Пионерский гамбит (СИ)

— Елена Евгеньевна, ну что я могу затевать? — я грустно усмехнулся. — Меня обвинили, не дав даже возможности оправдаться. И я не Шерлок Холмс, чтобы играючи вывести обманщика на чистую воду...

— Ты понимаешь, в какое положение ты меня ставишь сейчас? — спросила вожатая.

— Понимаю, Елена Евгеньевна, — сказал я. — Поэтому ничего и не хочу у вас просить. Просто хочу, чтобы вы знали, что я этого не делал. И все.

Я встал и тоже направился к корпусу. Не особенно торопясь, чтобы не подставлять Мамонова и Чичерину. Они ведь бойкот нарушили, и мстительный Прохоров может попытаться устроить им какие-нибудь неприятности.

Вообще-то бойкот никаких неудобств мне не доставлял. Когда я вернулся в палату, все сделали вид, что меня не заметили. К моей кровати явно никто не прикасался, тихий разговор прервался всего на несколько секунд. Раз бойкот, значит нет необходимости поддерживать беседы, вникать в отрядные дела и все такое прочее. Можно расслабленно валяться, думать о своем и наслаждаться тишиной.

Правда, такие мысли в моей голове удержались ненадолго. Я вдруг представил, что в любой момент может произойти обратный обмен. Я вернусь в свое время и свое тело, а Кирилл — в свое. И что, получается, я ему оставлю? Человека с наглухо подорванной репутацией, которому придется все три лагерных смены скользить по территории бесплотной тенью? Без друзей, с дрянной характеристикой, с которой могут не принять в комсомол, а значит потом и в институт или университет поступить не получится. И все из-за того, что мне просто понравилось не отягощать себя лишним излишним общением.

Ну, такое себе.

С уверенностью сказать, что обратный обмен невозможен, я не мог. Почему? Да хотя бы потому, что мне никогда в голову не приходило, что я, взрослый человек из двадцать второго года двадцать первого века вдруг окажусь пацаном в восьмидесятом году двадцатого века. С тетрадкой фантастических рассказов и слабыми сосудами. И еще фиг знает чем, отец выбросил справку, не дав мне ее прочитать.

А значит надо выкинуть из головы мечты о блаженном ничегонеделанье и исправить эту идиотскую ситуацию. Найти виновного и снять с себя все подозрения. Для начала.

А потом...

Потом будет потом.

В свое время так называемая Ленинская комната или «ленинка» была штабом нашего команды КВН нашего курса. Это была просто большая комната на первом этаже нашей общаги, там стояла пара столов, стулья и несколько диванов. В книжных шкафах сохранились артефакты советской эпохи — многотомник трудов Владимира Ильича, какие-то еще идеологически выдержанные тома в серьезных тисненых обложках. Но, насколько я помню, открывали их только когда принимали какое-то количество запрещенного в общаге алкоголя. И читали цитаты на высокоидейном канцелярите, чтобы, ну... чисто поржать.

Сейчас же я наблюдал Ленинскую комнату в полном, так сказать, боевом обвесе. У одной стены на стойке из крашеной в красный фанеры стояли знамена. Большое знамя пионерской дружины лагеря. И восемь маленьких, поменьше — знамена отрядов. Именно сюда бегал кучерявый знаменосец каждое утро, чтобы его взять. И сюда же потом возвращал. Я сидел на стульчике в уголке, ожидая, когда совет соберется, и думал, что у этого кучерявого, должно быть, сильные руки. Знамена были бархатные, древки — серьезные такие деревянные палки. А наверху — стилизованный металлический язык пламени.

Над столом-президиумом висел здоровенный портрет Леонида Ильича Брежнева. Суровый взгляд из-под знаменитых густых бровей. Броня из орденских планок на груди. На соседней стене был информационный стенд с множеством фотографий актуального вождя и текста. Видимо о героических деяниях, свершениях и подвигах. К стенду, затянутому красной тканью, прикреплено множество вымпелов со звездами, языками пламени, серпами и молотами и прочей советской атрибутикой. На длинном стеллаже стояли пионерские барабаны и горны.

«Надо же, прямо алтарь... — подумал я. — Идеологическое место силы, не меньше... Хм. А ведь если задуматься, то прием в пионеры — это вполне так языческая инициация. Как в родо-племенном строе, когда принимали во взрослые члены племени. Красный галстук — кровь. Клятва, опять же...»

