Пионерский гамбит (СИ)

— Может быть, нам тогда было бы удобнее поговорить у вас или у меня? — на лице Анны не дрогнул ни один мускул. Железная Анна прямо-таки. Или пока просто не поняла, что происходит.

— Нет-нет, я бы хотела, чтобы ребята слышали наш разговор, — тонкие губы Надежды Юрьевны дрогнули, но было непонятно, хочет она улыбнуться или это какое-то другое выражение лица.

— Ну хорошо... — Анна Сергеевна сцепила пальцы в замок. — Это мой недосмотр и просчет, Надежда Юрьевна. Но Кирилл Крамской — новичок, так что я ничего о нем не знала. Мне даже в голову бы не пришло, что такое можно устроить! Это же надо было додуматься — привезти в лагерь эти вонючие шашки и поджечь их в общем зале!

— Почему вы решили, что виновник именно Крамской? Кто-то видел, как он поджигал шашки? — тонкие, выщипанные в ниточку, брови директрисы приподнялись.

— Потому что именно в его рюкзаке нашлись серные шашки! — Анна Сергеевна всплеснула руками. — Видимо, планировал сорвать еще одно мероприятие.

— Вы обыскивали только его вещи, или досмотр проводился для всех ребят? — в голосе Надежды Юрьевны прибавилось арктического холода.

— Не было необходимости, мне доложили, что...

— Кто доложил?

— Видите ли, я давно работаю с детьми, а они в таких вопросах довольно щепетильны... Если вы настаиваете, я могу назвать его имя, но наедине, чтобы не скомпрометировать этого... человека.

— Хорошо, некто сознательный доложил вам, что видел, что в рюкзаке у Крамского — серные шашки, — директриса качнула своей огромной прической. Интересно, она ее каждое утро делает, или спит в ней, как всякие фрейлины французских королев?

— Как я уже говорила, Крамской новичок, я не могла даже предполагать, что...

— Кирилл, в рюкзаке были твои шашки? — взгляд бледных глаз директрисы повернулся ко мне.

— Нет, Надежда Юрьевна, — ответил я.

— Анна Сергеевна, я еще раз повторяю, кто-нибудь видел, что именно он поджег шашки? — главный калибр взгляда снова вернулся к нашей педагогине. Та уже слегка побледнела.

— Да он не мог поджечь, он с Прохоровым разговаривал! — не выдержала Коровина. — Я видела, я из-за кулис выглядывала!

— Коровина, тебе кто давал слово? — Анна Сергеевна зло уставилась на девочку. Но там нисколько не смутилась.

— Да потому что вы опять...

— Что «я опять», Коровина! Ну давай, говори уже целиком, что ты сказать хотела!

— Анна Сергеевна, вы же понимаете, что если Крамской виновен, то я вынуждена буду вызвать участкового. Ему уже четырнадцать, он совершил преступление, а значит отвечать ему надо будет перед законом.

Она замолчала, глядя то в побледневшее лицо Анны Сергеевны, то на нас.

— Мне бы хотелось как-нибудь обойтись без этого, конечно, — медленно проговорила Анна Сергеевна. — Все-таки, мальчишка еще совсем, ну, похулиганил. Может не надо портить ему жизнь?

— Вы понимаете, что нам очень повезло, что все обошлось? Что могли пострадать дети, или даже погибнуть. И вы говорите мне, что я должна замять это дело?

— Может, не замять, может отложить... — Анна Сергеевна пожала плечами. — Мы можем дать ему шанс исправиться, загладить свою вину, поработать на благо всего лагеря. И если он покажет, что...

— Анна Сергеевна, вы же знали, что он не был рядом со сценой, когда все произошло? — перебила дирекриса.

— Значит кто-то из сообщников его поджег, — уверенно заявила Анна Сергеевна.

— Он же новичок, какие у него могут быть сообщники?

— Вы же знаете этих хулиганов! Они друг друга по нюху находят!

— Ребята, — Надежда Юрьевна выпрямила спину еще сильнее, хотя казалось, что это невозможно. — Как вы думаете, это Кирилл Крамской сделал?

