Империя наций. Этнографическое знание и формирование Советского Союза

Распоряжение НКВД о паспортах от апреля 1938 года ограничивало возможность национальной самоидентификации и облегчало действия против диаспорных национальностей. Эксплицитно ставилась цель разоблачить тех представителей «подозрительных» национальностей, которые, по утверждению НКВД, «скрывали» свою истинную идентичность. Система внутренних паспортов была введена в конце 1932 года и стала еще одним слоем сложной административно-территориальной структуры Советского Союза[1031]. СССР делился на зоны трех типов: «режимные зоны» (районы особой геополитической или экономической важности, включая полосу шириной 100 километров вдоль европейских и дальневосточных границ СССР), «нережимные» (сельские районы и небольшие области) и экстра-административные зоны (например, исправительные лагеря)[1032]. Все лица старше шестнадцати лет, работавшие или жившие в режимной зоне, должны были получить внутренний паспорт с указанием их имени, адреса, рода занятий и национальности. Согласно первоначальной (1932 года) инструкции к паспорту, национальность каждого получателя этого документа следовало записывать согласно его самоидентификации, но распоряжение 1938 года требовало, чтобы национальность каждого получателя паспорта соответствовала национальности его родителей. Это распоряжение затрагивало все режимные зоны и было введено вопреки тому, что 2-я Всесоюзная перепись провозгласила национальную самоидентификацию неотъемлемым правом советского человека.

В данной главе рассматривается конфликт между переписью и паспортом – двумя культурными технологиями управления, игравшими ключевую роль в создании новой дефинитивной сетки национальностей в 1930‐х годах. Перепись и паспорт опирались на разные институциональные фундаменты, служили разным целям и задействовали разные технологии сбора информации о населении. НКВД (аппарат секретной полиции) применял паспорт для «разоблачения» и слежки за представителями диаспорных национальностей и другими «нежелательными элементами». В то же время партийные и государственные учреждения с помощью переписи следили за самоидентификацией советского населения и публично подчеркивали разницу между нацистской идеей «расы» и советской идеей «нации». Советские руководители не видели первоочередной необходимости в том, чтобы сглаживать различия между паспортом и переписью, и признавали, что и паспорт, и перепись выполняют важные функции. Но в конце 1930‐х годов, в разгар Большого террора, сами советские этнографы и статистики забеспокоились, как бы им не разойтись во мнениях с НКВД[1033]. Образовалась петля обратной связи между террором и этнографическим знанием, и в конце концов этнографы стали давать научное обоснование практиковавшемуся в НКВД внеправовому делению национальностей на советские и диаспорные.

УСКОРЕНИЕ ХОДА ПОДДЕРЖИВАЕМОГО ГОСУДАРСТВОМ РАЗВИТИЯ

2‐я Всесоюзная перепись 1937 года – первая перепись, проведенная «при социализме», – должна была стать весьма значительным событием: свидетельством успехов революции и недвусмысленным ответом идеологическому вызову со стороны нацистов. Подготовка к переписи началась всерьез в 1934 году и напоминала подготовку к переписи 1926 года. Олимпий Квиткин, руководивший Комиссией по проведению Всесоюзной переписи населения 1926 года, возглавлял новое Бюро переписи населения ЦУНХУ и информировал о его работе Центральный комитет партии, Совет народных комиссаров и ЦИК (после 1937 года – Верховный Совет)[1034]. Вячеслав Молотов и Сталин задавали общее направление и подписывали планы, но лично прениями не руководили. Такое их участие не мешало статистикам и этнографам энергично спорить о формулировках в переписных документах – например, в новом списке национальностей СССР.

Еще до сталинской эпохальной речи 1936 года советские эксперты понимали: перепись 1937 года должна показать, что революция подтолкнула этноисторическое развитие населения. Поэтому много внимания уделялось тому, чтобы новый список национальностей учел позитивные «сдвиги» в области формирования и консолидации национальностей «за время после переписи 1926 года»[1035]. С 1934 года два разных учреждения работали над двумя отдельными проектами. Первому – новому Научно-исследовательскому институту национальностей, или НИИН (под руководством бывшего чиновника Наркомнаца Семёна Диманштейна), – поручили составить список «развитых народностей»[1036]. НИИН взял отправным пунктом список народностей переписи 1926 года и первым делом исключил все племенные, родовые и региональные названия (как доказывали эксперты, их и не надо было включать с самого начала), а затем – названия всех «мелких народностей», которые за прошедшие десять лет сплавились в «более крупные народности»[1037]. Второе учреждение – Институт антропологии и этнографии – разрабатывало список национальностей на основе «национальной (а не этнической) принадлежности» и с учетом слияния народностей в национальности[1038]. Руководил ИАЭ теперь Ян Кошкин, а в число сотрудников института входили и некоторые бывшие этнографы КИПС, например Дмитрий Зеленин и Иван Зарубин[1039].

К концу 1935 года НИИН включил в свой список 121 народность, а ИАЭ в свой – 113 национальностей. Два списка в значительной мере пересекались – около 90 названий входили в оба. Как оказалось, идея «развитой народности» Института национальностей была более или менее эквивалентна идее «национальности» ИАЭ[1040]. Например, НИИН определил теленгитов как подгруппу ойротской народности, а ИАЭ – как часть ойротской национальности. Оба учреждения считали ойротов идеальным примером советского национального строительства, отмечая, что менее чем за десять лет около десяти западносибирских народностей и племен консолидировались в ойротский народ[1041].