— Здравствуйте, товарищи! — Марина Климовна, теперь одетая не в платье, а в парадную пионерскую форму, начала говорить сразу же, как только заняла свое центральное место. — Нам пришлось немного пересмотреть план сегодняшнего заседания и внесли в повестку дня еще один вопрос. С которого мы и начнем. С неприятными вещами нужно разбираться в первую очередь, верно я говорю?

— Да, Марина Климовна, — отозвался совет дружины.

Состав был разношерстный. Присутствовали представители от семи отрядов, от нашего вместе со мной пришла Самцова. Не знаю даже, сама она вызвалась или ее Прохоров назначил. Еще было трое вожатых и трое воспитателей, включая Анну Сергеевну. Елены Евгеньевны не было, видимо, она осталась следить за порядком в отряде.

— Хорошо, тогда предоставляем слово Анне Сергеевне, воспитателю второго отряда, — Марина Климовна поправила пионерский галстук.

Анна Сергеевна поднялась и потянула меня, чтобы я тоже встал. Она толкнула меня в центр комнаты, а сама встала у меня за левым плечом.

— Здравствуйте, товарищи! — сказала она. — Как вы все знаете, у нас на торжественном концерте в честь открытия первой смены произошел инцидент, который чудом не повлек за собой травмы и отравления газом. Мне очень прискорбно это признавать, но виновный оказался из моих подопечных. Вот, полюбуйтесь! Крамской Кирилл. Эта дымовая атака была его рук делом! Поскольку случай вопиющий, то и рассматривать мы его должны на совете дружины.

— Ох, как нехорошо, Крамской, — покачала головой Марина Климовна. — Вообще-то такое называется «террористический акт», и мне даже страшно приступать к разбору этого случая... Но никуда не денешься. Кто хочет высказаться, товарищи?

Поднялись несколько рук. Один вожатый, парень. И четверо детей разного возраста. Понятия не имею, кто и из каких отрядов.

— Может быть, дадим парню слово, и он скажет, чего хотел добиться этим поступком? — сказал вожатый.

— Обязательно дадим, — покивала старшая пионервожатая. — Но сначала мне бы хотелось выслушать, что думает совет дружины.

— Ужасный поступок! — с места вскочила Самцова. — Как тебе не стыдно, Крамской?! Могли пострадать люди, ты сорвал всем выступления, кроме того, твой поступок теперь бросает тень на весь наш отряд! Это ужасно. Сначала ты показался мне хорошим парнем, я даже не думала, что ты способен на такое!

«Белая панама — комаров родная мама», — вспомнил я, глядя на покрасневшее от праведного возмущения скульптурно-идеальное лицо Самцовой.

— Да отправить его домой, и все! — встал толстенький коротышка с коричневым пятном, видимо, от шоклада, на белой футболке. И пятно это он постоянно пытался прикрыть пионерским галстуков. Дергал его каждую секунду, и из-за этого пятно становилось только заметнее. — Наш третий отряд готовил выступление и не выступил. И у меня вот какой вопрос. Если из-за одного вот этого гада у нас сорвалось мероприятие, то почему мы теперь не можем провести представление в другой день? Вместо дискотеки, например?

— Этот вопрос у нас тоже есть в повестке дня, но позже, — сказала Марина Климовна. — Есть у тебя еще что-нибудь по Крамскому?

— Да фашист он! Выгнать из пионеров его надо! — выкрикнул он зло.

— Выбирай выражение, Запольский! — с укоризной, но мне не показалось, что особенно искренней, проговорила старшая пионервожатая.

— Ага, он значит пакостит, травит нас газом, а я потом выражения выбирай! — толстячок гордо приосанился. — Это фашисты газом травили! Этим, как его, хлором. И он тоже взялся травить. Значит фашист он, а не пионер!

— Мы тебя выслушали, Запольский, — покивала Марина Климовна. — Кто еще?

— Можно я скажу? — тихонько проговорила самая младшая девочка. С двумя хвостиками и в ситцевом пышном платьице. Лет десять ей, наверное. Только-только в пионеры приняли.

— Конечно, Ниночка, — старшая пионервожатая снова покивала. Любит она кивать, как я посмотрю.

— А может он нечаянно? — сказала она, и все засмеялись. Девочка смутилась и замолчала.

— Товарищи, соблюдайте тишину! — прикрикнула Марина Климовна. — У всех будет право высказаться в свою очередь. Продолжай, Ниночка!

— Я хотела только сказать, что может ему дать право загладить свою вину. Показать, что он хороший пионер. Может, он просто не подумал, что это такое уж страшное дело... Думал, что шутка. Он выглядит хорошим мальчиком...

