воздействие последнего редко можно заметить в чистом виде. Тем не менее действия принципа удовольствия недостаточно, чтобы объяснить эти феномены, так как при ближайшем рассмотрении «существует остаток, которого достаточно, чтобы подтвердить гипотезу о компульсивном повторении, которое нам кажется более первичным, более элементарным, более импульсивным, чем принцип удовольствия, над которым он берет верх» (р. 63–64 [294]).

• Роль защиты от возбуждения: контроль над травматическим воздействием

Затем Фрейд описывает функцию «защиты от возбуждения»: она состоит в том, чтобы предохранять психику от чрезмерного возбуждения внутреннего и внешнего происхождения, с тем чтобы избежать опасности травматического воздействия.

Функция защиты от возбуждения состоит, таким образом, в том, чтобы защищать психику от разрушительной внешней и внутренней энергии и обеспечивать трансформацию этой энергии. Органы чувств воспринимают внешнее возбуждение и избирательно пропускают его внутрь, дробя на мелкие порции; чувствительная кора мозга участвует в образовании системы сознания. Но эта система получает еще и возбуждения внутреннего происхождения, против которых нет защиты, аналогичной той, которая действует против внешнего возбуждения. Таким образом, внутренние возбуждения не приглушаются, поэтому они поступают непосредственно в эту систему и порождают целую гамму ощущений удовольствия – неудовольствия. К тому же внутренние возбуждения в целях защиты воспринимаются так, как если бы они происходили извне – это действие механизма проекции.

Эти предварительные размышления необходимы, чтобы понять, что возбуждение, оказывающее травматическое действие, – это возбуждение, которое взламывает систему защит и нарушает работу всего организма. Поэтому здесь принцип удовольствия не принимается в расчет и ставится уже другая задача: «Когда невозможно защитить психический аппарат от больших потоков возбуждения, появляется другая задача: овладеть возбуждением, психически связать возбуждение, чтобы затем его ликвидировать» (р. 72 [301]). Перед таким «взломом» вся психическая энергия мобилизуется, организуя декатексис аналогично тому, что происходит при испытании физической боли: излишек энергии превращается в «неподвижный (или латентный) катексис», способный овладеть этим возбуждением, «то есть „связать“ его психически» (р. 72 [301]).

Травматический невроз, таким образом, представляет собой следствие обширного взлома защиты против возбуждения, и причина травмы заключается не в механической силе шока, а «в чувстве страха и в ощущении угрозы жизни» (р. 74 [302]). Это приводит Фрейда к выдвижению новой концепции тревоги, которую он широко разовьет впоследствии. Начиная с 1920 г. Фрейд доказывает, что в случае травмы подготовка тревогой дает сбой, и считает, что исход травмы зависит от состояния готовности системы, того, насколько последняя подготовлена проявлением тревоги. Он предвещает здесь различие между автоматической тревогой и тревогой-сигналом, которое введет впоследствии в работе Торможение, симптом и тревога (1926d).

Что касается компульсивного повторения и его связи с принципом удовольствия, повторяющиеся травматические сновидения стремятся задним числом справиться с возбуждением; эта функция первична по сравнению с поиском удовольствия или стремлением избежать неудовольствия. Иначе говоря, эти сны представляют собой исключение из классической теории, согласно которой сон – это осуществление желания, поскольку, когда травматические сновидения возвращают воспоминание о детской психической травме, они повинуются скорее компульсивному повторению, нежели принципу удовольствия, даже если мы предположим, что они осуществляют желание вспомнить забытое, вытесненное: «Если есть что-то „по ту сторону принципа удовольствия“, логично допустить, что было нечто и до того, как стремлением сна стало осуществление желания» (р. 75 [304]).

• «Цель всей жизни – это смерть»

Защита, предохраняющая психику от возбуждения, происходящего извне, не защищает ее от возбуждения внутреннего происхождения; именно поэтому внешнее и внутреннее возбуждение имеют аналогичные последствия: «[внутреннее возбуждение] часто вызывает экономические расстройства, сравнимые с травматическими неврозами» (р. 77, [305]). Каковы источники внутреннего возбуждения? Речь идет о „импульсах“ (влечениях), возникающий внутри тела; если их оказывается невозможно связать психически, они производят повреждения, сравнимые с теми, что вызывает в психическом аппарате внешнее возбуждение при травматическом неврозе. Здесь так же, как при внешнем возбуждении, первая задача психического аппарата состоит в том, чтобы нейтрализовать внутреннее возбуждение и связать его; эта задача проявляется в компульсивном повторении, и лишь после этого может вступить в действие принцип удовольствия. Но случается, что в процессе психоаналитической работы компульсивное повторение, противостоящее принципу удовольствия, принимает буквально демонический характер; вследствие этого вытесненный детский опыт, повторяющийся в переносе, не удается психически связать с принципом удовольствия, что делает его «недоступным для вторичного процесса» и для возможности его проработать (р. 79 [307]).

Отмечая, что под влиянием компульсивного повторения влечения могут привести индивида к терапевтическому провалу, Фрейд выдвигает общую гипотезу истинной природы влечений. Их целью, согласно ей, является восстановление первоначального состояния, т. е. неорганического состояния, предшествовавшего жизни: «Влечение является, вероятно, свойственной живому организму тягой к восстановлению того предшествующего состояния, которое живое существо вынуждено было оставить под влиянием возмущающего внешнего воздействия; вероятно, оно представляет собой нечто вроде органической гибкости или, если угодно, выражение инертности, свойственной органической жизни» (р. 80 [308]).

По мнению Фрейда, органические влечения имеют консервативный характер и стремятся восстановить предшествующее состояние, таким образом развитие и прогресс организма вследствие влияния извне лишь отклоняют влечения от их конечной цели. Иначе говоря, для Фрейда эта «древняя цель» есть не что иное, как возвращение к исходной точке: «[эта цель] есть прежнее состояние, первоначальное состояние, которое живое существо некогда оставило и к которому оно стремится возвратиться теми извилистыми путями, которые диктует его развитие» (р. 82 [310]). Следовательно, заключает Фрейд: «если мы должны признать как эмпирический факт, не допускающий исключений, что любое живое существо умирает, возвращается в неорганическое состояние по внутренним причинам, нам остается только сказать: цель всякой жизни – смерть, и, обратившись к истокам, неживое существовало до живого» (р. 82 [310]). Таким образом, мы снова возвращаемся к мысли, что «то, что сегодня суть проявление жизни, является ведущим к смерти извилистыми путями, которых верно придерживаются консервативные влечения» (р. 83 [310]).

Зародышевые клетки, по видимости, ускользают от этого процесса и противятся движению живой материи к смерти, но их бессмертие иллюзорно и «означает, возможно, только задержку на пути к смерти» (р. 85 [312]). Согласно Фрейду, влечения, охраняющие зародышевые клетки, принадлежат к группе сексуальных инстинктов и составляют влечения к жизни. Они «противятся цели, которую преследуют другие влечения, ведущие своей деятельностью к смерти; следствием этого становится противостояние между инстинктами, противостояние, важность которого очень рано признала теория неврозов» (р. 85 [312]). Это противостояние между группами влечений создает в течение всего существования «нечто вроде возвратного ритмического колебания в жизни организма» (р. 85 [312]).

Затем Фрейд задается вопросом о возможном существовании «влечения к совершенствованию», постулированного некоторыми учеными, чего-то вроде неутомимого стремления к прогрессу, но отклоняет эту гипотезу, которую считает иллюзорной, так как на пути к полному удовлетворению всегда встает сопротивление. Напротив, эта роль принадлежит усилиям Эроса «объединять органическую материю во все более крупные единства», таким образом, место этого «влечения к совершенствованию» занимает влечение к жизни (р. 88 [315]).

• Есть ли эквивалент у дуализма влечения к жизни/ влечения к смерти?

Продолжая свои размышления, Фрейд ищет в биологической науке своего времени возможное подтверждение или опровержение своей гипотезе, согласно которой «все живое неизбежно умирает по внутренним причинам» (р. 90 [316]). Он не находит в биологии аргументов, которые противоречили бы его дуалистической концепции жизни влечений, однако обнаруживает несколько научных работ, постулирующих существование в живых организмах двух противоположных процессов, из которых «один создает, ассимилирует, а другой уничтожает, диссимилирует» (р. 97 [323]). Он напоминает также, что философ Шопенгауэр уже выдвигал идею о том, что смерть «есть действительный результат и, таким образом, цель жизни» (р. 97 [323]), в то время как сексуальное влечение – это воплощение желания жить.