Различались два этих списка всего сильнее там, где речь шла о народах, «только начавших» процесс национальной консолидации. Как в НИИН, так и в ИАЭ считали национальности этноисторическими группами, оформившимися в процессе этногенеза, и пытались определить, какие роды, племена и народности в какие народности или национальности развились либо слились. Оба института соглашались, что «трудно прийти к определенному решению», как будет дальше разворачиваться процесс формирования наций[1042]. Но оба строили прогнозы – и на основе разных критериев. В Институте национальностей, опираясь на работы этнографа и лингвиста Николая Марра, полагали, что в будущем слияние родов, племен и народностей будет происходить на основе «близости языков». А в ИАЭ, ссылаясь на собственные полевые исследования, предлагали более многомерный подход: будущее развитие населения предсказывали на основе сочетания этнических, лингвистических, культурных и исторических данных[1043].

Эти подходы, которые базировались на разном понимании процесса этногенеза, заставили НИИН и ИАЭ по-разному решать вопрос о том, какие народы обладают правами национальностей. На Кавказе НИИН перечислил мингрелов, лазов, сванов и грузин как отдельные народности – на том основании, что эти четыре народа говорят на разных языках и потому со временем будут различаться все сильнее. Но аджарцев он объединил с грузинами, объяснив, что аджарцы говорят по-грузински, а древние религиозные различия между аджарцами (мусульманами) и прочими грузинами (христианами) потеряли значение[1044]. ИАЭ, со своей стороны, объединил с грузинами мингрелов и сванов – на базе их культурного сходства и исторических связей. Аджарцам же и лазам он дал статус отдельных национальностей, поскольку те и другие имели свои национальные территории: аджарцы – свою АССР внутри Грузинской ССР, а лазы – свой национальный очаг за пределами Советского Союза[1045].

По сходным причинам НИИН и ИАЭ пришли к разным выводам о народах Таджикской ССР, и в частности о шугнанцах, ваханцах, ишкашимцах (живших в Горно-Бадахшанской автономной области Таджикской ССР), ягнобцах и язгулёмцах (живших близ рек Ягноб и Язгулём)[1046]. НИИН на основании лингвистических данных определил ваханцев, ишкашимцев и язгулёмцев как подгруппы шугнанской народности, а ягнобцев – как подгруппу таджикской народности[1047]. ИАЭ на основе исторических и культурных данных отнес ягнобцев и язгулёмцев к таджикской национальности, а шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев – к памирской; в ИАЭ считали памирцев новой национальностью, сложившейся в результате «взаимной культурной ассимиляции» жителей Горного Бадахшана[1048].

НИИН и ИАЭ расходились также в вопросе, какие диаспорные национальности включать в список. Вопрос о диаспорных национальностях вышел на первый план, потому что советские руководители решили, что во 2‐й Всесоюзной переписи (в отличие от переписи 1926 года) будет регистрироваться национальность всех жителей Советского Союза, в том числе иностранцев. Было точно известно, что перепись охватит те «иностранные» национальности, у которых есть свои национальные республики или области на советской территории (например, немцев) либо свои национальные советы или колхозы в советской деревне (например, поляков и греков). Но возникли споры, включать ли в список «англичан, мадьяр» и т. п. – такие народы, которые не жили компактно, а были рассеяны по советским городам, и «даже в довольно значительном количестве»[1049]. НИИН включил эти народы в список, а ИАЭ нет.

Вопрос, какие народы включать в список, был не только академическим. Эксперты из обоих институтов понимали, что список будет служить официальным «меню» для выбора в ходе переписи, и большинство считало, что его будут применять не только для переписи. Но некоторые эксперты выражали опасения, что исключение какой-либо группы из списка национальностей повлечет лишение ее национальных прав, а другие настаивали, что исключить группу из списка не значит отрицать ее «права на существование»[1050]. Кажется, как минимум большинство этнографов понимало, учитывая прецедент переписи 1926 года, что если исключить группу из списка национальностей, то будет почти невозможно систематизировать данные, необходимые для отстаивания ее прав на земли, школы и другие ресурсы.

К началу 1936 года НИИН и ИАЭ еще не преодолели своих разногласий. Совет Национальностей признал, что эти институты зашли в тупик, создал подкомиссию из представителей обоих институтов, Бюро переписи и нескольких других учреждений и поручил ей к лету составить окончательный список[1051].

САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ НА ФОНЕ НАЦИЗМА

К 1936 году нацистская машина пропаганды работала на полную мощность. Немецкие антропологи провозглашали свои открытия: якобы народы СССР принадлежат к низшим расам и обречены на вырождение. На этом фоне советский режим испытывал еще более настоятельную необходимость продемонстрировать миру успехи прогресса при советской власти. До этого момента Бюро переписи еще не решило, какой термин использовать в переписной анкете: в одних проектах фигурировал термин «народность», в других – «национальность», в третьих – «народность/национальность»[1052]. Но в 1936 году Бюро переписи решило использовать во всех переписных документах термин «национальность», объявив, что он означает более высокий уровень этноисторического развития и потому больше подходит для советского населения[1053].