Все снова засмеялись, Ниночка села. Зато вскочила дылда с короткой стрижкой и в красно-белой футболке «Спартака».

— А я не согласна! Нечаянно можно на ногу наступить, а чтобы устроить такое — нужно готовиться, — противным голосом Откуда-то же он взял эти шашки. И спички. Пронес их, поджог... Я считаю, его нужно исключить из пионеров с позором!

Я заскучал. Члены совета дружины продолжали клеймить меня позором за безответственность и безалаберность, за то, что я опозорил звание пионера, за несмываемое пятно на чести отряда, за ужасное выражение лица, потому что если бы я хоть чуть-чуть стыдился своего проступка, я бы даже глаз от пола не поднимал, а я тут по сторонам глазею, как будто вообще не слушаю, что мне говорят.

А я и правда не очень внимательно слушал. Говорить мне было нельзя, кроме того, сказать в свое оправдание я пока что мог только одно — я этого не делал, и эти шашки несчастные мне кто-то подбросил в рюкзак. А глядя на их лица, я понимал, что вряд ли они мне поверят.

Совет дружины сходился на том, что меня необходимо исключить из лагеря и отправить домой. В какой-то момент Анна Сергеевна подошла к старшей пионервожатой и что-то прошептала ей на ухо. Та покивала. Ну, естественно.

— Так, товарищи! — сказала она, когда поток стыдящих речей закончился. — По независящим от нас обстоятельствам исключить его из лагеря мы не можем.

Совет дружины разочарованно загудел. Среди всей этой публики у меня, похоже, был только один союзник. Точнее, была. Маленькая Ниночка. Которая слушала высказывания коллег, больше в разговор не встревала, зато несколько раз бросала на меня сочувственные взгляды.

— Крамской! — взгляд Марины Климовны уперся в мое лицо. — Теперь мы даем слово тебе. Объясни нам свой поступок, пожалуйста!

— Товарищи, — я закашлялся на этом пафосном обращении, потому что посмотрел на портрет вождя, висящий над головой старшей пионервожатой. И в голове сами собой начали всплывать всякие шутеечки, про которые мне в моей ситуации даже и думать-то не следовало. «Сиськимасиськи», «Нагавно...», поцелуи взасос с политиками. — Товарищи... Я сказал это на отрядном собрании и повторю сейчас. Я понятия не имею, чьи это шашки в моем рюкзаке, и кто мне их туда подбросил. В зале, когда это случилось, я сидел вдалеке от сцены рядом с нашим председателем совета отряда. Вы можете меня наказать, исключить из пионеров, что вы там еще говорили? Отправить на весь сезон к поварам картошку чистить. Особого выбора у меня нет, так что дерзайте, выдумывайте наказание поизощреннее. Но помните, что настоящий виновник останется безнаказанным.

— Смотри-ка, врет и не краснеет, как настоящий фашист!

— Брось заливать-то!

— Да как у тебя совести хватает?

Мда, похоже, я их не убедил... Анна Сергеевна смотрела на меня непонятно. С досадой. Устало. Взгляд ее как будто говорил что-то вроде: «Да откуда ты взялся на мою голову вообще?!»

В принципе, я даже мог ее понять. Сначала я вмешиваюсь, когда она почти отправила домой непредсказуемого парня Мамонова. И теперь вот опять. Если сейчас Марина Климовна решит, что мои слова все-таки имеет смысл хотя бы проверить, то проблемы будут, опять же, у Анна Сергеевны. Потому что дело тогда будет касаться не одного какого-то случайного хулигана, в чьем тихом омуте она, воспитатель с огромным педагогическим опытом, не рассмотрела чертей. А всего отряда. Потому что виновный где-то там. И мало того, что устроил весь этот серный переполох, так еще и свалил вину на другого. И вот он-то, скорее всего, не новочок вовсе. А тот, кого она давно и хорошо знает. А значит — ее недосмотр и ее ответственность. Ей опять устроят выволочку, а она потом опять будет срывать зло на нас.

Замкнутый круг какой-то. С презумпцией виновности.

— Товарищи, — сказал я и снова закашлялся, потому что в голове опять всплыло словечко «сиськимасиськи». — У меня есть одно конструктивное предложение. Раз уж других подозреваемых у вас нет, то я готов понести наказание и даже, если хотите, повиниться перед всей дружиной, в том, что такой вот я плохой пионер...

— Ага, значит ты все-таки признаешься! — толстячок снова дернул галстук, прикрывая пятно на футболке.