Второй отряд безмолвствовал, наверное, целую вечность, в смысле секунд двадцать. На лицах некоторых отразилась лихорадочная работа мысли, другие, казалось, были просто огорошены этим вопросом.

— Крамской ни при чем! — выпалил Марчуков. — Ему какая-то гнида подбросила шашки в рюкзак!

— Выбирай выражения, Марчуков!

— А чего это? Он, значит, гнида, а я его должен конфеткой называть?!

— Крамской ни при чем!

— Кто-то подбросил, это точно!

— Ребята, поднимите руки, кто считает, что Крамской не виноват? — Надежда Юрьевна сказала негромко, но все услышали. Смотрела она в этот момент на Анну Сергеевну.

Первыми руки подняли Мамонов, Марчуков, Коровина, Шарабрина и Цицерона. Потом потянулись все остальные. Рук поднялось много, почти все. Только кое-кого из ребят не хватало. Не было Прохорова, Мусатова и еще троих, фамилий которых я не знал.

— Видите, какая странная история получается, Анна Сергеевна, — директриса сложила руки на коленях. — Ребята считают, что Крамской ни при чем. А вы считаете, что он виновен. Так кому же мне верить?

— Вы же их знаете, им всегда лишь бы наперекор сказать! Не разобравшись, будут своего выгораживать! — вырвалось у Анны Сергеевны.

— Анна Сергеевна, — директриса вздохнула. — Обычно я стараюсь не вмешиваться в дела дружины и предоставлять ребятам самим решать свои проблемы. Они пионеры, у них уже достаточно и сознательности, и рассудительности для принятия решений. Кроме того, им нужно готовиться к самостоятельной жизни. Потому что когда в дело вмешивается педагог, они подчиняются его решению. Согласно субординации и правилам пионерской организации. Вы, Анна Сергеевна, мало того, что вмешались. Вы еще и огульно обвинили ни в чем не повинного мальчика. Вы понимаете, что собирались испортить ему жизнь просто потому, что вам было недосуг разобраться в истории. У вас отличный отряд, ребята контактные, на вопросы отвечают...

«Будет рубить голову», — подумал я, представив за спиной у директрисы палача в красной шапке и с топором. Даже не ожидал, что она окажется такой принципиальной. Старая дама смотрелась немощной. Сколько, интересно, ей лет? Семьдесят? Или больше? За все время разговора она ни разу не повысила голоса, ее голова с высокой прической все так же покачивалась на тонкой шее. Можно было даже сказать, что сейчас она говорит очень добрым тоном. Как будто журит первоклашку, чтобы он не бегал. Но на самом деле речь была знаковой — она размазывала нашу Анну Сергеевну по стене практически при всем отряде. Что могло означать только одно — она уволена.

Хотя... Может это я просто из двадцать первого века принес эти убеждения? И в СССР публичная порка вовсе не означала, что тебя не вернут обратно на место в той же должности и с теми же полномочиями?

— Надежда Юрьевна... — начала Анна Сергеевна. Голос ее дрогнул.

В повисшей тишине звук горна, созывающий всех на обед, прозвучал как-то особенно пронзительно и тревожно.

— Идите обедать, ребята! — кивнула директриса. — Не буду вас задерживать больше.

Все поднялись со своих мест и потянулись к выходу. Обтекая замерших на своих местах Надежду Юрьевну и Анну Сергеевну.

— А где Прохоров? — покрутив головой, спросила Шарабарина, когда все оказались снаружи.

Глава 20

— Он ногу подвернул, пошел в медпункт, — сказал кто-то из парней.

— Надо же, как он вовремя! — Шарабарина вздернула подбородок, потом несколько раз хлопнула над головой в ладоши. — Второй отряд, строимся!

В столовую мы пришли последними. И, в отличие от других отрядов, с нами не было никого из «руководящего состава» — ни вожатой с воспитателем, ни даже председателя совета отряда. Правда от этого ничего существенно не поменялось — мы точно так же, как всегда, прокричали входную речевку, сравнительно организованно расселись и привычным образом набросились на еду. Рассольник никогда не был моим любимым супом, что не помешало мне опустошить тарелку за считанные пару минут, а подбирая остатки коричневого соуса кусочком хлеба я, конечно, думал, что гуляш на самом деле это густой венгерский суп, а не вот это недоразумение из кусочков мяса, вылитое на сероватый липкий рис. Но все эти мысли крутились где-то на краю сознания, пока юный организм жадно поглощал доступные калории, не особенно заморачиваясь, вкусно ему или нет. И даже подумывал о том, где бы взять еще.