После решения этого вопроса темой дискуссий стал другой важнейший предмет: как определить национальность индивида. Со времен переписи 1926 года нормой в Советском Союзе была национальная самоидентификация. С 1928 года в большинстве официальных документов – свидетельствах о рождении, браке и т. д. – имелся пункт о национальности, к которой «причислял» себя получатель документа[1054]. В 1936 году, когда нацистский контрпример расовой категоризации принял угрожающие масштабы, Бюро переписи сослалось на прецедент 1926 года и объявило, что в ходе 2‐й Всесоюзной переписи национальность будет записываться на основе самоидентификации. Счетчик должен был «записывать национальность так, как говорит опрашиваемый»; «категорически воспрещалось» вмешиваться, кроме случаев, когда «опрашиваемый, не поняв вопроса, вместо национальности называет что другое, религию (например, „мусульманин“), прежнее сословие (например, „инородец“), место рождения (например, „сибиряк“)»[1055]. В смешанных семьях родители должны были сообща решить, какую национальность записать своим детям[1056].

Принцип национальной самоидентификации также повлиял на переписные вопросы о родном языке и религии. Для регистрации родного языка счетчик должен был «записывать название языка, который сам опрашиваемый считает своим родным языком». Инструкции напоминали счетчику, что родной язык необязательно совпадает с национальностью[1057]. Вопрос о религии – первый такой вопрос в советских переписях – предполагал ответ о «теперешних отношениях опрашиваемого к религии, а не [о] формальной принадлежности к какому-либо вероисповеданию в прошлом» и не об отношении к религии до революции. Вначале счетчик должен был спросить респондента, верующим ли тот себя считает или неверующим. Затем, записав ответ, счетчик должен был удостовериться, причисляет ли себя «верующий» к какому-либо «определенному вероисповеданию» и если да, то к какому[1058].

Некоторые советские чиновники выражали тревогу по поводу того, что доверие Бюро переписи к самоидентификации приведет к ложным результатам: какие-то респонденты не поймут вопроса, а какие-то попытаются «скрыть» свою «истинную» идентичность и веру. Например, чиновники из Казахской АССР утверждали, что будет трудно установить национальность многочисленных казахов, живших за пределами республики, если вопрос будет основываться на самоидентификации. Согласно этим чиновникам, казахи в русских регионах, желая помочь администраторам и счетчикам, часто называли себя «киргизами», как «официально» назывались казахи до 1925 года. В то же время казахи из других среднеазиатских республик часто пытались «скрыть свою национальность» и «выдать себя» за представителей господствующей (титульной) национальности – за «киргиз[ов], узбеков, туркмен, каракалпаков, башкир, татар и проч.»[1059]. Казахские чиновники, опасаясь, что перепись покажет падение численности казахов и советские руководители обвинят в этом правительство Казахской АССР, требовали, чтобы Бюро переписи предприняло специальные меры для гарантированной регистрации всех казахов в качестве казахов[1060].

Бюро переписи не предприняло специальных мер по казахскому вопросу как таковому, сославшись на то, что казахи могли стать, например, узбеками или киргизами в результате культурных контактов и этнического смешения. Держаться этой позиции было важно с точки зрения идеологии. Но Бюро переписи при помощи этнографов ИАЭ подготовило дополнительные вопросы и инструкции, чтобы помочь счетчикам определить национальность народов, которые по-прежнему идентифицировали себя по племенам, родам, регионам или вероисповеданиям. Эти материалы следовало использовать, если национальное самосознание респондента окажется еще не развитым. Основное внимание в них уделялось языку, происхождению и родовой принадлежности. Таким образом, сохранялся конфликт между самосознанием и «объективными факторами»: национальность респондентов с «достаточно развитым» национальным самосознанием определялась на основе самоидентификации, а национальность тех, кто не имел национального самосознания, – на основе других критериев. Конечно, национальная самоидентификация была ограничена еще до того, как счетчики вышли в поле: Бюро переписи признавало национальностями только народы, включенные в официальный список.

СПИСОК 1937 ГОДА

Пока Бюро переписи заканчивало работу над переписной анкетой, подкомиссия по переписи завершала составление нового списка национальностей СССР. Окончательная редакция была послана в Совет Национальностей в июне 1936 года. В этой редакции использовался термин «национальность»; их перечислялось 106 – резкое различие со списком 1926 года, который включал 172 народности[1061]. В некоторых случаях подкомиссия учла рекомендации ИАЭ или Института национальностей, а в некоторых – проигнорировала и те и другие. Например, при категоризации народов Кавказа подкомиссия объединила мингрелов, сванов и лазов с грузинами на основе их этноисторических связей, но обособила аджарцев. При категоризации народов Таджикистана она объединила ягнобцев, язгулёмцев, шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев с таджиками – на том основании, что рост таджикской культуры в этом регионе делает неизбежной их «таджикизацию»[1062].