— Я этого не сказал, — спокойно продолжил я. — Я готов соврать перед всеми, чтобы не пострадала честь совета дружины и вожатых. У вас будет виновный, вы его справедливо наказали чисткой картошки, все довольны. Но есть только одна просьба. Дайте мне неделю. Если через неделю я не найду настоящего виновника, я выйду перед дружиной и признаюсь. И сделаю все остальное, что вы сейчас решите.

Все молча смотрели на меня. Я сломал совет дружины своим странным предложением? Честно говоря, я еще не знал, как буду все это воплощать, но кандидатов на крысу на самом деле было не так уж и много. И если напрячь немного свои взрослые мозги, внимательно присмотреться и прислушаться к тому, что происходит в отряде, то у меня есть все шансы узнать, кто это сделал. Кроме того, у меня все-таки есть два союзника, несмотря на объявленный бойкот.

Марина Климовна встала.

— Ты меня немного удивил и огорошил, Крамской, — сказала она. — Не могу пока сказать, приятно или нет. Единолично я таких решений не принимаю, так что поднимаю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы принять предложение Крамского и дать ему неделю, которую он просит?

Глава 17

«Некоторые вещи не меняются, — думал я, по очереди разглядывая лица совета дружины. — Они ведь даже не пытаются выяснить правду. Им сказали, что я виновен, и никто из них почему-то даже не пытается узнать доказательства. Зато вершить суд готовы все...»

— Ильин, что ты тянешь руку, ты голосуешь за то, чтобы дать Крамскому неделю, которую он просит? — Марина Климовна смотрела на одного из вожатых, парня.

— Нет, Марина Климовна, — он опустил руку и встал. — Я просто вспомнил кое-что. Я стоял рядом со вторым входом на открытии и видел этого Крамского. Он сидел на камчатке рядом с тем, длинным. Председателем второго отряда. И точно ни разу не подходил к сцене.

О, надо же, как будто мои мысли прочитал, парень. Интересно, что будет дальше...

— Значит, он не один все это устроил, — уверенно заявил толстяк с пятном на рубашке.

— В таком случае несправедливо, что мы обсуждаем наказание только для него, — сказала девушка-вожатая.

Я чуть не расхохотался. Очень логичный вывод. Хотя не сказал бы, что меня это шокировало. Люди не меняются, это правда. Ведь если прямо сейчас решить, что я не устраивал развлекушки с серными шашками на открытии смены, значит придется мало того, что искать настоящего виновника, так еще и извиняться передо мной. Кстати, перед Мамоновым никто даже не подумал извиниться за то, что его обвинили огульно в том, что он меня избил. Мол, иди в свой отряд и радуйся, что не отослали.

— Крамской, почему ты молчишь? — спросила Марина Климовна.

— Так мне же не давали слова, — я пожал плечами. — Кроме того, я уже все сказал. Я не делал этого, не имею к этому никакого отношения, и если вы дадите мне неделю, приложу все силы, чтобы найти настоящего виновного.

— Шерлок Холмс выискался, — громко прошептал толстяк на ухо сидящей рядом девочке. Та прыснула. Совет дружины весь загомонил и зашептался.

А я подумал, что мне бы надо сейчас чувствовать хоть какое-то возмущение несправедливостью этого фарса, делающего вид, что он суд. Подумать про их твердолобость и упертость и прийти к выводу, что пионерская организация — это отупиловка и уравниловка. Но ничего подобного я не ощущал. Можно подумать, в моем времени какая-нибудь упертая публика адекватно воспринимает аргументы противоположной точки зрения. Ну да, конечно. Как бы не так...

— Давайте проголосуем! — еще раз сказала Марина Климовна. — Итак, кто за то, чтобы повторно рассмотреть поступок Крамского через неделю?

Первым поднял руку тот самый вожатый, который сказал, что видел меня с Прохоровым. Второй, почти одновременно с ним, младшая девочка.

— Теперь поднимите руки, кто против, — сказала Марина Климовна и подняла руку первой.

Голосов «за» неожиданно оказалось на один больше. Марина Климовна недовольно закатила глаза и вздохнула. Видимо, ей совершенно не хотелось заниматься этим делом дольше.

— Большинство голосов за тебя, Крамской, — сказала она. — Ну что ж, через неделю в таком случае, ждем тебя с объяснениями. Можешь идти, Крамской. До свидания, Анна Сергеевна.

