Я ухожу

– Хорошо, Шипастый. Ты оказался гораздо интереснее, чем я думал. Возможно даже чересчур интересный. Циничный, жестокий, безжалостный. Положил здесь всех моих сынов, хотя Отец бы с ними, но ты пожертвовал всей группой, чтобы добиться своего.

– Удивительно, как ты можешь ошибаться в людях, – я хотел улыбнуться, но мышцы лица предательски подвели. И получилось что-то вроде нервного тика. – Хорошо, что Отец доверил тебе только умерших.

– Неужели?

Сияние Несущего Свет запульсировало. Видимо, он испытывал какие-то эмоции. И едва ли положительные. Жалко, что не разберешь – какие именно. Можно, конечно, спросить, однако голова была забита совершенно другим.

– Единственное, что помогло мне добраться сюда – любовь.

Небо вздрогнуло от хохота Несущего Свет. Люцифер качнулся, грозя упасть с кресла. Ржал неистово, именно так, как сражались его сыновья. И долго. Я даже успел заскучать. Но и прерывать божественное создание не решался. Благо, вскоре все закончилось. И то лишь потому, что Люцифер чуть не захлебнулся собственной слюной и закашлялся.

– Что ты можешь знать о любви, Шипастый? – сказал он, утирая слезы. – Ты профессиональный убийца, который и собственную жизнь не особо ценит. Не говоря уже о чужой. Ты, можно сказать, напрямую работал на меня. Отправил сюда немерено людей и теперь говоришь о любви?

– Ты прав, – согласился я. – Я плохой человек. Я отвратительно жил и делал много ошибок. Апостол Петр не будет ждать меня у врат верхнего порядка или как он там называется. Хотя бы потому, что верхний порядок мне не светит. Ты прав во многом, кроме одного. Я знаю, что такое любовь. И именно теперь осознал это еще сильнее, чем когда-либо. Я сейчас не только о той банальности, которую подразумевают под отношениями мужчины и женщины. Я говорю о любви мужчин, которую нормальные люди называют дружбой. О любви ученика и наставника, которую можно назвать преданностью. Я видел все это сам по дороге сюда. И я скажу больше, ты тоже знаешь, что такое любовь.

– Неужели? – с насмешкой спросил Несущий Свет. Но мне показалось, что в его голосе прозвучали какие-то незнакомые нотки, за которые можно уцепиться.

– Я долго шел по этому Городу. Я видел его настоящим. Таким, каким его создала могущественная сущность. И знаешь, что я понял?

Несущий Свет ничего не ответил. Но он подался вперед, внимательно слушая. Меня даже обожгло его силой.

– Такой ужасный и одновременно поражающий своей правдой Город можно было создать только в одном случае. Когда искренне любишь то, чем занимаешься. Ты создавал это место с любовью. И мне кажется, что ты сам это прекрасно знаешь. Пусть для рядового человека она может казаться извращенной и страшной.

– Ха, Шипастый, ты удивил меня второй раз за день. Это дорого стоит, – хлопнул себя по колену Люцифер. Словно передо мной сидел сосед, слушавший интересную историю, а не целое сверхсущество. – Только что это меняет? Или ты думаешь, что из любви к собственному творению я пойду на все твои условия? Лишь бы спасти этот Город?

– Конечно нет. Глупо было бы так считать, – спокойно ответил я. – Я сказал это только потому, чтобы ты понимал – я знаю.

– Признаться, ты не такой уж тупой солдафон, каким я тебе представлял прежде. Тебе даже присуща некоторая гибкость ума, – усмехнулся Несущий Свет. – Но давай все же ближе к сути. Хотелось бы закончить Эру здесь и продолжить заниматься делами. Знаешь ли, у меня не так много времени. Люди все умирают и умирают.

– Что ж, если к сути, – чуть помедлил я, думая, с чего бы лучше начать. – Мое условие таково: все сохранится как есть. Берит останется править Городом, одна Эра станет сменять другую, мертвецы будут продолжат прибывать и уходить на те порядки, которые отведены им согласно содеянному, само собой, поучаствовав в твоей жестокой игре. Все это будет, если…

Тут мое сердце бешено забилось. Потому что условие действительно было, как бы сказать помягче, нахальным. К тому же ультиматум тоже не располагал к душевной беседе. Но тут уж ничего не попишешь. Сказал «а», говори и «б».