В целом Совет Национальностей остался доволен работой подкомиссии, отметив с удовлетворением: «Ваша комиссия, очевидно, шла не по линии искусственного дробления [народов] (как это имело место до сих пор [т. е. в списке для переписи 1926 года])»[1063]. Однако Совет Национальностей отметил, что в некоторых случаях подкомиссия зашла слишком далеко в противоположном направлении: не зная, какие «иностранные» народы включить в список, она объединила друг с другом этнографически схожие народы. Совет Национальностей сделал подкомиссии выговор за игнорирование сталинского определения нации от 1913 года. Чиновники объяснили, что, следуя этому определению, невозможно соединить голландцев с немцами или румын с молдаванами – а именно так подкомиссия и сделала. Чиновники утверждали, что голландцы и немцы могут быть родственны с точки зрения лингвистики или этнографии, но каждый из этих народов обладает необходимыми признаками нации: общностью истории, территории, языка, экономики, культуры и образа мыслей. Румыны и молдаване имеют общее происхождение, но развивались под властью разных государств, и ныне их различия важнее, чем сходства. Столь же слабым, с точки зрения Совета Национальностей, было решение подкомиссии объединить японцев с корейцами. Языки этих народов родственны (и Корея оккупирована Японией), но каждый из них соответствует определению отдельной нации[1064].

Этнографы учли эту критику и через месяц представили Совету Национальностей исправленный список из 107 национальностей[1065]. Румыны, молдаване, корейцы, немцы и японцы вошли в этот список по отдельности. Голландцы, а также словаки и еще около 40 народов были сведены в группу «Прочие» (номер 108 в списке) – на том основании, что их численность в СССР слишком мала для предоставления им особого статуса[1066]. В августе 1936 года Совет Национальностей одобрил исправленный список и передал его советским руководителям. В списке указывалось, какие народности в какие национальности слились. Он должен был послужить важным инструментом для статистиков, подводящих итоги переписи: в случаях, когда респонденты укажут в анкете свою народность, статистики впоследствии смогут посчитать их как представителей национальности, к которой эта народность принадлежит.

Казалось, все решено. Но через несколько месяцев в речи о новой советской конституции на VIII Всесоюзном съезде Советов Сталин заявил: «В Советский Союз входят, как известно, около 60 наций, национальных групп и народностей»[1067]. Шестьдесят! Откуда взялось это новое число? Новая конституция признавала РСФСР плюс 50 официальных этнотерриториальных единиц[1068]. Список национальностей, только что одобренный Бюро переписи, включал главные (титульные) национальности этих территорий, а также 20 «иностранных» национальностей и около 30 народов, не имевших своих национально-территориальных единиц, как, например, ижорцы.

В той же речи Сталин объявил, что Советский Союз завершил переход к социализму. Из-за этой декларации все кинулись вскоре доказывать, что «отсталые» народности завершили процесс консолидации в развитые нации. Бюро переписи – еще не оценившее всей важности упомянутой речи – не торопилось сокращать список национальностей для переписи 1937 года. (Фактически в окончательную редакцию списка вошло 109 национальностей из‐за того, что в последний момент в него решили включить караимов и мишарей[1069].) Бюро переписи не озаботилось сталинской речью и тогда, когда готовило более короткий список «главных» национальностей СССР для дальнейших статистических подсчетов. В окончательную редакцию этого списка вошло 88 народов[1070].

ЭТНОГРАФЫ И СТАТИСТИКИ ВО ВРЕМЯ ТЕРРОРА

2‐я Всесоюзная перепись проводилась в январе 1937 года – в том же месяце, что и второй московский показательный процесс, окончившийся публичным осуждением и казнью ряда видных большевиков, ложно обвиненных в работе на нацистов и японцев с целью подрыва советского режима. Через несколько месяцев, когда появились итоги переписи, та же судьба постигла нескольких ведущих сотрудников Бюро переписи. Гораздо меньший, чем ожидалось, рост советского населения в целом, а также резкое падение численности отдельных национальностей (например, казахов и украинцев) – вот что показала перепись. Эти результаты отражали значительные потери населения из‐за насильственной коллективизации, принудительных миграций и террора. Но советские руководители не собирались признавать, что их политика повлекла эти гигантские человеческие жертвы. Кроме того, Сталин предсказал, что перепись покажет значительный рост советского населения. Противоречить Сталину было невозможно, поэтому советские руководители объявили перепись «дефективной» и запретили публиковать ее данные[1071]. НКВД арестовал и казнил за участие в проведении переписи ряд видных статистиков, в том числе Квиткина, как «врагов народа» и «пособников фашизма»[1072]. Подразумевалось, что Бюро переписи саботировало перепись, чтобы дискредитировать Сталина и унизить Советский Союз перед его врагами за рубежом.

Между тем в 1937 году по всему Советскому Союзу разворачивалась массовая кампания террора. Сотни тысяч советских граждан были арестованы (также по сфабрикованным обвинениям) и отправлены в лагеря либо схвачены и депортированы в спецпоселения. Сотни научных и культурных учреждений были закрыты или реорганизованы. Атака на этнографов началась весной 1937 года. ИАЭ подвергся расследованию «антисоветской деятельности», в частности за его роль в переписи; Кошкин, Николай Маторин и еще несколько этнографов были уволены, арестованы и расстреляны как «враги народа»[1073]. Большинство этих этнографов были лояльны режиму и сами участвовали в прежних кампаниях по искоренению «врагов» – например, документируя существование «кулаков» в советской деревне и тем самым подводя научную основу под «раскулачивание». Во главе ИАЭ встали Василий Струве и Саул Абрамзон, имевшие (как и Кошкин с Маториным) опыт полевой работы и обученные историческому материализму, но не участвовавшие в переписи 1937 года. Расследование дел этнографов затронуло и другие учреждения. Тем летом партийная комиссия обвинила ученых из Государственного этнографического музея во «вредительстве», которое выразилось в «вульгарном изображении социалистического строительства». Вскоре музей закрылся, а его руководители были арестованы; открылся он через несколько месяцев, возглавляемый новыми руководителями, одним из которых был Леонид Потапов[1074].