Фрейд совершает следующий шаг, задаваясь вопросом: можно ли сопоставить клеточные явления и теорию либидо и предположить, что в каждой клетке влечения к жизни, или активные влечения, вероятно, нейтрализуют влечение к смерти, в то время как другие клетки жертвуют собой ради поддержания жизни. Чтобы ответить на этот вопрос, Фрейд возвращается к своей теории влечений и кратко излагает основные ее этапы (р. 110–111, n. 16 [332]). Он показывает, что его дуалистическая концепция берет за точку отправления оппозицию влечений Я и сексуальных влечений и делает из этого вывод о противостоянии влечения к жизни и влечения к смерти. Можем ли мы пойти еще дальше, задается он вопросом, и установить параллель между оппозицией влечения к жизни/влечения к смерти и оппозицией любовь (привязанность)/ненависть (агрессия)? Он упоминает также о роли садизма и мазохизма, о роли сексуальных влечений и влечений самосохранения и приходит к мысли, что мазохизм – это агрессивное и разрушительное влечение, оборачивающееся против собственного Я – может регрессировать на более раннюю стадию, что предполагает, вероятно, существование первичного мазохизма. Если, в соответствии с принципом удовольствия, психическая жизнь стремится к снижению напряжения и подчиняется принципу постоянства, близкому к «принципу нирваны», тогда, заключает Фрейд, «мы находим в этом одну из наиболее важных причин верить в существование влечений к смерти» (р. 104 [330]). Постепенно он утверждается в мысли, что влечение к смерти невозможно отделить от влечения к жизни. Однако он заканчивает эту главу признанием, что у него нет твердого убеждения в правильности тех дерзких гипотез, которые он выдвигает, и объявляет о своей надежде, что в будущем биология найдет ответы на эти вопросы. Но в дальнейшем он укрепится в своем убеждении.

• Парадокс: принцип удовольствия на службе у влечения к смерти

В последней главе Фрейд пытается «разрешить проблему соотношения между инстинктивными процессами повторения и господством принципа удовольствия» (р. 112 [336]). Он повторяет здесь, что одна из самых ранних и самых важных функций психического аппарата – связывание появляющихся влечений с тем, чтобы заменить первичный процесс вторичным и превратить энергию свободного подвижного катексиса в катексис, находящийся по большей части в состоянии покоя. В ходе этих превращений связывание является, следовательно, подготовительным актом, который включает и упрочивает господство принципа удовольствия. Хотя стремление к удовольствию интенсивнее в начале психической жизни, принцип удовольствия все же относится не только к первичным процессам, он присутствует также и во вторичных процессах. В завершение Фрейд показывает, что жизнь состоит из непрерывной череды напряжений, нарушающих покой, «устранение которых ощущается как удовольствие», в то время как влечение к смерти действует сокровенно: «<…> влечения к жизни тем более имеют дело с нашим внутренним восприятием, что предстают перед нами как нарушители покоя и непрерывно создают напряжение, устранение которого воспринимается как удовольствие; влечения к смерти, напротив, выполняют свою работу незаметно» (р. 114 [337]).

Эволюция понятий

Дополнения к вопросу о конфликте между влечением к жизни и влечением к смерти, внесенные Фрейдом после 1920 г.

Постулировав в 1920 г. существование фундаментального конфликта между влечением к жизни и влечением к смерти, Фрейд дополнил свои взгляды в последующие годы. В 1923 г., вводя в Я и Оно различие между Я, Сверх-Я и Оно, он полагает, что Сверх-Я меланхолика (депрессивного пациента) сосредоточило в себе весь садизм индивида и его деструктивную составляющую: «То, что царит в Сверх-Я [меланхолика], – это, так сказать, чистая культура влечения к смерти» (1923b, р. 268). Чтобы объяснять это злокачественно саморазрушение, особенно когда оно приводит к самоубийству, Фрейд выдвинул идею о том, что у эротической составляющей влечения к жизни больше нет сил связывать разрушительность во всей ее полноте, так что последняя становится свободным стремлением к агрессии и разрушению. Введение теоретического понятия связывание (или «слияние») и разрыв связи (или «расторжение») влечения к жизни и влечения к смерти позволяет точнее описать явления, которые можно наблюдать в клинической практике.

В 1924 г. в «Экономической проблеме мазохизма» Фрейд признает, что в 1920 г. в своей работе По ту сторону принципа удовольствия он смешал принцип Нирваны и принцип удовольствия, допустив ошибочное предположение, что принцип удовольствия состоит на службе влечения к смерти. Возвращаясь к этому вопросу, он отныне четко различает эти два принципа и считает, что принцип Нирваны выражает тенденцию влечения к смерти – «могильный покой», в то время как принцип удовольствия есть требование либидо. Кроме того, он добавляет фундаментальную идею, согласно которой влечение к смерти под влиянием либидо отклоняется вовне с помощью мышечного аппарата: «Задача либидо – обезвредить это разрушительное влечение, и оно ее выполняет, отводя большую часть этого влечения вовне, направляя его на объекты внешнего мира. Это влечение к разрушению, влечение к господству, желание власти» (1924е, р. 291). По мнению Фрейда, основная часть влечения к смерти обращается вовне в форме садизма, проецируемого на объекты, но внутри сохраняется его остаток, направленный на собственное Я, остаток, который образует первичный эрогенный мазохизм. Наконец, случается, что садизм, направленный вовне при помощи проекции, может снова быть интроецирован, регрессируя таким образом и превращаясь во вторичный мазохизм (р. 292).

В 1937 г. в работе «Анализ конечный и бесконечный» Фрейд повторно высказывает убеждение, которое, как ему было известно, мало кто разделял даже среди его учеников: «Я точно знаю, что дуалистическая теория, которая утверждает значение влечения к смерти, к разрушению или к агрессии как совершенно равноправного партнера наряду с Эросом, проявляющимся в либидо, в целом не получила отклика и признания даже среди психоаналитиков» (1937е, р. 260).

Постфрейдисты

Почему у психоаналитиков вызывает такое большое сопротивление понятие влечения к смерти?

С момента своего появления в 1920 г. понятие влечения к смерти подвергалось критике большей части психоаналитиков, даже среди самых близких учеников Фрейда, таких как Джонс, и очень немногие согласились с Фрейдом в этом вопросе. Среди множества возможных причин подобного отношения я могу выделить две главные. С одной стороны, я считаю, что в основе определенного числа возражений, представляемых как теоретические, лежит, по-видимому, неприятие роли, которую играют агрессивные и деструктивные влечения в психической жизни, – эта позиция часто базируется на разных бессознательных защитах. По моим наблюдениям, понятие влечения к смерти часто смешивают с мыслью о смерти, и конфликт между влечением к жизни и влечением к смерти путают поэтому с конфликтом между жизнью и смертью, тогда как речь идет о конфликте между двумя типами влечений, свойственном любому живому индивиду.

С другой стороны, трудность иного рода происходит из того, что Фрейд изложил свои взгляды, прежде всего, теоретически и мало говорил об их клиническом применении. Например, он заявляет, что влечение к смерти работает скрытым образом, но не проиллюстрировал это примерами и не показал, как он это интерпретирует. Зато он неоднократно пытался говоря о Я и Оно, заместить оппозицией влечения к жизни – влечения к смерти оппозицию любовь – ненависть, – безуспешно, как мы увидим ниже (1923b).

Двойственность влечений в кляйнианской технике

Мелани Кляйн была в числе первых психоаналитиков, которые приняли понятие в лечения к смерти и применили его в клинической работе. С ее точки зрения, Я существует с момента рождения и с самого начала оказывается подвержено тревоге, порождаемой изначальной полярностью влечений. В целях защиты Я меняет направленность влечения к смерти, частично проецируя его на внешний объект, как показал Фрейд, частично же трансформируя в агрессию: «Вместо того чтобы умирать, – убивать» (Segal, 1979, р. 16). Но Кляйн идет дальше, так как считает, что этот защитный процесс вызывает разделяющее Я расщепление, сопровождаемое проекцией, которая разделяет первичный объект, таким образом грудь воспринимается одновременно как преследующая и как идеальная. С одной стороны, влечение к смерти проецируется на грудь, воспринимаемую как преследующая и как угроза Я; с другой стороны, одновременно с этим проекция либидо приводит к созданию идеализированной груди – объекта, который воспринимается как защитник жизни. Когда присутствует чрезмерная идеализация объекта любви, целью расщепления становится удержать его на расстоянии от объекта-преследователя. Преобладающая в этой фазе развития тревога происходит из страха, что преследующие объекты проникнут в Я и уничтожат идеальный объект и самое Я, – эту фазу Кляйн назвала параноидно-шизоидной позицией.