– Если ты вернешь всех, кто заключен в артефакте и мою команду обратно на Землю.

– Даже так? – сияние Несущего Свет запульсировало так часто, что казалось, со мной сейчас припадок случится.

А еще я почувствовал давление. Будто резко стал погружаться под воду без всякого скафандра. Сила, которую нельзя было объяснить и с которой невозможно бороться, коснулась меня своими протуберанцами. Но следом тут же отступила и дышать снова стало легче. Люцифер мог размазать меня на месте, но не стал этого делать.

Впрочем, после короткого вмешательства у меня намокла от пота спина, в висках застучали железные молотки, а сердце бешено заколотилось. Люцифер склонил голову на бок и негромко спросил.

– Скажи мне, Шипастый, и почему я должен пойти на это?

– Прецедент, – выпалил я, словно боясь, что второго слова мне не дадут сказать. Я чуть отдышался и продолжил. – Никогда прежде Город не уничтожали. Я уверен, что создать его заново, пусть не столь кропотливо, тебе не составит большого труда. Однако прецедент будет создан.

Я вытер потный лоб, ожидая реакции. Несущий Свет «мерцал», но продолжал меня слушать. Хвала Отцу за его терпение.

– Сама мысль об этом ужасна, разве нет? – сказал я. А после протянул медленно. – Город можно уничтожить. Событие иномирного масштаба, иллюстрирующее несовершенство даже такого могущественной сущности, как ты. Если уж создание Несущего Свет превратил в руины какой-то человек, то что может быть, к примеру, с нижним порядком? Но и это еще не все!

Я заторопился, потому что почувствовал новое движение силы. Ощущал ее и мне, откровенно говоря, не нравилось. Будто девятибалльный вал на мгновение завис над твоей головой, чтобы в следующую секунду обрушиться и снести все к чертям. А у тебя в руках лишь дешевый китайский зонтик.

– Но и остановить ты меня не можешь.

– Почему? – теперь в голосе Люцифера послышалось раздражение. Больше всего на свете мне не хотелось бы злить или брать на понт собеседника. Но такое ощущение, что уже поздно пить боржоми.

– Все потому же. Это тоже создаст прецедент. Несущий Свет придумал довольно простую игру с четкими правилами. Которые не менялись вот уже сколько Эр. Если честно, я даже не знаю сколько. Думаю, дело идет о нескольких тысячелетиях, верно? И тут вдруг из-за одного смертного, который не нарушил ни одно из существующих правил, ему приходится вмешиваться.

– И я опять же продемонстрирую свое несовершенство. Так? – спросил он с легкой издевкой.

– Именно.

– Все ошибаются, Шип, – спокойно ответил Люцифер.

– Все, – согласился я. – Смертные. Да что там, они только и делают, что занимаются этим. Полукровки и демоны, не взирая на ранги и звания. Думаю, ошибаются даже Жрецы. Да и Голос, как мы уже убедились, не истина в последней инстанции. Все могут ошибаться. Но только не Несущий Свет. Согласно твоей жесткой воле и слову здесь все и держится. Ведь так?

Собеседник фыркнул, однако ничего не ответил. Что, собственно, меня очень даже приободрило.

– Только не говори, что это невозможно, Несущий Свет, – сказал я. – Если бы это было так, ты бы обмолвился сразу, а не молчал. Да и судя по простоте, с которой демоны проходили сюда, переместить душу из одного мира в другой, наделив ее оболочкой, не так уж и сложно. Для тебя, конечно. И что-то мне подсказывает, что тут прецеденты точно были.

– Были, – усмехнулся Люцифер. – Вопрос в другом, стоишь ли ты таких жертв?

– Ты невнимательно меня слушал. Я не говорил про себя. Только те, кто заключен в артефакте и моя команда. Про меня не было ни слова. Это своего рода компромисс. Чтобы тебе легче сделать выбор.