Именно в этом контексте советский режим потребовал, чтобы новая перепись населения исправила «ошибки» прежней. Бюро переписи собралось вновь – уже в ином составе статистиков – и начало обсуждать проведение новой переписи, намеченной на январь 1939 года[1075]. Животрепещущим вопросом в повестке Бюро было составление нового, сильно сокращенного списка национальностей. Бюро переписи и Совет Национальностей опять обратились за помощью в ИАЭ[1076]. Ряд ведущих этнографов ИАЭ, переживших чистку 1937 года, в том числе Зарубин и Зеленин, сыграли важную роль на этом новом этапе обсуждения переписи[1077]. ИАЭ использовал список национальностей, составленный для переписи 1937 года, как первоначальный рабочий черновик.

Обсуждение списка национальностей в ИАЭ служит ярким примером влияния Сталина на производство знания в конце 1930‐х годов. Сталин не диктовал, какие конкретно народы должны или не должны войти в список национальностей. (Если бы он это делал, наверное, экспертам было бы проще.) Составителям списка приходилось учитывать – или как-то обходить – ноябрьскую 1936 года декларацию Сталина, что в Советский Союз входят «около 60 наций, национальных групп и народностей»; число 60 и фраза «нации, национальные группы и народности» стали ключевыми критериями в дискуссии о новом списке. Этнографы быстро справились с адаптацией сталинской фразеологии, объявив, что понятие «национальность», выбранное для списка 1937 года, фактически включает в себя «нации, национальные группы и народности»[1078]. После переименования списка этнографы столкнулись с непосильной задачей сокращения числа национальностей со 109 до 60.

ИАЭ оказался в скользком положении. От этнографов настоятельно требовалось ссылаться на работы Сталина и объяснять свои выводы в терминах официальной линии. Но в то же время они имели достаточную свободу рук, чтобы выносить решения о населении, – и это само по себе устрашало, поскольку «неверное» решение могло стоить им жизни. Кроме того, этнографы яснее, чем когда-либо, понимали, что их список будет иметь реальные последствия для населения: после исключения той или иной группы из списка ее, весьма вероятно, лишат национальных прав и закроют ее национальные учреждения.

В мае 1938 года новый заместитель начальника Бюро переписи Владимир Старовский приехал в Ленинград проверить, как продвигается работа ИАЭ. Старовский похвалил решение этнографов принять сталинскую номенклатуру, однако выразил серьезную озабоченность длиной списка, который все еще насчитывал больше 100 народов[1079]. В ответ этнограф ИАЭ Николай Яковлев предложил единственно возможное решение: разбить список на два раздела. В первый входили бы только «нации, народности и национальные группы, имеющие национально-государственное оформление». Во второй – те национальные и этнографические группы, которые не имели своих собственных территориальных единиц, но представляли интерес «с политической и научной точки зрения». Лишь первый раздел служил бы официальным списком национальностей СССР. Коллеги Яковлева приняли это предложение, позволившее дать властям более короткий список, но сохранить длинный для последующих ссылок[1080].

УРЕЗАНИЕ СПИСКА

Этнографы ИАЭ приступили в работе, держа на языке фразу «нации, национальные группы и народности», а в уме число 60. После встречи в мае 1938 года ИАЭ сформировал четыре бригады из своих этнографов и из лингвистов Института языка и мышления. Этим бригадам поручили подготовить региональные списки национальностей, которые затем предполагалось свести в общий список. Вскоре каждая бригада погрузилась в горячие споры о статусе конкретных народов, зачастую вновь поднимая старые вопросы[1081].

Страшась впасть в «буржуазно-националистический» грех «разделения» национальностей на «нежизнеспособные» подгруппы, все бригады пересматривали отношения между «этнически близкородственными» народами. Европейская бригада Зеленина рекомендовала объединить коми-пермяков с коми, хотя у коми-пермяков был собственный национальный округ и этнографы уже более десяти лет настаивали, что коми-пермяки – отдельный народ[1082]. Кавказская бригада Николая Яковлева, с другой стороны, признавала, что «в этнографическом отношении» аджарцы являются частью грузин, и тем не менее утверждала, что Бюро переписи должно отвести им отдельную графу – «как коренному населению Аджарской республики»[1083].

Другой остродискуссионной темой был вопрос о диаспорных национальностях. Европейская бригада Зеленина перечислила 19 европейских диаспорных национальностей (включая немцев, итальянцев, поляков, финнов и чехословаков), которым, по ее мнению, требовалось выделить графы в основном списке как «национальным группам»[1084]. Среднеазиатская бригада Сергея Малова составила меньший список неевропейских диаспорных национальностей, но дала научное обоснование для каждой. Предлагая включить арабов в основной список, она настаивала, что режим может продемонстрировать «культурное и хозяйственное развитие арабов» в советских условиях (в «арабских сельсоветах и арабских колхозах») по контрасту с «положением арабского населения за рубежом». Обосновывая включение шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев в основной список – вопреки решению 1937 года объединить их с таджиками, – бригада отметила, что каждый из этих народов имеет собственный язык, культуру, «определенную территорию» и диаспору в Афганистане[1085]. Но в некоторых случаях бригады предлагали затушевать трансграничные связи. Например, бригада Малова выступала за присоединение сарт-калмыков к киргизской национальности, рассчитывая ослабить связи между сарт-калмыками в Киргизской ССР и калмыцкими повстанцами в Китайском Туркестане. Бригада подвела этнографическое обоснование под эту рекомендацию, отметив, что сарт-калмыки, а именно их «молодое поколение», по сути «почти полностью ассимилировались с окружающим киргизским населением»[1086].