Когда мы вернулись в отряд, все еще никого не было — ни Елены Евгеньевны, ни Анны Сергеевны, ни Прохорова.

— И что теперь? — спросила Коровина в воздух. — Нас все бросили?

Она подошла сначала к двери воспитательницы, постучала в нее кулаком, потом, когда никто не отозвался, подергала. Заперто. Повторила те же манипуляции с дверью Елены Евгеньевны.

— Коровина, а зачем тебе кто-то? — лениво спросил Мамонов, развалившись на диване на веранде. — Ты что, расписания не знаешь? Сейчас тихий час. Расправляешь кроватку и сладко спишь два часа.

— Если такой умный, то почему сам здесь сидишь? — огрызнулась Коровина.

— Жарко там, как в литейке, солнце в комнату светит, лучше тут посижу, — Мамонов пожал плечами.

— Прохоров тоже не вернулся? — Коровина вышла на центр веранды и уперла руки в бока. — Может, ему обед в медпункт отнести?

— Не терпится проведать болезного? — Мамонов захохотал.

— Мамонов, что смешного-то? — Коровина скривила оскорбленную физиономию.

— Да не вернется он, хочешь поспорим? — Мамонов встал и прошелся взад-вперед по веранде. — Выперли его наверняка, вместе с Аннушкой. Пусть радуется твоя Шарабарина.

— А мы как теперь? — растерянно спросила Коровина. — Нам же воспитатель полагается...

— Ну поставят кого-нибудь, — Мамонов пожал плечами и снова развалился на диване.

Будь наш отряд помладше, то наверняка сейчас в корпусе бы царил хаос, бои подушками и беготня. Но мы уже почти взрослые, так что особенно не шумели, просто бродили из комнаты в комнату, соваться на улицу не спешили. Может дело было в солнцепеке, а может не хотелось под горячую руку попасть под репрессии. По этому же поводу идею сбежать на речку отложили до лучших времен. А то вдруг внезапно заявятся «сильные мира сего» объявить нам нашу дальнейшую судьбу, а мы тут безответственно режим нарушаем. Гайки закрутят, нафиг надо...

Ленились, в общем. Как будто долго копившееся напряжение отпустило, и все одним махом превратились в расплавленное полуденным зноем желе.

— Второй отряд, подъем! — раздался от дверей веселый громкий голос. — Ага, режим нарушаем, вы еще в кроватях должны быть!

— Так мы же не шумим, Вера Ивановна, — отозвался Мамонов с дивана. — А в палате жарко очень, так что мы о своем же здоровье беспокоимся, как нам и полагается.

— Ой, Вера Ивановна! — из двери второй палаты парней высунулась Коровина. — А почему вы здесь?

— Временно заменяю у вас Анну Сергеевну, — ответила моя мама, выходя в центр веранды. — Пока нового воспитателя не пришлют.

— А куда делась Анна Сергеевна? — спросила Шарабарина, высовываясь вслед за подругой.

— Все-то тебе знать надо, Шарабарина! — моя молодая мама знакомо усмехнулась. — Уехала домой, по семейным обстоятельствам.

— А Прохоров? — Шарабарина склонила голову, и ее роскошные волосы рассыпались по плечу искрящейся волной.

— Девочки, я же только пришла! — рассмеялась Вера. — А вы уже меня вопросами пытаете! Меня Надежда Юрьевна попросила на пару дней заменить вашего воспитателя, вот и все. Так что давайте жизнь друг другу портить не будем — вы себя в эти дни будете вести хорошо, а я буду делать вид, что не замечаю, что вы в тихий час по комнатам бродите. Чужим!

— А на речку завтра в тихий час можно? — выскочил из нашей палаты Марчуков.

Вера Ивановна скривила такую выразительную физиономию, что и тупой бы понял, что раз уж спросили, значит нельзя.