По мнению Кляйн, в то же время с самого начала существует тенденция, в которой интеграция Я и интеграция объекта неразрывно связаны. Когда условия развития благоприятны, индивид ощущает, что его идеальный объект и либидинальные влечения постепенно становятся сильнее, чем преследующий объект и агрессивные, а также деструктивные влечения. Таким образом, он чувствует, что обретает все возрастающую способность защищаться и защищать свой идеальный объект и что внутри него возрастает толерантность к внутренней работе влечения к смерти и, следовательно, уменьшаются его параноидные страхи. Расщепление и проекция уменьшаются, постепенно уступая место движению в сторону интеграции Я и объекта, т. е. к выработке депрессивной позиции.

В психике, полагает Кляйн, существует постоянное колебание между этими двумя полюсами: с одной стороны, внутренняя ситуация, на которую воздействует отсутствие интеграции и расщепление между идеализированным объектом и преследующим объектом, при которой ненависть сильнее, чем любовь; с другой стороны, ситуация, которую характеризует тенденция к интеграции, при которой любовь сильнее, чем ненависть.

С технической точки зрения, подход Кляйн и кляйнианских психоаналитиков основан на способе, каким индивид противостоит своим ранним детским тревогам и прорабатывает их. Не входя в детали, я сказал бы, что работа психоаналитика на сессии состоит в том, чтобы отслеживать сдвоенное либидинальное и агрессивное течение в непрерывном потоке трансферентных проекций и интроекций между пациентом и аналитиком. Когда психоаналитик в своем контрпереносе соглашается репрезентировать как идеализированный и обожаемый, так и опасный и ненавистный объект и интерпретирует это расщепление, он дает пациенту возможность различить либидинальное течение и агрессивное течение, что позволяет их связать, тем самым способствуя лучшей их интеграции.

Влечение к смерти сегодня: большое разнообразие точек зрения

Каково же положение дел в этом вопросе сегодня? В противоположность большей части фундаментальных гипотез Фрейда гипотеза, касающаяся двойственности влечений, является предметом большого разнообразия мнений среди психоаналитиков, за исключением аналитиков, принадлежащих к кляйнианскому течению, которые приняли ее с самого начала. Что касается прочих психоаналитиков, их позиции расходятся так сильно, что можно обнаружить почти столько же мнений по этому вопросу, сколько существует специалистов.

В 1984 г. Европейская психоаналитическая федерация посвятила этому спорному вопросу свой первый научный симпозиум, озаглавленный Влечение к смерти (1986). По мнению Ж. Лапланша, влечение к смерти – это влечение как таковое, в своем собственном праве, и он приводит различные аргументы, чтобы доказать его принадлежность к сфере сексуальных влечений. По мнению Х. Сигал, с самого начала жизни существует два типа реакций на переживание неудовлетворяемой потребности: первая – жажда жизни, которая ведет к поиску объекта; другая – тенденция подавить и уничтожить Я, которое воспринимает и испытывает нужду, а также все то, что оно воспринимает. А. Грин развивал идею о том, что целью влечения к смерти является выполнение дезобъективирующей функции, и, по его мнению, проявлением, присущим деструктивности влечения к смерти, является декатексис. Хотя эти споры выявили определенное количество и совпадений точек зрения, и разногласий, как подчеркнул Д. Видлоше, многие согласились в том, что дуализм влечений – явление психическое и что нет нужды прибегать к биологическим аргументам, использованным Фрейдом, – что, однако, не значит, будто психоаналитики полностью отрицают биологические или соматические основы такого дуализма.

Апоптоз: биологическая модель регулирования

Фрейд тщетно искал в работах ученых своего времени данные о существовании на биологическом уровне эквивалентов двойственности влечений, которую он постулировал на психическом уровне – лишь несколько исследователей отважились на спекуляции в этой области. Только в начале 1970-х годов был обнаружен механизм апоптоза: речь идет об особом виде смерти клетки, чья функция состоит в том, чтобы разрушать клетки в ходе развития, органогенеза и роста тканей, но которая может быть вызвана и патологическими стимулами. Апоптозом завершается цепочка событий на молекулярном уровне, и его регулирование обеспечивается положительными и отрицательными сигналами гормонов, факторов роста или цитотоксинов: эти сигналы могут затормозить разрушение клеток или, напротив, запустить апоптоз (Robbins et al., 1974).

Можно ли провести параллель между апоптозом и конфликтом влечения к жизни и влечения к смерти? Нельзя, разумеется, прямо перенести модель биологического регулирования апоптоза на модель психического регулирования, выдвинутую Фрейдом. Напротив, я полагаю, что можно прибегнуть к понятию аналогичной модели функционирования, а также к психическому понятию анаклизиса, при этом психическое функционирование покоится на биологическом (Quinodoz, 1997a). С этой точки зрения, обе системы функционируют не изолированно, психика и биологическая составляющая оказывают друг на друга взаимное влияние. Например, мы наблюдаем это в случае потери объекта, которая влечет за собой реакцию патологической скорби, на соматическом уровне выражающуюся как болезнь или приводящую к несчастному случаю: не можем ли мы предположить, что господство влечения к смерти над влечением к жизни на уровне психического конфликта отражается на биологическом уровне нарушением регуляции апоптоза?

Хронология понятий

Компульсивное повторение – основанная на повторении детская игра (катушка) – первичный мазохизм – травматический невроз – принцип нирваны – влечение к жизни – влечение к смерти – повторение – повторяющиеся сны – перенос – травма.

Психология масс и анализ Я (1921с)

Любовь, идентификация и идеал Я

Можно ли при помощи психоанализа применить к психологии толпы знания, обретенные на уровне индивидуальной психологии? И наоборот, дает ли нам психоаналитическое исследование феномена толпы какую-либо информацию о психическом функционировании индивида? Фрейд не был удовлетворен аргументами предшественников, апеллировавших к внушению и гипнозу, чтобы объяснять возникновение или распад сплоченности группы или завораживающее действие вождя на членов группы. Он пошел в своем исследовании дальше и, применяя свою теорию либидо, показал, что только аффективная связь – любовь – способна преодолеть одновременно индивидуальный нарциссизм и ненависть, которые разделяют людей. Именно могущество этой либидинальной связи привязывает индивидов к вождю – любовь к Христу в Церкви, любовь к командиру в армии – и в несколько меньшей степени любовь связывает индивидов в группе между собой. Но эта либидинальная связь не является развитой сексуальной любовью, речь идет о примитивной форме любви, заторможенной по отношению к ее сексуальным целям, называемой идентификацией: «Идентификация – наиболее ранняя и элементарная форма аффективной связи с объектом», – заявляет Фрейд. Следовательно, именно идентификация индивида с вождем и идентификация индивидов между собой создают сплоченность толпы, а потеря этой аффективной связи становится причиной ее распада, который мы видим, например, при панике. Но связь с вождем – это связь, основанная еще и на идеализации, когда индивидуальность члена группы, привлеченного образовавшимся идеалом, имеет тенденцию стираться до такой степени, что «идеал Я», который репрезентирует вождь толпы, берет верх над Я каждого индивида.

Можно ли перенести в микрокосмос индивидуального психического пространства те взаимодействия, которые мы наблюдаем в макрокосмосе взаимодействий между членами группы и ее вождем? Именно к этому стремится Фрейд, который рассматривает понятие идентификации в разных его аспектах и делает набросок новой концепции интрапсихических отношений, которые воспроизводятся «на этой новой сцене внутри Я» (р. 200 [69]). Гипотеза, согласно которой идеал Я может занять место Я, позволяет ему подробно описать не только превратности состояния влюбленности, но и процессы идентификации, как в их нормальной форме, так и в патологической: так, если взять для примера мальчика, идентификация с отцом при положительном эдиповом комплексе приводит его к тому, чтобы стать и быть как отец. Напротив, идентификация мальчика с матерью приводит к инверсии эдипова комплекса. Впрочем, Фрейд все сильнее убеждается в том, что существует напряжение между идеалом Я и Я, и что в нормальной психической организации идеал Я репрезентирует родительские требования к индивиду, в то время как в патологии это напряжение может обостриться и довести индивида, например, до чередования меланхолии и мании. Наконец, развивая идеи, сформулированных в Тотеме и табу (1912–1913a), Фрейд утверждает, что отношения между толпой и ее вождем возрождают отношения между сыновьями и отцом первобытного племени и что после убийства отца последний был замещен героем, которого воспевает эпическая поэзия.

Биографии и история

К лучшему пониманию социальных и групповых конфликтов

После изучения мазохизма и влечения к смерти Фрейд попытался понять, как функционируют группы, и снова погрузился в чтение работ по социологии, которыми увлекался в молодости. Он пишет Ромену Роллану о цели своего труда: «Не то, чтобы я считал эту работу особенно удачной, но она указывает путь от анализа индивида к пониманию общества» (Фрейд Роллану, письмо от 4 марта 1923, цит. по: Vermorel, 1993, р. 219). В частности, он пытается понять в свете психоанализа, что определяет феномены социальной сплоченности: если индивиды внутри группы выигрывают в сплоченности и в безопасности, почему они в то же время теряют свободу мысли и способность суждения? Почему толпа более нетерпима, иррациональна и безнравственна, чем индивиды, которые ее составляют? Почему запреты рушатся, развязывая смертельную ненависть?