– Хаха, – вновь развеселился собеседник. – Самопожертвование? Если ты ищешь лазейки, то хочу тебя разочаровать, за подобное туда, – он ткнула пальцем наверх, – не отправляют. Там и так дураков достаточно.

– Пусть так, – я пожал плечами. – Я пожил немало. И даже кое-что после себя оставил. Думаю, чтобы жили мои друзья и те, кто из-за меня пострадал, я могу и умереть.

– Шипастый, Шипастый, ты меня удивляешь.

Несущий Свет поднялся на ноги, и кресло под его божественной задницей исчезло. Я также вскочил, не желая растянуться на площади. И снова угадал.

– Мне надо подумать, – сказал Люцифер. – Никуда не уходи, я скоро.

Никуда не уходи, ага. А ведь я как раз собирался прошвырнуться по нескольким порядкам. Ну ладно, теперь посижу здесь, подожду.

Впрочем, сказать я ничего не успел. Потому что создатель этого мира исчез. Словно и не приходил. Я оглянулся и с усмешкой заметил, что время не торопилось продолжить свой ход. Значит, все правильно.

И, конечно же, ему надо не подумать, а посоветоваться. С кем? Ну, была только одна сущность, с которой Несущий Свет мог поговорить относительно сложившейся ситуации. Спросить о необходимости подобного шага. Черт возьми, даже приятно, что о твоей скромной персоне будут болтать на столь высоком уровне.

Мог ли Люцифер отказаться? Вероятность такого исхода была. Плюнуть на Город или уж скорее убить меня, прежде чем я успею взорвать бомбу. В этой (хотя справедливо уже сказать в «после той») жизни возможно все. Но боялся я не за себя. За Громушу, Слепого, Алису, Крыла, Психа (который теперь тоже не выберется), да черт возьми, даже за Бумажницу и того пацана в шортах. Я ладно, уже пожил свое.

Я видел подлинную красоту и настоящее уродство Города. Его истинных обитателей и временщиков, прячущихся в кварталах и выглядывающих через окна. Сражался со стаями адских гончих и зараженных крыс, бился против мятежных демонов и встал во главе их. А еще все это время я доводил Голос до белого каления, что тоже весьма забавно.

Наверное, многие не добиваются и половины всего этого за всю жизнь. Мне хватило пары месяцев. Чего еще желать? Становиться новым Наместником? Для чего? Меня никогда не тянуло к власти. К тому же, нет ничего хуже, чем быть одиноким властелином нового мира. Вряд ли найдется столько алкоголя, чтобы заглушить эту тоску.

План начал вызревать еще тогда, после Никиткиной битвы, когда ранили Слепого. Подсознательно я понимал, что старик не дойдет до конца. И даже подумывал о добровольном поглощении, как случилось с Психом. Но Слепой с Громушей сломали все планы.

И именно тогда пришло простое и ясное понимание – для чего все это. Мне не надо быть новым Голосом. Каждый должен быть на своем месте. Просто надо сделать так, чтобы жили они. Все они. И вон оно как все обернулось. Получилось. Ну, или почти получилось. Надо теперь еще немного подождать.

Однако чем больше проходило времени в этом безвременье, тем спокойнее на душе мне становилось. Если Они думают, если Они сомневаются, значит, шансов намного больше, чем могло казаться. Значит, все действительно не так уж и плохо. И может выгореть.

А когда глаза резануло от яркого света, я чуть заметно улыбнулся. Появление Его значило только один исход из сложившейся ситуации. И он мне невероятно нравился. В другом случае я бы ничего не почувствовал и не понял. Растворился здесь, чтобы оказаться в нижнем порядке, где мне самое место.

– Рад видеть тебя снова, Несущий Свет, – сказал я.

– Не могу ответить взаимностью, – усмехнулся он. – Но я решил, что будь по-твоему. Несколько душ приемлемая цена за сохранение равновесия.

– Ты должен сказать мне даже спасибо.

– Даже так? – удивился Люцифер. – Может ты даже скажешь почему?