После полдника нас снова захватила космическая гонка. Надо было сначала предоставить в счетный комитет все заработанные жетоны, а потом можно было их потратить, накупив в раскинутых на стадионе палатках, украшенных силуэтами ракет конфет. А к вечеру все опять собрались в клубе на отчетный космический концерт.

Оказывается, от нашего отряда тоже был какой-то номер, а я даже не успел заметить, когда его подготовили.

Вообще, если быть совсем уж честным, концерт был не так уж и плох. Или у меня просто от недостатка зрелищ упала планка. Старшие отряды неплохо пели хором, обеспечивая звуковое сопровождение танцевальным номерам. Современные песенки были переделаны остроумно, и даже без рифм про «кеды-полукеды». Правда хит «Барабан был плох» прозвучал со сцены в разных вариациях трижды, но никого это не смутило, кажется, все были готовы слушать эту песню еще и больше раз.

После ужина выяснилось, что вещи Прохорова из палаты волшебным образом исчезли. В медпункте его тоже не оказалось.

Дальнейшим расследованием никто не занимался, потому что все отвлеклись на подготовку к дискотеке. На которую в этот раз нам никто идти не запрещал.

Девчонки отчаянно малевали на своих нежных почти еще детских личиках боевую раскраску, вазюкали кисточками в коробочках туши, лепили блестки на размазанный по коже вазелин, передавали друг другу пластмассовые коробочки с тенями, и тюбики с розовой помадой. Стрелки рисовали, слюня обычные цветный карандаши, румяна... Хотя вроде румян у них не было. Ну хоть свеклой не мазались, как Марфушечка-душечка из советского фильма-сказки.

В ход пошли пластмассовые клипсы, бусы, блестящие заколки для волос. Девочки распускали свои косички и хвостики, водили по ним расческами и крутились у зеркала, отталкивая друг дружку.

Только Самцова осталась самой стойкой — раскрашивать лицо не стала, косы распускать тоже. Хотя на ее волосы я бы посмотрел, судя по толщине косичек, там такая грива, что Шарабарина бы обзавидовалась. Но Наташа была строгих правил, хорошо хоть форму свою пионерскую сменила на сарафан в цветочек.

А парни к танцам готовились... никак. Нет, они тоже выглядели оживленными, бросали друг на друга многозначительные взгляды, шептались, толкаясь локтями, и стреляя глазами то в сторону одной девчонки, то в сторону другой. Но вся подготовка самих себя к ответственному мероприятию закончилась на замене одной футболки на другую.

Танцплощадка пионерлагеря была заслуженной, деревянной и с небольшой эстрадой. Имелась даже кое-какая светомузыка и даже зеркальный шар. Правда он не вращался, а просто висел, скорее всего сделанный на одном из кружков самими же пионерами, которые увидели этот девайс в каком-нибудь «Танцоре-диско». Музыка лилась из больших колонок.

В самом начале дискотеки младшие отряды тоже участвовали. Собственно, они и занимали дощатый танцпол, кривлялись и прыгали, гонялись друг за дружкой. А старшие ребята и девчонки кучковались по краями разнополыми компашками, обжигая друг друга взглядами. Через час вожатые разогнали с дискотеки малышню, им перед сном полагалось выпить по стакану кефира с булочкой и успокоиться, а на танцах началось время старших отрядов и вожатых.

Диджей, или даже не знаю, как он здесь назывался. Звукооператор? В общем, тот человек, который прятался в будке за эстрадой, сменил пластинку. И вместо советских хитов от групп «Песняры», «Верасы» и этого самого вездесущего сегодня «Барабанщика», зазвучали мелодии зарубежной эстрады. Что-то я даже смог вспомнить. «Бони М», например. В детстве была кассета с их записями, родители слушали. Ну и Чингисхан, конечно.

Сами по себе танцульки мало чем отличались от любых других. Подросшие пионеры скованно дергались под музыку, выстроившись кружочками. Самые смелые и отчаянные показывали класс, выходя в центр, потом выталкивали кого-то другого, он быстро смущался и сбегал прятаться обратно в толпу. На медляках кружки распадались на парочки. По началу все было пристойно — пары топтались на пионерском расстоянии — мальчики держали девочек за талию, девочки клали ладошки на плечи мальчиков. Вожатые были посмелее, они теснее прижимались. Пионеры на них косились, кто с осуждением, кто с завистью.