Можно назвать две главные причины, вынудившие Фрейда взяться за исследование толпы. Во-первых, Первая мировая война была еще свежа в памяти, и многие его работы этого периода отражают желание лучше понять деструктивную составляющую человека. Во-вторых, в 1920-е годы психоанализ подвергался многочисленным нападкам, жестокие конфликты разгорались в лоне самого психоаналитического движения. Так, поскольку труды Фрейда были написаны на немецком языке, он страдал от антигерманских настроений, особенно сильных в Англии, как свидетельствует Джонс: «[психоанализ] дискредитирован как типичный продукт германского разложения и общего зверства». Однако Джонс делал все возможное, чтобы обеспечить перевод произведений Фрейда на английский язык. В 1920 г. он основал Международный журнал психоанализа, чтобы обеспечить распространение идей психоанализа в англоязычном мире. С другой стороны, это был период непримиримой вражды между Джонсом и Отто Ранком, причем Фрейд поддерживал то одного, то другого, в зависимости от аргументов, которые они ему приводили. Эти конфликты очень рано показали, что психоаналитики чувствуют на себе закономерности функционирования групп, как и простые смертные, и весьма вероятно, что еще и по этой причине Фрейд оказался заинтересован в лучшем понимании действующих здесь феноменов. Например, можно было задаться вопросом, не достигло ли психоаналитическое движение в своей эволюции стадии организованной группы, глава которой – Фрейд – создал идеал, совпадающий слишком близко с идеалом Я его учеников.

Изучая произведение

Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1921с). Psychologie des foules et analyse du moi // Essais de psychanalyse, trad. P. Cotet, A. Bourguignon, J. Altounian, O. Bourguignon, A. Rauzy. Paris: Payot, 1981, р. 117–217 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF. Р., XVI, 1–83].

• Характеристики массовой психологии

В предисловии Фрейд заявляет, что психоанализ сосредоточил свое внимание на отдельной личности, но также принимает в расчет ее отношения с окружающими. Он считает, что индивидуальная психология – это в то же время социальная психология, хотя последняя склонна иногда забывать об индивиде.

Фрейд широко цитирует труд Гюстава Лебона Психология толпы (1895), чтобы дать общий обзор этого феномена и выделить основные его проблемы, в которые психоанализ может привнести нечто новое. Лебон полагает, что в толпе индивид думает и действует совершенно иначе, чем он думал или действовал бы в одиночку, так как в толпе его сознательная личность уступает место бессознательной личности. Индивид обретает чувство непреодолимой силы, утрачивая при этом чувство личной ответственности и совесть. В толпе мы наблюдаем также феномен заражения до такой степени, что индивид может легко пожертвовать личными интересами ради интересов коллективных, он становится внушаемым, как человек в руках гипнотизера. Однако, по мнению Фрейда, именно тот, кто занимает место гипнотизера в толпе, представляет собой ключевой элемент. Лебон также показывает, что в толпе происходит регресс, поведение индивида уподобляется поведению первобытного человека или ребенка. Отдельно взятый индивид может быть цивилизованным, но в толпе он, жертва своих влечений, становится варваром: «Он [индивид] проявляет спонтанность, насилие, жестокость, а также энтузиазм и героизм примитивного существа» (р. 132 [13]). К тому же толпа уважает только силу, доброта воспринимается как проявление слабости: «От своих героев она требует именно силы и даже грубости. Она хочет подчиниться власти и быть угнетенной, бояться своего хозяина. Консервативная по существу, она испытывает глубокий ужас перед любой новизной и прогрессом и безгранично уважает традицию» (р. 134 [16]). По мнению Фрейда, психика человека в толпе, как ее описывает Лебон, во многом подобна психике невротика, ребенка или первобытного человека, как ее описывает психоанализ. С другой стороны, по мнению Лебона, как только люди объединяются, они начинают нуждаться в вожаке, и толпа оказывается подобной покорному стаду, жаждущему повиновения и подчинения. Лебон приписывает власть «вождя» толпы некоему загадочному и неотразимому могуществу, которое называет престижем, это объяснение Фрейд считает недостаточным. В своем заключении Фрейд скорее критичен: он считает, что Лебон дал преимущественно описательную картину психологии толпы, не представив удовлетворительных объяснений, привнести которые – задача психоанализа.

• Решающая роль аффектов

Затем Фрейд обращается к другой работе – Душа группы (1921), в которой У. Макдугалл показывает, что именно на уровне простой группы, толпы мы можем обнаружить фундаментальные явления, лежащие в основе массовой психологии. Этот автор выявляет два решающих условия образования группы: с одной стороны, отдельные индивиды должны иметь что-то общее: общий интерес, одну и ту же направленность чувств; с другой стороны, они должны показывать некоторую способность оказывать влияние друг на друга. Так, Макдугалл отмечает центральную роль аффектов в образовании примитивной толпы, в которой эмоции экзальтированны, а мысль заторможена: «…для участников, определенно, большое наслаждение предаться таким образом без удержу своим страстям и раствориться в толпе, потерять ощущение своих индивидуальных границ» (р. 142 [22]). К тому же, по мнению Макдугалла, формироване толпы характеризуется стиранием индивидуальных черт личности в пользу массы: «То есть толпа обретает те же свойства, которые прежде характеризовали индивида и которые стерлись в нем в результате образования толпы» (р. 145 [25]). Другими словами, замечает Фрейд, при своем формировании толпа «как бы рядится в признаки индивида» (р. 145 [25]).

• Сила любви

Какое объяснение можно дать экзальтации аффектов и заторможенности мысли, характерным для психологии толпы? Большая часть авторов вплоть до того момента ссылалась на внушение. Но Фрейд находит это объяснение недостаточным и прибегает к психоаналитическому понятию либидо, которое обозначает влечения, объединяемые в общем понятии любви. Согласно Фрейду, речь идет о любви в широком смысле, включающей сексуальные влечения, совпадающей как с платоновским Эросом, так и с любовью, о которой говорит апостол Павел в Первом послании к коринфянам. Приняв переживание любви за отправную точку, он выдвигает гипотезу, согласно которой именно «любовные отношения (или более нейтрально: эмоциональные связи)» (р. 153 [30]) составляют сущность тех чувств, которые сплачивают толпу. Иначе говоря, именно любви мы можем приписать силу, которая поддерживает сплоченность толпы и заставляет отдельного человека расстаться со своей индивидуальностью и поддаться внушению со стороны других преимущественно «ради любви к ним» (р. 153 [30]).

• Церковь и армия

Иллюстрируя свою точку зрения, Фрейд рассматривает две высокоорганизованные группы – церковь и армию, которые он считает искусственно созданными в той мере, в какой некое внешнее принуждение введено, чтобы обеспечить их сплоченность. У церкви – особенно католической – есть высший глава, Христос, так же как в армии есть главнокомандующий. Глава «любит всех индивидов толпы равной любовью. Все зависит от этой иллюзии, – утверждает Фрейд, – если бы ее позволили развеять, и церковь, и армия немедленно распались бы настолько, насколько позволило бы внешнее принуждение» (р. 154 [32]). В церкви именно любовь Христа к членам христианской общины объединяет их, они называются между собой братьями и сестрами во Христе, и, по мнению Фрейда, Христос представляет собой фигуру, замещающую отца. Точно так же обстоят дела в армии: «Главнокомандующий – отец, который одинаково любит всех своих солдат, и поэтому они остаются товарищами между собой» (р. 155 [33]). При этом, если армия обладает более выраженной пирамидальной иерархической структурой, чем церковь, в христианстве, напротив, уделяется большая забота отдельным индивидам, чем в армии.

Вследствие этого «в этих двух искусственных группах каждый отдельный индивид либидинально связан, с одной стороны, с вождем (Христос, главнокомандующий), с другой стороны – с другими членами группы» (р. 156 [34]). Тот факт, что каждый отдельно взятый индивид устанавливает аффективную связь в этих двух направлениях, объясняет ограниченность, которую мы наблюдаем в личности каждого индивида в подобной толпе. Доказательство этого мы видим в феномене паники, когда аффективная связь теряется, например, если паника охватывает войска и заставляет их терять свою сплоченность. В этом случае страх перед опасностью нарушает либидинальные связи толпы, и Фрейд устанавливает параллель между паникой в толпе и происхождением невротической тревоги, преимущественно основанной на «временном прекращении аффективных (либидинальных) связей» (р. 158 [35]). Он вернется к этой теме в 1926 г. в работе Торможение, симптом и тревога. Религиозная толпа показывает амбивалентные чувства, но враждебные импульсы подавляются в ней «благодаря равной любви Христа ко всем» (р. 160 [37]). Однако враждебность проявляется через нетерпимость: «В сущности, каждая религия есть подобная религия любви ко всем тем, кого она объединяет, и каждая склонна к жестокости и нетерпимости по отношению к тем, кто к ней не принадлежат» (р. 160 [37]). Эта нетерпимость продолжается и тогда, когда религиозная связь заменяется какой-то другой, например той, что объединяет коммунистическое движение: «…то, к чему, кажется, ведет в настоящее время социалистическая связь, – это возникновение той же нетерпимости по отношению к внешнему окружению, как во времена религиозных войн…» (р. 160 [37]).