– Я нашел слабое место в твоей системе. Я что-то вроде компьютерщика, взломавшего крутую программу. Теперь можешь изменить условия игры. Скажем, Оружие Культа способно представлять собой все, что угодно, кроме атомной бомбы и межконтинентальных баллистических ракет.

– Или то, что может убить только Голос и никого больше.

– Вариантов масса, – согласился я. – Ну так что, начнем?

– Можно. Я могу дать тебе пару минут, – сияние от Несущего Свет было спокойным, теплым, ярким. Я медленно тонул в нем, все больше расслабляясь. – Чтобы ты подготовился. Принял свои наркомовских сто грамм. Там, куда ты отправишься с выпивкой напряженно.

Я медленно вытащил пузатую бутылку, подаренную Матреной. Выбил пробку и вдохнул запах спиртного. Ноздри затрепетали от предвкушения, а рот наполнился слюной. Тело отреагировало однозначно. Уж слишком долго я вбивал в него эти условные рефлексы. Усмехнулся.

– А знаешь, Несущий Свет, и не хочется. Я всегда пил, чтобы заполнить в своей душе какой-то недостающий фрагмент. А именно сейчас мне ничего заполнять не надо. Именно сейчас я цельный.

Бутылка упала, звякнув о камни. Темно-коричневая жидкость побежала быстрым ручейком к моим ногам, словно искала защиты. Я же лишь улыбнулся.

– Твое дело, – спокойно сказал Несущий Свет. – Идем?

– Идем, – ответил я.

Последним звуком, который я услышал, стал хлопок в ладоши. А следом свет померк.

Глава 25

Белый ЛиАЗ-5293 с зеленой полоской на боку тронулся, но тут же остановился, заскрипев тормозными колодками. Передняя дверь с шумом распахнулась и в нее ввалился мужчина, бросив короткое: «Спасибо, отец».

Водитель автобуса, худой старик с толстыми окулярами на носу, к которому адресовались эти слова, лишь кивнул в ответ. После чего ЛиАЗ наконец-то поехал. А сам водитель сделал радио чуть погромче, не обращая никакого внимания на вошедшего. В его крохотном мирке с короткими рубиновыми занавесками над лобовухой, присобаченным махоньким вентилятором на торпеде и кожаной оплеткой руля того уже не существовало.

– Список погибших в результате бунта в колонии ИК-18 в поселке Сарца продолжает пополняться. На сегодняшний момент уже известно о пятидесяти четырех убитых заключенных и четырнадцати сотрудников ФСИН. Колония окружена, но сообщений о штурме не поступало. Как заявил губернатор Мордовской области…

Водитель скривился, словно попробовал что-то испорченное, хотя и выглядящее вполне неплохо, а после переключил радио, однако вновь попал на новости.

– Сотрудники прокуратуры дали первые комментарии по поводу пожара в Тобольском доме-интернате для подростков с психическими отклонениями. В результате следственных действий удалось выяснить, что пожар спровоцировал завуч заведения Долгополов Михаил Петрович, на которого накануне завели уголовное дело за растрату. По версии следствия, Долгополов предварительно закрыл все пожарные и запасные выходы, после чего облил бензином свой кабинет и игровую комнату, а затем совершил поджог. В результате пожара погибло сто тринадцать воспитанников, сам завуч, три воспитателя и сторож, сто пятьдесят шесть детей оказались в больнице. Сорок пять из них до сих пор находятся в тяжелом состоянии. Это самое крупное…

Старик снова переключил радио. На этот раз ему повезло. Он наткнулся на какую-то популярную песню, где мальчик сетовал, что девочка обещала любить его вечно, но вскоре не сдержала слово. Водитель облегченно выдохнул и поправил толстенные окуляры, сползающие с переносицы. Видимо, ему очень нравились истории, где девочки легко бросают слова на ветер, обманывая мальчиков, а последние потом страдают от этого и сочиняют подобные песни.

Между тем еле успевший на автобус пассажир медленно шел по полупустому салону. Шел неторопливо, разглядывая людей и словно что-то для себя отмечая. Как опытный ревизор, который не торопился рассказать о причине собственного появления.