Все четыре бригады снабдили свои списки подробными рекомендациями о том, как установить национальность народов, лишенных национального самосознания. Сибирско-дальневосточная бригада Михаила Сергеева настаивала, что ханты, манси, кеты и селькупы являются отдельными народностями, хотя все они называют себя «остяками». Бригада предложила счетчикам спрашивать у самоидентифицированных «остяков», как будет на их языке «олень», «нож» и «дом», и составила для счетчиков таблицу этих слов на разных языках[1087]. Бригада Зеленина предсказывала аналогичные затруднения при регистрации эвремейсов и ижорцев, которые часто называли себя финнами. Бригада подчеркивала, что важно отделить эти коренные группы от настоящих финнов-суоми (которые были диаспорной группой), и рекомендовала счетчикам спрашивать самоидентифицированных финнов о месте их рождения. Тех, кто родился в Финляндии, следовало регистрировать как финнов (суоми), а остальных – «под наименованием народностей», т. е. как эвремейсов или ижорцев[1088].

В конце июня 1938 года четыре бригады представили в ИАЭ свои проекты списков национальностей. Из них ИАЭ составил общий список из 31 нации, 28 народностей, 31 национальной группы и 30 этнографических групп. Затем ИАЭ переслал этот список в Бюро переписи и в Президиум Академии наук в Москве[1089]. В объяснительных приложениях нации определялись как «народы, составляющие основное население союзных и автономных республик», а народности – как «народы, составляющие основное население автономных областей и национальных округов, а также некоторые народы, имеющие в большинстве случаев значительную численность и живущие компактно в определенных районах, а также имеющие свою письменность». «Национальные группы» определялись как нации или национальности, которые «в основной своей массе живут за пределами СССР, а в СССР составляют национальные меньшинства, вкрапленные в инонациональные компактные большинства». Далее в примечаниях объяснялось, что «этнографические группы» зачастую являются «остатками» племен и других народов, еще не слившихся в национальности или нации; согласно примечаниям, ИАЭ пересматривал список этнографических групп, имея в виду сократить его[1090].

Следуя рекомендациям бригад, ИАЭ отнес арабов к национальным группам, а шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев перечислил как отдельные народности. Но в некоторых случаях он проигнорировал рекомендации бригад – например, включил в список сарт-калмыков как отдельную этнографическую группу[1091]. Кроме того, ИАЭ добавил список вопросов, которые считал пока не решенными. Например: являются ли аджарцы частью грузин или отдельной нацией? Являются ли коми-пермяки частью коми или отдельной народностью? Следует ли относить немцев, имеющих в СССР свою собственную АССР Немцев Поволжья, к нациям или к национальным группам? Считать ли евреев, которые в 1934 году получили на советском Дальнем Востоке свою автономную национальную область (с центром в Биробиджане), народностью или национальной группой?[1092] Эти вопросы обсуждались и на высоком уровне. Аджарский вопрос резко прокомментировали грузинские лидеры Лаврентий Берия и Валериан Бакрадзе, которые настаивали, что отделение аджарцев от грузин «в корне противоречит Сталинскому определению понятия нации», поскольку «аджарцев объединяет с грузинской нацией общность языка, территории, экономической жизни и культуры»[1093].

Общее число наций и народностей теперь насчитывало 59 и почти соответствовало сталинским 60, но рубрика «Нации, национальные группы и народности» все еще включала 90 народов. На обсуждении списка в ходе совещания Президиума Академии наук группа этнографов из Московского государственного университета объявила, что это явно неправильно. Московские этнографы заметили, что Сталин «в историческом докладе о Конституции СССР» насчитал в Советском Союзе все-таки 60, а не 90 «наций, национальных групп и народностей». Стараясь помочь, эти этнографы предположили, что ИАЭ смешал «национальные группы» с «национальными меньшинствами» и что все «национальные меньшинства» (румыны, японцы, литовцы и еще более двух дюжин других народов) должны быть исключены из основного списка[1094]. ИАЭ вернулся к работе и в конце июля представил Президиуму Академии наук пересмотренную редакцию списка из 59 «наций, национальных групп и народностей» СССР, а также отдельные списки из 28 национальных меньшинств и 39 этнографических групп[1095].