• Любовь и ненависть как объединяющие факторы

Продолжая свое исследование о природе связи между толпой и ее членами, Фрейд постулирует, что в группе не только любовь, но и ненависть представляет собой объединяющий фактор. Таким образом, поведение толпы также характеризуется амбивалентностью, т. е. враждебными чувствами, направленными на тех, кого любят. Но внутри одной и той же группы мы парадоксальным образом наблюдаем, что враждебные чувства между индивидами развеиваются, пока сохраняется сплоченность. К тому же отдельный индивид охотно отказывается от своих личных интересов в пользу интересов других членов группы, и Фрейд приписывает это ограничение нарциссизма аффективной природе либидинальной связи, которая устанавливается между ними. Это самоотречение в пользу большинства является, по его мнению, одной из основ цивилизации: «И как у отдельного человека, так и в развитии всего человечества, только любовь действовала как движущая сила цивилизации на пути от эгоизма к альтруизму» (р. 165 [41]).

• Идентификация – первое проявление аффективной связи с другим

От любви как фактора сплоченности Фрейд переходит к идентификации – другому фактору, способному создавать аффективную связь внутри толпы. Одной меткой фразой он напоминает, что объединяет любовь и идентификацию: «Идентификация известна в психоанализе как первое выражение аффективной связи с другим лицом» (р. 167 [42]). Идентификация играет свою роль вначале развития эдипова комплекса, и Фрейд описывает путь, который проходит маленький мальчик в отношениях с отцом: «Он хотел бы стать и быть таким, как отец, во всех отношениях занять его место. Скажем просто: он берет своего отца за идеал» (р. 167 [42]). Одновременно, идентифицируясь с отцом, мальчик привязывается к матери как к объекту, и это откровенно сексуальная либидинальная привязанность. Затем он сталкивается с так называемой нормальной эдиповой ситуацией и его мужская идентификация заряжается враждебностью по отношению к отцу-сопернику, чье место рядом с матерью он желает занять, таким образом его идентификация приобретает амбивалентный характер. Впоследствии судьба этой идентификация с отцом «легко теряется из виду» (р. 168 [43]).

Но случается, что эдипов комплекс претерпевает инверсию и маленький мальчик идентифицируется с объектом желания отца, т. е. со своей матерью, и занимает женственную позицию, причем отец становится объектом сексуальных влечений. Инверсия может с соответствующими поправками произойти и у девочки. Какова же в таком случае разница между идентификацией с отцом при прямом эдиповом комплексе и идентификацией при обратном эдиповом комплексе, когда отец выступает в качестве объекта? Фрейд дает на это простой, но исчерпывающий ответ: «В первом случае отец – это тот, кем хотелось бы быть, во втором – то, чем хотелось бы обладать» (р. 138 [44]).

Затем Фрейд описывает несколько форм идентификации, причем один и тот же симптом может быть связан с тремя формами идентификации. Например, в образовании симптомов мы можем выделить сначала истерическую идентификацию, примером которой является девочка, копирующая кашель матери: «Идентификация та же самая, что и при эдиповом комплексе, означающая враждебное желание заменить мать, а симптом выражает объектную любовь к отцу» (р. 169 [44]). В этом первом возможном случае симптом тот же, что у ненавистной соперницы, а идентификация девочки выражает одновременно ее агрессию по отношению к матери и любовь к отцу. Другую форму идентификации, участвующей в образовании симптома, иллюстрирует случай кашля Доры, имитирующей кашель своего отца, где симптом – это симптом любимого человека: «Идентификация заняла место выбора объекта, выбор объекта регрессировал до идентификации; <…> часто бывает, что выбор объекта снова превращается в идентификацию, то есть что Я присваивает качества объекта» (p. 169 [44]). Существует и третья форма идентификации, основанная на общности с одним или несколькими лицами, которые не являются объектом сексуальных влечений: в этом случае речь идет о частичной идентификации, которая создает новую связь. Фрейд приводит в пример истерический припадок, симптом, который может распространиться среди воспитанниц пансиона путем психического заражения. Итак, эти три формы идентификации показывают, что, «во-первых, идентификация есть самая первичная форма аффективной связи с объектом; во-вторых, путем регрессии она замещает объектную либидинальную связь, в некотором роде через интроекцию объекта в Я; и, в-третьих, она может рождаться всякий раз, когда снова ощущается некая общность с лицом, которое не является объектом сексуальных влечений» (p. 170 [45]). По мнению Фрейда, к этому третьему случаю и восходит идентификация, которая привязывает толпу к ее вождю.

Затем Фрейд описывает еще один тип идентификации – идентификацию с оставленным или утраченным объектом; здесь он приводит два примера. Первый касается идентификации через интроекцию в Я фантазии об оставленном или утраченном объекте, который эта фантазия замещает. Именно так Фрейд объясняет генезис мужского гомосексуализма, который он описал на примере Леонардо да Винчи (1910с): Леонардо идентифицировался со своей матерью и любил юношей той же любовью, какой любила его она. Второй тип идентификации с оставленным или утраченным объектом встречается при меланхолии или депрессии, когда часть Я идентифицируется с утраченным объектом. Фрейд возвращается к интрапсихическому конфликту меланхолика, при котором одна часть Я атакует другую и описывает под именем «идеала Я» критическую инстанцию, которая иногда становится столь безжалостной и которой он приписывает функции «самонаблюдения, совести, цензуры сновидений, она же оказывает существенное влияние на вытеснение» (р. 173 [48]). Он уточняет, что подобная внутренняя критика возникает также и из требований, предъявляемых Я под влиянием значимых фигур, прежде всего родителей. Начиная с 1923 г. он станет называть эту инстанцию Сверх-Я.

• Образование идеала Я

Определив идентификацию как форму любви, Фрейд исследует затем то общее, что есть между состоянием влюбленности и идеалом Я; после этого он проводит параллель между чарами, которые оказывает гипнотизер на гипнотизируемого, и влиянием, которое оказывает вождь на толпу.

Говоря о состоянии влюбленности, Фрейд описывает превратности, которые претерпевает чувство любви в ходе детского развития и его связь с сексуальными влечениями. Согласно его мнению, существует два различных течения в любви – нежное и страстное, и они призваны соединиться, чтобы сформировать высшую форму – генитальную любовь. Иногда этим двум течениям не удается соединиться, и мы наблюдаем диссоциацию между нежным течением и чувственным течением: мы находим ее, к примеру, у некоторых романтических мужчин, теряющих потенцию с женщинами, которыми восхищаются, и, напротив, сексуально полноценных с женщинами, которых они не любят. При другом повороте состояния влюбленности человек сексуально переоценивает объект, в который он влюблен, в порыве идеализации, но этот порыв, уничтожающий всякую критику в отношении объекта, восходит к нарциссизму: «Объект заменяет недостижимый идеал собственного Я. Его любят за совершенства, к которому стремилось собственное Я и которого теперь хотят достичь хотя бы таким способом, чтобы удовлетворить свой нарциссизм» (р. 177 [50–51]).

В крайних случаях любовного очарования идеализация объекта такова, что Я буквально отдается объекту, «объект, так сказать, поглощает Я» (р. 177 [51]), заставляя умолкнуть любую критику. Иными словами, «объект занимает место идеала Я» (р. 178 [51]). Это ставит вопрос о разнице между идентификацией и состоянием влюбленности следующим образом: в случае удачной идентификации Я обогащается качествами объекта, по выражению Ференци, оно «интроецировало» его. Согласно Фрейду, в состоянии влюбленности, напротив, Я «обедняется, оно отдается объекту, поставило его на место самого важного своего образующего элемента» (р. 177 [51–52]), т. е. Я занимает место идеала Я. Тут надо отметить, что Фрейд не делает различия между состоянием влюбленности и идеализацией объекта. По его мнению, идеализация объекта неизбежно осуществляется ценой потери Я, поэтому Фрейд склонен считать состояние влюбленности патологическим по существу.