Кондуктору, крепкой рослой женщине, он сразу не понравился. Голунцова Людмила даже оставила важное привычное занятие – лузганье семечек. Шелуху от которых, как человек воспитанный, а не быдло последнее, она складывала в прозрачный светло-розовый целлофановый пакет. И стала наблюдать за вошедшим.

Было в этом мужчине что-то опасное, хищное. Напоминал он Людмиле отощавшего голодного волка, который затесался в стаю бродячих собак. Видала Голунцова зэков, так уж жизнь-злодейка сложилась. И вот этот уж слишком походил на них.

Короткие, стриженные под ежик волосы заметно обелились сединой. Хотя его нельзя назвать старым. Уж всяко моложе ее Костика, который уже и пенсионер вовсе. Только поди ты проживи на пенсию, чтобы пусто было этим зажравшимся чиновникам.

А этот ничего, еще бодрячком. Правда, с виду так себе. Лицо грубое, будто наспех слепленное из застывающей глины, некрасивое. Этот крупный нос, стянутые в линию губы, но самое главное – глаза. Не было в них жизни, может быть когда-то она и плескалась, да кто-то вычерпал ее всю до дна. А человеку сказать забыли. Вот он и ходил, страдал, взглядом источая холодный отблеск стали.

Кондуктора немного смутила белая, с острыми шипами, роза, обернутая в прозрачный целлофан. Вот уж на кого, а на героя-любовника этот злодей явно не походил. Но между тем Людмила с уверенностью БелАЗа двинулась навстречу незнакомцу. Ей было все равно зэк ты или мент. Здесь ее территория, и все вошедшие подчиняются определенным правилам. Так было и будет всегда, исключений не существовало.

– Проезд оплачиваем, – громовым голосом приковала она вошедшего к месту.

Тон Людмилы не подразумевал никаких дискуссий и отстрочек. Здесь она была Зевсом и Тором, одновременно молнией и грозой. Поэтому у тебя оставалось лишь два варианта – подчиниться или… А нет, второго варианта не существовало.

Незнакомец улыбнулся. И неожиданно стал не таким неприятным. Будто всю нечеловечность у него выключили по щелчку пальцев. Людмила даже на мгновение растерялась подобному хамелеонизму.

Короткостриженный потянулся к внутреннему карману кожанной куртки и выудил старенькое портмоне с затертыми углами. Вот только вместе с этим выпала и другая занятная вещичка – еще не распечатанная чекушка какого-то дешевого коньяка. Такие обычно продаются в ценовой категории в ста рублей, иногда даже дешевле. А название подобных напитков лучше не запоминать. Только если для окулиста, на заданный вопрос: «При каких обстоятельствах потеряли зрение?».

Бутылка глухо упала на пол, привлекая внимания остальных пассажиров, но при этом не разбилась. Незнакомец довольно ловко подобрал ее, сунув обратно и виновато протянул Людмиле сотенную купюру. Даже шея у него покраснела, словно он стеснялся собственного внезапного разоблачения. Или не хотел, чтобы об этом знали все. Значит, не такой уж и пропащий.

Кондуктор даже на мгновение испытала к нему нечто вроде симпатии. Голунцова была русской женщиной, потому всегда питала слабость к сирым и убогим, часто жалея того, кого и не надо было бы вроде жалеть. И напротив, ругая тех, кому имелась нужда выплакаться.

Ко всему прочему, опять же, по личному опыту Людмила знала, что настоящие алкоголики ничего не стесняются. И наружу вывернутся ради пятидесяти грамм. А если трубы горят, то и чего плохого жди.

Кондуктор отдала билет и сдачу, после чего, как женщина опытная, предупредила.

– В автобусе спиртные напитки распивать нельзя.

– Я один не буду, – картинно прижал руку к сердцу, а точнее к тому месту, где была бутылка, пассажир. – Только если в компании прекрасной дамы.