Педагогиня встала со своего места и направилась к двери, не удостоив меня даже взгляда. Потом она остановилась у питьевого фонтанчика, смочила губы в струе воды, открыла папку, которую несла подмышкой и сделала вид, что внимательно изучает ее содержимое. Всем своим видом показывая, что не замечает, что я рядом.

Думаю, она намекала, чтобы я шел по своим делам, общение со мной она поддерживать не собирается. Но у меня были другие планы на этот счет. Я стоял в шаге от нее и, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

— Что тебе нужно, Крамской? — в конце концов не выдержала она.

— Анна Сергеевна, вы ведь точно знаете, что я этого не делал, — сказал я. — Мне это совершенно незачем, кроме того, вы же слышали того парня, вожатого. Я все время сидел в заднем ряду рядом с Прохоровым...

— Крамской, не забивай мне голову своей ерундой, — отмахнулась Анна Сергеевна. — Поверь, мне и без тебя есть, чем заняться...

— Ерундой? — я закашлялся, маскируя смешок. Но продолжать со мной разговор педагогиня не стала. Захлопнула папку и быстрым шагом направилась к отряду.

Мы подошли к корпусу почти одновременно — второй отряд возвращался с речки. Ребята были мокрые, веселые и с полотенцами. Меня даже слегка кольнуло досадой. Пока они там плюхались в воде, я стоял посреди Ленинской комнаты и выслушивал в свой адрес всякие дурацкие обвинения.

— Анна Сергеевна, что решили насчет Крамского? — к педагогине подскочила Коровина.

— Иди переодеваться, Коровина, — отмахнулась Анна Сергеевна и поднялась на крыльцо.

— Жарко, не простыну! — не отставала настырная блондинка. — Ну правда, расскажите! В конце концов, это нас всех касается!

— У Самцовой спросите, она должна скоро вернуться, — сказала педагогиня и быстро скрылась в своей комнате.

Некоторые бросали на меня косые взгляды, но большинство вело себя так, будто меня не существует. Ну да, бойкот же, все дела...

Я устроился на скамейке, в кружевной тени сосен. Хорошо, неделю я выиграл, теперь осталось распутать это дело и выяснить, кто это из моих товарищей оказался мне совсем не товарищем, а вовсе даже наоборот. Вариантов было два — или виновный хотел отвести от себя подозрения и пустить их по ложному следу, и поэтому выбрал ближайшую к двери кровать и сунул туда оставшиеся серные шашки. Или кто-то захотел насолить лично мне, потому что даже если ты поджигал шашки в клубе, то нет совершенно никакой необходимости хранить оставшиеся. Можно их или просто выкинуть, или спрятать в каком-нибудь из заброшенных корпусов на окраине лагеря, и никто ничего не докажет. Интересно, почему Прохоров так странно себя повел? Он все представление держал меня рядом с собой и втирал за «политику партии» и соседние отряды. А когда вдруг случился этот обыск, моментально объявил бойкот, а про наш разговор даже и не вспомнил. Хм. Точно. Прохоров.

Пожалуй, вот и ответ.

Я увидел шагающую к отряду Самцову. В парадной пионерской форме, как всегда. И с уложенными в аккуратные каральки косами. Надо же, как легко, оказывается, испортить идеальные природные данные. Я еще в автобусе обратил внимание, что Наташа очень красивая девочка. И лицо у скульптурно-правильное, и пропорции фигуры идеальные, длинноногая, стройная. Но вот она идет в своей юбке в складку и белой рубашке с пионерской нашивкой на рукаве. Но выглядит не красивой юной девушкой, а какой-то отталкивающей буратиной с выражением не то брезгливого превосходства, то ли недовольства всеми и вся. И все. Только мозгом и понимаю, что она красивая, и ей бы в фотомодели. А глазами вижу перед собой отталкивающего гадкого утенка с лицом скандальной тетки.

Непризнанная активистка прошла мимо меня, гордо вздернув подбородок, поднялась на крыльцо. И тут же раздался громкий голос Коровиной:

— Самцова, ты куда? Быстро рассказывай, что на совете дружины было!

— Почему это я должна перед тобой отчитываться?

— Ой, вот ты тупая! Потому что это всех касается, а не только тебя! Ирка, скажи?

— Давай-давай, Самцова, рассказывай уже! Выгоняют? Выговор? Что вообще говорили?

— Не буду я вам ничего рассказывать!

— Да уж, Прохоров нашел, кого отправить! Проша-пороша, тут твоя Самцова тайны мадридского двора какие-то устроила!

— А зачем вы лезете не в свое дело?

— С каких это пор отрядное дело стало не нашим?