Что касается взаимоотношений между гипнозом и состоянием влюбленности, то здесь Фрейд выявляет определенные соответствия. Так, по его мнению, в загипнотизированном мы видим ту же покорность и отсутствие критики по отношению к гипнотизеру, как и по отношению к объекту любви: «Без сомнения, гипнотизер занял место идеала Я. <…> Гипнотизер является единственным объектом, рядом с ним ничто другое не считается» (p. 179 [52]). Если гипнотическая связь кажется безграничной любовной отдачей, за исключением сексуального удовлетворения, то в состоянии влюбленности, напротив, таковое помещается в будущее как дальнейшая цель. Иначе говоря, гипнотическую связь можно расценивать «как образование толпы вдвоем» (p. 180 [53]), и именно стремления, лишенные сексуальной цели, объединяют людей в толпе, т. е. «сексуальные стремления с заторможенной целью». В заключение, учитывая роль, которую играет идеал Я, Фрейд предлагает следующее определение толпы, имеющей вождя: «Подобная первичная толпа – это сумма индивидов, которые поместили один и тот же объект на место своего идеала Я, и вследствие этого в своих Я идентифицировались друг с другом» (p. 180 [54]).

• Отец первобытного племени, вождь и гипнотизер

Отвергнув идею о существовании специфического «стадного инстинкта» в том виде, как его описал У. Троттер, Фрейд исследует сходство, которое он наблюдает между психологией толпы и организацией первобытного племени, которую, как он полагает, толпа воспроизводит. Вождь толпы является, следовательно, эквивалентом первобытного отца, внушающего страх, в то время как подчиненная позиция индивидов соответствует регрессу к примитивному психическому состоянию организованного племени. В последнем первобытный отец господствует над своими сыновьями, препятствуя их сексуальному удовлетворению, таким образом связь между братьями рождается из заторможенных сексуальных стремлений, как и в толпе. Вначале сын тотчас занимает место убитого главы и присваивает себе всю власть и сексуальное удовлетворение, и таким образом в том, что касается его самого, кладет конец значимости заторможенных сексуальных стремлений как цели. Если в церкви, как и в армии, у всех индивидов существует идеалистическая иллюзия, будто вождь любит их всех одинаково и по справедливости, то в первобытном племени, напротив, всех объединяет именно ненависть, так как индивиды «одинаково подвергались преследованиям со стороны первобытного отца и одинаково его боялись» (р. 193 [64]).

Вслед за тем Фрейд задается вопросом о природе таинственного воздействия королей или вождей племен, аналогичного силе воздействия, которой обладает взгляд гипнотизера. Гипнотизер во время сеанса стремится притянуть все внимание к своей личности, исключив внешний мир, в бессознательной гипнотической связи, аналогичной переносу. Как показал Ференци (1909), с психоаналитической точки зрения можно считать, что, приказывая пациенту спать, гипнотизер занимает место родителей. В отношениях этого типа гипнотизер также пробуждает в загипнотизированном часть его архаического наследия и заставляет его вновь переживать наводящие ужас отношения со страшным отцом первобытного племени – «пассивно-мазохистскую» позицию, которую мы видим по отношению к вождю толпы, который «всегда остается внушающим страх первобытным отцом» (р. 196 [67]). По поводу жажды власти, свойственной толпе, и ее потребности быть покоренной Фрейд заключает, что «первобытный отец – это идеал толпы, который властвует над Я вместо идеала Я» (р. 196 [67]).

• Идеал Я в норме и в патологии

И снова наблюдение патологических феноменов приводит Фрейда к открытию в области функционирования нормального индивида. Так, введение различия между Я и идеалом Я, этой новой концепции психического функционирования, позволяет ему утверждать, что взаимодействие между целостным Я («всем Я») и внешними объектами воспроизводится, в свою очередь, во внутреннем мире, т. е. «на этой новой сцене внутри Я» (р. 200 [69]).

Затем Фрейд намечает последствия этого факта как в норме, так и в патологии. Когда мы имеем дело с нормальной психической организацией, деление между Я и идеалом Я приводит к напряжению между двумя противоположными полюсами этих объектных отношений, к напряжению, которое плохо переносится и непрерывно пересматривается. Например, во сне мы периодически возвращаемся к состоянию избегания объекта, которое представляет собой нарциссический регресс. Когда мы имеем дело с патологией, можно подумать, что сепарация Я и идеала Я более невыносима и что она временно стирается. В этих случаях Я может или восстать против запретов и позволить себе любые нарушения границ, как во время первобытных празднеств или карнавала, или подчиниться запретам идеала Я, который «включает в себя сумму всех ограничений, которым Я вынуждено подчиниться…» (р. 201 [70]).

Могут ли эти чередования объяснить психогенную составляющую, определяющую колебания настроения, которые мы наблюдаем в меланхолической депрессии и мании? Поскольку пациент, страдающий манией, лишается всех своих торможений, Фрейд выдвигает гипотезу, что переход от меланхолии к мании может объясняться процессом распада идеала Я в Я того идеала Я, который был так суров у меланхолика. С другой стороны, можно также думать, что подобное превращение меланхолии в манию может быть результатом периодического бунта Я против идеала Я, «причем Я доведено до бунта жестоким обращением со стороны своего идеала, которому оно подвергается в случае идентификации с отвергнутым объектом» (р. 204 [72]).

• Героический миф – прогресс на пути к индивидуальной психологии

Разграничение между Я и идеалом Я дало Фрейду возможность сделать несколько дополнительных замечаний. Первое касается того прогресса, который представлял собой в первобытные времена переход от психологии толпы к индивидуальной психологии и который следовал за убийством отца первобытного племени. Развивая идеи, выдвинутые в Тотеме и табу, Фрейд высказывает гипотезу, что конфликты между братьями помешали им назначить преемника отцу. Тот, кто сумел преодолеть этап, состоявший в переходе от действий к слову, был первым эпическим поэтом: именно он призвал на помощь свое воображение и создал рассказ о герое, в одиночку победившем отца и ставшем его преемником в мифе: «Итак, миф – это шаг, который позволяет индивиду преодолеть психологию толпы» (р. 208 [75]). Но, добавляет Фрейд, не был ли настоящим героем сам поэт, который посредством своего рассказа идентифицируется с героем, о чьих подвигах он повествует слушателям? Кульминацией следующего этапа становится обожествление героя – предтечи возвращения первобытного отца в виде божества.

Затем Фрейд уточняет, каково соотношение между любовью, с одной стороны, и сексуальными влечениями – прямыми и заторможенными в отношении цели – с другой. Последние соответствуют сублимации сексуальных влечений. А прямые сексуальные влечения мешают образованию группы, что мы и видим, когда двое влюбленных избегают скопления людей и ищут уединения. Когда прямые сексуальные влечения проявляются в группе, они ведут к ее распаду. Наоборот, замечает Фрейд, в таких больших группах, как церковь или армия, «нет места женщине как сексуальному объекту» (р. 214 [80]) и, уточняет он, разница полов не играет никакой роли. Наконец, невроз асоциален по существу, так как он стремится выделить индивида из толпы: «[он] оказывает на толпу разлагающее действие так же точно, как состояние влюбленности» (р. 215 [81]).

Постфрейдисты

Психоанализ и группы

Групповой анализ с полным правом может считаться продолжением работы Фрейда по изучению массовой психологии. С одной стороны, этот термин обозначает в строгом смысле терапевтическую технику, основанную одновременно на достижениях индивидуального психоанализа и на различных концепциях функционирования группы; с другой стороны, этот же термин обозначает в широком смысле психоаналитические исследования групп различного размера. Зигмунд Фулкес и Уилфред Р. Бион стали первопроходцами в этой области.

З. Г. Фолькис: групповой анализ

З. Фулкес, психоаналитик, получивший образование в Германии, начал применять групповую психотерапию в 1930-е годы, после эмиграции в Англию. Он назвал свой подход «психоанализом в группе», так как, по его мнению, следует развивать терапевтические способности членов группы, чтобы они стали сотерапевтами для других участников. Роль группового терапевта заключается в том, чтобы облегчить эти процессы и подчеркнуть важность общения как терапевтического средства. С точки зрения Фулкеса, в расчет следует принимать только групповой перенос на аналитика, исключая из рассмотрения латеральный перенос между членами группы. Он дает следующее определение своего метода: «Психотерапия в группе – это попытка излечить целую систему расстройств либо в точке возникновения в той – первичной – группе, где они зародились, либо помещая нарушенного индивида в условия переноса в чужой группе» (Foulkes, 1964).