Людмила хмыкнула и вернулась на свое место, усиленное дополнительной подушкой под задницу и переставленным мужем креслом со списанного автобуса. Самым удобным, какое он только смог найти. А после продолжила тихонько лузгать семечки, впрочем не сводя взгляда с пассажира. Тот разместился совсем рядом, через сиденье от нее. К тому же, в вечерний час воскресенья делать все равно было нечего. Вон даже пассажиров, включая этого «опасного», всего трое.

На станции сел худой пацан с длинной челкой. Людмиле он тоже не понравился. Пусть и симпатичный на лицо, застенчивый, как девка, но будто собран из одних костей. Да и штаны у него – тьфу, срам один. В облипку, мало того, что на костлявых бедрах болтаются, так еще короткие, даже щиколотки не прикрывают. А на черной, едва достающей до жопы, куртке из кожзама белой краской крылья голубиные нарисованы. И надпись длинная не по-русски. Ну какой мужик такое в здравом уме наденет? Понятное дело, из этих самых. Правильно по телевизору все говорили, развращают, прости Господи, меньшинства молодежь. Взять бы их всех да по этим карамельным жопам ремнем пройтись до кровавых полос.

Второй зашел на Доме Культуры. Конечно, тот сейчас переименовали в Дворец Культуры «Россия», однако местные называли остановку по-старинке. Так вот и этот молодой человек Людмиле Николаевне не понравился. Хотя намного меньше, чем остальные. Что незнакомец мог считать своей маленькой победой.

Одет он был небрежно, но вместе с тем в самую обыкновенную, нормальную одежду. Рубашка навыпуск, потертые джинсы, стоптанные кроссовки. Разве что лицо сильно помятое, синяки под глазами. Явно с почками проблема, Людмила об этом много могла рассказать, у нее тетка покойная такой же бедой маялась. Правда, умерла совершенно от другого. Пусть земля ей будет пухом.

И еще прическа. Точнее вихры, торчащие в разные стороны. Этого Людмила не одобряла. Разве трудно перед выходом гребешком по голове пройти? Уж ее Костя, на что у того под старость волос редкий стал, все равно каждое утро перед зеркалом с расческой стоит.

Больше всего в косматом кондуктора заинтересовал сверток. Да и не сверток вовсе, а газета, в которую тот был завернут. Зацепилась она глазом за статью, что президент присвоил посмертно звание Героя России Честнову Николаю Симеоновичу, погибшему при ликвидации террористов вместе со своим взводом. И фотография, с которой на нее смотрел красивый мужчина около сорока с мужественным лицом, короткой стрижкой и голубыми глазами. Десантник. Мечта любой женщины.

Кондуктор его из-за голубых глаз и отчества запомнила. По телевизору даже «Пускай скажут» о нем показывали. Правда, Люда уже на самый конец попала, поэтому толком ничего и не поняла. Совершил какой-то геройский подвиг, ценой жизни выполнил задание. Только какое и что – осталось непонятно. Вот и думала она, что сейчас почитает у этого вихрастого.

Однако лохматый к вниманию кондуктора оказался не готов. Сверток газетный ближе к себе прижал, будто Людмила на него покушалась. Кондуктор даже в сердцах спросила, дескать, что он там везет. Не бомбу ли? У нее не забалуешь, она могла и взашей подвыпившую компанию из автобуса вывести и хулигана любого утихомирить. Такая жизнь у нее прежде была, что теперь уже и не боялась она ничего.

Оказалось, что железка какая-то компьютерная. Лохматый даже развернул, показал. А после опять газетой все скомкал, только теперь уже и не прочитаешь ничего, не разберешь. Кондуктор решила, что потом сама по телефону посмотрит в новостях, что там за Николай Симеонович. Не зря же ее Вика-вертихвостка со сто третьего-маршрута учила и погоду смотреть, и новости читать.

В общем, самая обычная публика для воскресенья. Зэк, голубой и чудик. Все-таки под боком от Москвы, потому и люди разные. Ничем уже не удивишь.

У Людмилы в жизни все было четко. Потому и ярлыки на людей она вешала, стоило на человека один раз взглянуть. Второго шанса никому не выпадало.