Игорь и Вера появились где-то в середине. Танцевать они не пошли, устроились на скамейке рядом с танцплощадкой и о чем-то тихо шептались. Он ей что-то говорил на ухо, они смеялись. Его рука лежала у нее на талии.

— Крамской, а ты чего не танцуешь? — из толпы танцующих выскользнула разрумянившаяся от плясок Шарабарина. Косметика размазалась, но ее ангельское личико это ни капельки не портило. Заиграл медляк, она схватила меня за руку и поволокла в центр.

Сопротивляться я не стал, что я, дурак? Меня самая красивая девчонка клеит, что теперь, вырываться и убегать? Другое дело, что вряд ли она клеила меня, потому что я ей так уж понравился. Скорее ей просто хотелось добавить еще одного парня к хороводу своих обожателей, а я пока такого желания самостоятельно не проявил, вот и пришлось ей брать это дело в свои руки.

Разжигала она умело. Не повисала на шее, как многие другие старшие девчонки, а держалась на расстоянии, изредка приближаясь, касаясь то грудью, то бедром, то коленом. Ее пальцы поглаживали мне плечи, кончик языка то и дело облизывал розовые губы.

Будь я настоящим Кириллом Крамским, я бы точно повелся. Его тело реагировало исправно, он был, как настоящий пионер — всегда готов! Ну, во всяком случае, сейчас он точно был готов схватить эту соблазнительную барышню и утащить в ближайшие кусты. Подозреваю, что делать дальше, он был не в курсе, но дремучие основные инстинкты на такие мелочи не заморачиваются. Вот только в голове у него был я, который от такой ерунды как стояк на соблазнительную красотку уже много лет головы не терял. И сейчас тоже не стремился. Что было немного обидно даже, потому что девчонка и правда была хороша. Вот только она ровесница моей дочери, а в моем сознании это четко подходило под определение «педофилия». Так что я кружил ее в танце, иногда даже позволяя себе чуть выходить за рамки местной танцевальной культуры, привнеся немножечко танго и хастла. Надо же было удивить хоть немного самоуверенную девчонку. Впрочем, велась она легко, похоже, танцами в обычной жизни какими-то все же занималась.

Когда музыка закончилась, я крепко сжал ее ладонь, прошептал ей на ухо: «Спасибо за танец!» и быстро ретировался во вновь образовавшийся круг, оставив звезду второго отряда с выражением некоторого недоумения на лице.

Поискал глазами Игоря и мою маму. На прежнем месте их не оказалось, они отошли подальше в тень и стояли там, тесно прижавшись друг к другу.

Кроме них в тень отошли и еще несколько парочек. Коровина с кем-то из вожатых, правда пока только за руки держались. Цицерона сидела на скамеке, поджав под себя одну ногу и читала книгу. Рядом с ней крутился какой-то парень в очках, кажется, из третьего отряда, но она старательно делала вид, что не замечает.

Мамонов танцевал этот танец с Еленой Евгеньевной, но уединяться они не стали, а просто сели рядом на скамейке.

Я как-то втянулся в общий настрой, поплясал в кругу, потанцевал еще с несколькими девчонками из нашего и третьего отрядов.

И когда горн заиграл отбой, я совершенно искренне подхватил общее «Уууууу!»

Наш отряд шумной толпой вернулся в свой корпус, глаза у всех влажно поблескивали, на губах — мечтательные улыбки. Кузин и Аникина шли, держась за ручки. Галя, та самая, которая дала мне анкету, вышагивала рядом с суровым Мусатовым, бросая на него косые взгляды. В общем, гормоны играли, я бы даже сказал, фонтанировали, но в силу юного возраста и страны, где мы сейчас находились, все плохо себе представляли, что со всем этим делать. Атмосфера искрящаяся и скорее приятная, чем нет. Во всяком случае, в драку никто не кидался и пока что сцен ревности не устраивал.

В палате, снимая покрывала с кроватей и забираясь под одеяла, парни обсуждали, изменившиеся девичьи прелести.