Работы Биона о группах

Подход Биона иной, поскольку он устанавливает фундаментальное различие между индивидуальным мышлением и мышлением группы. После работы с реабилитационными группами в британской армии в 1940-е годы Бион понял, что наблюдение за группами специалистом, имеющим психоаналитический опыт, позволяло выявить ситуации, которые иначе остались бы незамеченными. Например, он констатировал, что когда нескольких человек объединяют для выполнения некоей задачи, то внутри группы можно выделить две тенденции: одна направлена на выполнение поставленной задачи, другая, по-видимому, этому противится. Иными словами, рабочей деятельности противодействует регрессивная деятельность. Чтобы описать эти явления, Бион ввел собственную особую терминологию (Bion, 1961; Grinberg et al., 1973).

Регресс, который мы наблюдаем среди членов группы, объясняется образованием «группового менталитета»; последний выражает мнение и волю участников, но без их ведома, бессознательно. Группа формируется тогда вокруг «базовых презумпций», этот термин означает, что группа функционирует как бы исходя из общих ожиданий, которые, однако, остаются имплицитными и никогда не бывают сформулированы. Бион выделяет три типа базовых презумпций: презумпция зависимости, при которой группа ожидает от лидера удовлетворения всех своих потребностей и желаний, сама же занимает пассивную и некритичную позицию. Базовая презумпция «бороться или спасаться» возникает, когда у группы существует убеждение, что у нее есть враг, которого надо уничтожить, атакуя, или избежать, спасаясь бегством, тогда группа выбирает своим вождем параноидную личность. Наконец, базовая презумпция «сочетание» (или «парность»), когда группа находится в состоянии мессианского упования на изменение своей судьбы, и эта бессознательная иррациональная надежда направлена часто на ребенка, который должен родиться у некоей четы. Группа, которая формируется согласно одной из этих базовых презумпций, подвержена напряженным примитивным эмоциональным состояниям, выражающим бессознательные фантазии группы. Ее функционирование становится хаотичным и осмысленная деятельность нарушается, так как группа ищет, прежде всего, немедленного удовлетворения своих всемогущественных желаний и склонна не принимать в расчет реальность.

Наряду с группой, функционирующей на уровне базовых презумпций, существует другой вид и уровень группового функционирования, который Бион называет рабочей группой. Эта последняя ожидает от своих членов сотрудничества с целью выполнения задачи, используя устную коммуникацию и принимая в расчет реальность.

Оба типа групп – и группа с базовыми презумпциями, и рабочая группа – сосуществуют внутри одной и той же группы, что всегда приводит к конфликту, который воспроизводится в группе. Согласно Биону, феномены базовых презумпций – это защитные и регрессивные групповые реакции на психотические тревоги, которые реактивируются у индивида внутри группы и соответствуют примитивным механизмам защиты, описанным М. Кляйн. В то же время рабочая группа соответствует психической деятельности, которая ведет к интеграции. Благодаря разработкам Биона у работающих с группами профессионалов появился инструмент, помогающий осмыслить феномены, возникающие в группе, частью которых они сами являются, особенно если речь идет о группе терапевтической.

Хронология понятий

Любовь, состояние влюбленности – армия – Церковь – гипноз, гипнотизер – идеал – идеал Я – идеализация – идентификация – Я – индивидуальная психология – коллективная психология.

Я и Оно (1923b)

Новое деление психики: Я, Оно и Сверх-Я

Я и Оно – особенно важное произведение, поскольку в нем Фрейд представляет синтез гипотез, выдвинутых во время «поворота 1920-х годов». Для начала он доказывает, что прежней модели деления психики на бессознательное, предсознательное и сознание, известной под названием «первой топографической модели» (топографическое деление психики), недостаточно для понимания функционирования психики и что ее необходимо расширить. Отталкиваясь от сопротивлений, которые Я индивида в ходе лечения оказывает осознанию, Фрейд вводит новое деление психики на три инстанции: Я, Оно и Сверх-Я – эта модель известна как «вторая топографическая модель». Эти две модели не являются взаимоисключающими, наоборот, они дополняют друг друга, описывая психические феномены под разными углами зрения, как мы могли бы описать дом с точки зрения формы, размера или стоимости.

Затем Фрейд дает определение Я, Оно и Сверх-Я, которые все имеют свойство быть одновременно сознательными и бессознательными. Понятие Я присутствует в работах Фрейда с самого начала, но он использует его, чтобы обозначить сознательную личность. Начиная с 1923 г. Фрейд представляет Я как «регулирующую инстанцию» психических феноменов, которая должна непрерывно отыскивать равновесие между требованиями Оно – «вместилища влечений» – и Сверх-Я, ранее названного «критической инстанцией» или «критикой сознания». Бессознательные конфликтные напряжения, которые создаются между Я, Оно и Сверх-Я, чьи требования противоречивы, оказывают продолжительное влияние на формирование личности, которое складывается из наличествующих встречных сил и из устанавливающегося между ними динамического равновесия. Так же как в терминах первой топографической модели, цель анализа заключалась в том, чтобы сделать бессознательное сознательным, в терминах второй топографической модели эта цель формулируется как: «Wo Es war, soil Ich werden» («Там, где было Оно, должно стать Я») (1933a, р. 110 [163]).

Продолжая размышления, начатые в 1921 г. работой Психология масс и анализ Я, Фрейд приходит к мысли, что личность индивида и его характер являются результатом процесса идентификации. В этом же тексте он описывает эдипов комплекс в его полной форме, одновременно позитивной – при которой мальчик идентифицируется со своим отцом, а девочка со своей матерью; и негативной – женская идентификация мальчика и мужская идентификация девочки – учитывая психическую бисексуальность, свойственную каждому индивиду. В Я и Оно Фрейд высказывает свою убежденность в решающей роли, которую играет базовый конфликт между влечением к жизни и влечением к смерти. Иллюстрацией к нему он считает тех пациентов в анализе, у которых улучшение парадоксальным образом влечет за собой ухудшение, то, что он называет «негативной терапевтической реакцией», а также меланхолика (депрессивного индивида), чье Сверх-Я, по его словам, – это «чистая культура влечения к смерти» (р. 268 [296]). Но Сверх-Я является не только инстанцией, которая мучает Я, как при патологии, поскольку у нормального индивида роль постэдипального Сверх-Я состоит в том, чтобы осуществлять защитную и предохранительную функцию при помощи идентификации с отцом и с матерью.

Биографии и история

Георг Гроддек: Книга об Оно (1923)

Термин Оно сначала употребил Ницше, затем Гроддек воспользовался им в работе «Книга об Оно», опубликованной всего за несколько недель до того, как произведение Фрейда вышло в свет. Гроддек был одаренным и самобытным учеником Фрейда, директором клиники в Баден-Бадене; вначале он активно атаковал психоанализ, а затем страстно им увлекся. Гроддек сам называл себя «диким аналитиком»; впервые он познакомился с Фрейдом на конгрессе в Гааге в 1920 г. Фрейд ценил его обаяние, живость ума и свободомыслие, даже если последнее иногда доводило до скандала, как это случилось, когда в 1921 г. Гроддек опубликовал «Искателя души». Этот труд в форме романа, с юмором повествующий о злоключениях психоаналитика, понравился большинству читателей, среди которых был и Фрейд, но некоторые сочли его скабрезным и антинаучным. Славу среди широкой публики Гроддеку принесла «Книга об Оно», вышедшая в 1923 г. В этом труде он сообщал о своих исследованиях по психосоматике и представил Оно как «некий феномен, который руководит всем тем, что он [человек] делает и что с ним происходит. <…> „человек проживается через Оно“». Хотя Фрейд придавал понятию Оно иное значение, нежели Гроддек, он признал вклад, которым был обязан своему ученику. Гроддека критиковали за отсутствие научной строгости и за спорную практику, тем не менее Гроддек остается первым человеком, который оценил терапевтические возможности психоанализа в области соматических и психосоматических расстройств.

Фрейд заболевает раком

Фрейд написал «Я и Оно» в 1922 г. и опубликовал в апреле 1923 г. Ему было тогда 67 лет, его известность росла, и он ничего не мог с этим поделать, хотя это мешало ему в работе. В феврале 1923 г. Фрейд обнаружил у себя опухоль челюсти, которую удалил только после выхода в свет своей книги. Он предчувствовал, что эта лейкопластическая опухоль может быть злокачественной, но не говорил об этом из страха, что врачи запретят ему курить.

Вместо того чтобы проконсультироваться у известного специалиста, он доверил свое лечение Маркусу Хайеку, некомпетентному хирургу, и во время амбулаторного удаления опухоли чуть не умер от потери крови. В течение следующих шестнадцати лет он перенес последовательно тридцать три операции в связи с рецидивами лейкоплазии. В 1923 г. после первой операции он перенес мучительную радиотерапию и на шесть месяцев был вынужден отказаться от работы, находясь во власти невыносимых болей. В течение нескольких месяцев его врач и Феликс Дойч, опасаясь, что Фрейд покончит жизнь самоубийством, скрывали от него правду о его раке и информировали об этом круг его ближайших учеников только в сентябре 1923 г. Новый врач, доктор Пихлер, специалист по челюстно-лицевой хирургии, еще раз прооперировал Фрейда в октябре, удалив перегородку между ртом и носовой полостью и заказал для него объемный протез, который Фрейд называл «своим чудовищем», потому что испытывал величайшие трудности, надевая его. С этих пор Фрейд с трудом говорил и ел, а также плохо слышал правым ухом, а впоследствии полностью оглох на правое ухо. Теперь в тяжелые моменты он не признавал никакой другой сиделки, кроме своей дочери Анны.

Один из поздних биографов Фрейда, Э. Родриге (Rodrigue, 1996), выказал серьезные сомнения в природе его заболевания. По его мнению, первоначальный диагноз – рак – был ошибочным: судя по первым образцам и их гистологическим анализам, сделанным в 1939 г. доктором Лакассанем из Института Кюри, речь на самом деле шла о незлокачественном папилломатозе. Таким образом, настоящий рак развился позже, чем думали, и стал следствием интенсивной радиотерапии, которой подвергался Фрейд. По мнению Родриге, отношение Фрейда к его собственному здоровью, без сомнения, способствовало медицинским ошибкам, которые следовали одна за другой в течение этих лет: «В этом вопросе Фрейд был сам виноват: какова была его роль в этой ятрогении? Его отношения с врачами всегда были проблемными» (р. 514).

Изучая произведение

Ссылки на страницы приводятся по изданию: Freud S. (1923b). Le moi et le ça // Essais de psychanalyse, trad. J. Laplanche. Paris: Payot, 1981, р. 219–274 [страницы, указанные в квадратных скобках, приводятся по изданию: OCF.Р., XVI, 255–301].

 На пути к понятию Я

Продолжая в этом труде размышления, начатые в По ту сторону принципа удовольствия, Фрейд подводит итог серьезным изменениям, произошедшим в его образе мыслей после 1920 г. В то же время в Я и Оно Фрейд окончательно оставляет биологический подход и придерживается отныне строго психоаналитического подхода.

Вначале он напоминает о том, что в основе психоанализа лежит фундаментальное различие между сознанием и бессознательным. Можно рассматривать понятие бессознательного с двух точек зрения: описательной и динамической. Описательная точка зрения означает, что существуют репрезентации, которые еще не представлены в сознании, но могут туда проникнуть: можно сказать, что они бессознательны до тех пор, пока остаются в латентном состоянии. С динамической точки зрения, напротив, существуют репрезентации, которые бессознательны, потому что были вытеснены: они не могут стать сознательными, потому что существуют силы, которые этому противятся, называемые сопротивлениями, а психоаналитическая техника – это средство сделать их сознательными. Следовательно, можно различать два вида бессознательного: латентное бессознательное, которое бессознательно с описательной точки зрения и соответствует предсознательному, и собственно бессознательное, называемое также динамическим бессознательным, именно им занимается психоанализ.

Теперь давайте обратимся к Я. Вначале Фрейд считал, что понятие Я покрывает только то, что сознательно. Но скоро он понял, что Я проявляет также свойственные ему сопротивления осознанию вытесненного. Так он пришел к выводу, что часть Я является бессознательной в динамическом смысле и что требуется психоаналитическая работа, чтобы это вытесненное могло быть осознано. Тогда он вернулся к идее, уже начерно сформулированной в 1915 г., согласно которой «Бсз не совпадает с вытесненным; верно то, что все вытесненное Бсз, но не все Бсз вытеснено» (р. 229 [262]). Следовательно, хотя отношение между сознанием и бессознательным остается основным звеном в аналитической работе, одного понятия бессознательного больше не достаточно для описания психики в целом.

 Я и Оно

Далее Фрейд рассматривает отношения между Я и системой, которая воспринимает ощущения и обеспечивает их осознание и которую он называет системой восприятие – осознание, или Пс. Если рассматривать ее с пространственной точки зрения, сознание предстает как «поверхность психического аппарата», которая воспринимает ощущения, поступающие одновременно снаружи и изнутри организма. Ощущения органов чувств – зрение, слух и т. д. – изначально сознательны; что касается мыслительных процессов, то они доходят до сознания через речь после того, как подвергнутся трансформации благодаря своей связи со словесными репрезентациями. Что до внутренних восприятий, которые поступают из самых глубоких слоев психического аппарата, то они более примитивны, чем внешние ощущения, и достигают сознания через ощущения удовольствия – неудовольствия.

Вопрос осознания ощущений очень сложен, и Фрейд считает, что мы можем с полным основанием говорить о бессознательных ощущениях до того, как они станут сознательными. Однако он вводит различие между процессом осознания репрезентаций, удерживаемых в бессознательном под воздействием вытеснения, что характерно для невроза, с одной стороны, и процессом осознания ощущений, которые, по его мнению, передаются непосредственно в сознание, с другой стороны. «Разница заключается в том, что бессознательной репрезентации необходимо сперва создать промежуточные этапы, чтобы привести ее в Сз, в то время как с ощущениями, которые передаются прямо, все совсем иначе. Иными словами <…> ощущения бывают или сознательными, или бессознательными» (p. 234–235 [267]). Мне кажется, что здесь необходимо примечание, поскольку, хотя Фрейд исключает возможность вытеснения ощущений – этот механизм с его точки зрения присущ только неврозу, – он использует также термин подавления по отношению к уничтожению восприятия ощущений и аффектов, и сегодня мы выделяем также тип защиты, для которого характерно отрицание психической реальности. В заключение этой главы, посвященной отношениям Я и тела, Фрейд заявляет, что Я – это, по существу, дериват телесных ощущений, который он располагает на особой позиции, на перекрестке восприятия и ощущений: «Я, прежде всего, телесно, оно выступает не только как поверхностное образование, но и само является проекцией поверхности» (р. 238 [270]).

Чтобы разобраться в сложных отношениях Я с разными психическими процессами, Фрейд прибегает к понятию Оно, которое он заимствовал у Г. Гроддека (Groddeck, 1923). Для Фрейда Оно является «большим резервуаром влечений» и «страстей», где царит принцип удовольствия, который там заступает на место принципа реальности. В отличие от Гроддека Фрейд считает, что Я не претерпевает пассивно атаки Оно, а пробует их обуздать, как это сделал бы всадник, который должен укротить своего скакуна: «Так же как всаднику, не желающему расстаться с лошадью, часто не остается ничего другого, как направить ее туда, куда она хочет бежать, так и Я имеет обыкновение претворять в действие желания Оно, как если бы это были его собственные желания» (p. 237 [270]).

 Сверх-Я (или идеал Я)

Существует еще одно проявление бессознательного – это бессознательное чувство вины, которое мы наблюдаем у многих невротиков в форме излишней самокритики и мук совести. Фрейд приписывает его происхождение особой инстанции, которую он называет идеалом Я, или Сверх-Я, и которая вступает в конфликт с Я.

Каково же происхождение этих двух инстанций – Я и идеала Я, или Сверх-Я? Фрейд выдвигает гипотезу о том, что они основаны на процессах идентификации и что с этой точки зрения можно выделить два типа идентификации. В начале жизни, как он показал в работе Массовая психология и анализ человеческого Я (1921с), невозможно отличить идентификацию от катексиса объекта, так что «любить объект» эквивалентно «быть этим объектом». Иначе говоря, примитивные идентификации – это нарциссические идентификации, при которых сексуальный объект вводится в Я согласно механизму меланхолической интроекции, «это позволяет сделать вывод, что характер Я является результатом оседания катексиса оставленных объектов, что Я вмещает в себя историю выбора объектов» (р. 241 [241]). Эти первые идентификации ведут себя как особая инстанция в Я, восстают против Я как Сверх-Я, или идеал Я. Когда Я становится сильнее, появляется более развитая форма идентификации, Я удается различить любовь и идентификацию и оно становится способно отказаться от сексуальных целей и инвестировать свои эдипальные объекты сублимированным нарциссическим либидо, по-прежнему идентифицируясь с отдельными чертами их личности: «КогдаЯ принимает черты объекта, оно предлагает, так сказать, само себя в качестве объекта любви, оно пытается заменить для Оно утерянный объект, говоря: „Ты можешь полюбить и меня, видишь, как я похоже на объект“» (р. 242 [274]). В примечании от 12 июля 1938 г. Фрейд кратко изложит разницу между этими двумя процессами идентификации: «Иметь и быть у ребенка. Ребенок очень любит выражать объектные отношения при помощи идентификации: я – объект. Иметь – это последующее отношение, которое появляется после потери объекта. Модель: грудь. Грудь – часть меня, я – грудь. И только позднее: я это имею, следовательно, я этим не являюсь…» (1938, р. 287).