Чтобы получить нужный результат, этнографы подправили терминологию. Согласно объяснительным примечаниям к новому списку, «нации» – это народы, обладающие всеми признаками, перечисленными Сталиным в статье 1913 года. «Национальные группы и народности» – это народы, которые обладают большинством этих признаков, но на данном этапе «исторического развития» «не успели еще консолидироваться» в нации. «Национальные меньшинства» – это народы, имеющие свои национальные территории за пределами Советского Союза, а в Советском Союзе живущие (компактно или дисперсно) в одной либо нескольких республиках, областях или округах, «не образуя нигде в них основного населения». «Этнографические группы» – это малые народы, живущие компактно в Советском Союзе и, в отличие от национальных меньшинств, не имеющие своих государств за пределами СССР[1096]. Самое важное изменение состояло в том, что «национальные группы» и «национальные меньшинства» перестали быть синонимами. «Национальные группы», как и народности, были народами, которые могли развиться в советские нации. «Национальные меньшинства», напротив, были диаспорами иностранных наций, чья лояльность принадлежала каким-то другим государствам.

При пересмотре списка произошли важные изменения. Многие народности (в том числе ижорцы и вепсы) оказались переведены в разряд этнографических групп. Другие были слиты в нации; так, шугнанцев, ваханцев и ишкашимцев вновь соединили с таджиками. В то же время ряд этнографических групп (в том числе сарт-калмыки) были объединены с другими этнографическими группами или народностями. В пересмотренном списке отразилась и судьба тех народов, статус которых не был определен в июне. Аджарцев указали как подгруппу грузин, а коми-пермяков – как подгруппу коми, откуда видно, что обладание этнотерриториальной единицей не гарантировало статуса отдельного народа. Немцы были отнесены к нациям, а евреи – к народностям. Самые радикальные изменения коснулись тех народов, которые в прежнем списке были отнесены к «национальным группам». Большинство из них переопределили как «национальные меньшинства» и либо вынесли в отдельный список, либо вообще исключили[1097].

Этими действиями этнографы ИАЭ подготовили и научно обосновали внеправовое деление национальностей на советские и диаспорные. Такое деление уже было свершившимся фактом в режимных зонах. В 1937 году НКВД, ссылаясь на «стратегические соображения», начал свои «национальные операции» – массовую депортацию диаспорных национальностей из приграничных зон в глубь Советского Союза. Он руководил высылкой корейцев и японцев из Дальневосточного края, а немцев, поляков, эстонцев, латышей, финнов, болгар и греков (а также целого ряда других народов) из западных приграничных областей[1098]. В то же время советское правительство издало серию указов, лишавших диаспорные национальности их национальных регионов, национальных сельсоветов и национальных колхозов. Правительство превратило то, что называлось теперь «искусственно созданными» национальными учреждениями, в «обычные» учреждения, которые должны были издавать газеты, осуществлять школьное преподавание и заниматься государственными делами либо на русском, либо на официальном языке национальной республики или области, где они размещались[1099].

К 1938 году различие между «советскими» и «иностранными» нациями также стало неотъемлемой частью официального нарратива о «дружбе народов». С конца 1936 года режим и его эксперты начали обсуждать «великую» и «взаимную» дружбу между советскими социалистическими нациями и национальностями. Сам Сталин обратился к этой теме в той же ноябрьской речи 1936 года о новой конституции[1100]. Теме дружбы уделялось немало внимания и в первом официальном учебнике советской истории – «Кратком курсе истории СССР» Андрея Шестакова[1101]. Этот учебник, опубликованный в 1937 году, объяснял, что «ни в одной стране мира нет такой дружбы народов, как в СССР». Важно, что эта дружба не распространялась на «иностранные» национальности; те из них, которые упоминались, – поляки, немцы, шведы, литовцы и японцы – были представлены в наихудшем свете, как бывшие завоеватели[1102]. В конце 1937 года Государственный этнографический музей тоже занялся темой дружбы. Он приступил к серьезной работе над общемузейной экспозицией «СССР – братский союз народов», которая должна была осветить «расцвет культуры народов СССР – национальной по форме и социалистической по содержанию», а также объединяющую силу «советского патриотизма». Главными объектами репрезентации должны были стать советские нации и национальности в их национальных республиках и областях. Иностранные национальности и нации – даже те, что составляли крупные национальные меньшинства в Советском Союзе, – были исключены полностью[1103].

Этнографы ИАЭ, удовлетворенные тем, что достигли магического числа 60, не слишком задумывались о потенциальных последствиях перемещения диаспорных национальностей в отдельный список. Но во времена, когда советский режим был одержим угрозами «отечественного» национализма и иностранной инфильтрации, решение вычеркнуть диаспорные национальности из официального списка советских национальностей было немаловажным. Под давлением этнографы ИАЭ выбрали путь наименьшего сопротивления. Тем самым они научно обосновали отношение НКВД к диаспорным народам как к подозрительным чужакам. В июле 1938 года ИАЭ переслал свои пересмотренные списки и заметки в Бюро переписи, Совет Национальностей и Верховный Совет (бывший ЦИК)[1104]. Через месяц, когда Старовский (заместитель начальника Бюро переписи) объявил на заседании Бюро, что Академия наук закончила составление списка «шестидесяти главных национальностей» Советского Союза, он имел в виду составленный этнографами список из 59 «наций, национальных групп и народностей»[1105].

САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ И НОВЫЕ ПАСПОРТНЫЕ ДИРЕКТИВЫ

В 1938 году, когда гитлеровские войска входили в Австрию и Судетскую область, советский подход к населению становился все более противоречивым. Несмотря на то что этнографы радикально урезали официальный список национальностей – и тем самым ограничили возможности выбора при переписи, – Бюро переписи провозглашало национальную самоидентификацию фундаментальным правом всех советских граждан. В 1938 году оно приняло те же формулы для регистрации национальности и родного языка, что применялись и в 1937 году, т. е. основанные на самоидентификации[1106]. Также Бюро ссылалось на идеал самоидентификации, когда объясняло свое решение исключить из переписи вопрос о религиозной вере: этот вопрос слишком острый, чтобы ожидать от респондентов честных ответов. Оно настаивало, что многие люди, зарегистрировавшие себя «верующими» в 1937 году, сделали это из уважения к своим старикам или из страха перед последствиями[1107]. В одном случае, по сообщению Бюро, люди зарегистрировались как «верующие», поскольку «антисоветские элементы» предупредили их, что «скоро придет Гитлер и будет уничтожать неверующих»[1108].

Самым вопиющим было противоречие между тем, как НКВД обращался с диаспорными национальностями, и партийной пропагандистской кампанией против нацистских идей о значении расового происхождения. Даже в рассказах для детей советская регистрация национальности (основанная на самоидентификации) противопоставлялась нацистской регистрации расы (основанной на крови). Один такой текст – «Рассказ цифр» – был посвящен электрику Анне Марковне, счетчице-волонтерке. Марковна встречает в поезде двух колхозников – мальчика и его деда – и рассказывает им о будущей переписи. Поезд едет по сельской местности, а она объясняет, что советская перепись гарантирует всем гражданам право объявить свою национальность «по своей совести, а не по рождению». В порыве энтузиазма Марковна объявляет, что именно право на самоидентификацию отличает Советский Союз от «царской России» и от заграничных «капиталистических стран». Она описывает, как фашисты в нацистской Германии «копаются во всяких старых документах», чтобы определить, «к какой нации кто принадлежит по крови», и потом арестовывают людей. А в Советском Союзе, по ее словам, счетчикам запрещено требовать подтверждения национальности человека, поскольку советское руководство интересуется национальностью по самосознанию опрашиваемых. К концу поездки Марковна убедила мальчика и его деда, что советской «переписи бояться нечего»[1109]. Но родители юных читателей имели все основания для скепсиса: к 1938 году НКВД тоже интересовался старыми документами, которые могли пролить свет на происхождение людей.

В действительности, несмотря на то что Бюро переписи запечатлело право на национальную самоидентификацию в формальном переписном ритуале, отдел паспортной регистрации НКВД выпустил распоряжение, которое ограничивало возможность национальной самоидентификации в паспорте, что нанесло особый ущерб диаспорным национальностям. НКВД выпустил это распоряжение в апреле 1938 года. В нем указывалось, чтобы регистраторы записывали в новых паспортах национальность родителей получателя паспорта, а не его национальность по самоидентификации. Получатели паспортов должны были предоставить для подтверждения свои свидетельства о рождении или другие официальные документы. Если родители относились к двум разным национальностям, одна из которых входила в число «национальностей, принадлежащих иностранным государствам», то регистратор должен был записать в паспорт национальности обоих родителей, например: «отец поляк, мать русская» или «отец белорус, мать немка». Даже поляки и немцы, жившие в России поколениями, считались народами, «принадлежащими» иностранным государствам, и не имело значения, что у немцев на советской территории была своя собственная автономная национальная республика (АССР Немцев Поволжья)[1110].

Паспортные директивы 1938 года означали серьезное отступление от первоначальных паспортных инструкций, действовавших с 1932 года и основанных на принципе самоидентификации. Новые директивы имели внеправовой характер и не были включены в паспортное законодательство, но в конце 1930‐х внеправовой режим стал доминирующим. Согласно НКВД, эти директивы были связаны с особыми «оперативными соображениями» и не должны были распространяться на регистрацию национальности в других официальных документах[1111]. В частности, они были нацелены на «разоблачение» тех представителей диаспорных национальностей в пограничных регионах Советского Союза, которые, согласно НКВД, лгали о своей национальной принадлежности. В действительности если эти люди и лгали, то имели вескую причину, учитывая жестокость национальных операций НКВД.

До некоторой степени паспортная директива НКВД, как и его национальные операции, была мотивирована реальными геополитическими соображениями. Первая мировая война показала, что национальная идея – действенное политическое оружие: все воюющие страны пытались использовать ее в своих целях. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, нацисты использовали национальную идею для подкрепления своих ирредентистских амбиций – заявляя право на вмешательство во внутренние дела стран с немецким этническим меньшинством. Лига Наций своим отказом действовать, казалось, признавала немецкие притязания легитимными. Опасаясь, что нацисты и их союзники могут выставить претензии на советские территории на основании этнического состава их населения, советский режим начал переселять диаспорные национальности из пограничных областей в менее уязвимые регионы[1112].

НКВД испытывал тревогу не только из‐за территориальных претензий иностранных государств, но и из‐за потенциальной нелояльности самих диаспорных национальностей: если враги вторгнутся на Советскую землю, за кого будут сражаться диаспорные народы? Такая подозрительность в отношении этих народов была связана с более общими соображениями о роли «иностранных» национальностей в Советском Союзе – с соображениями, имевшими идеологический аспект. Со времени революции большевистские лидеры описывали «буржуазный национализм» и «стихийный национализм» как опасные угрозы. Но в 1930‐х годах страх режима перед этими формами национализма резко усилился, как и тревога со стороны НКВД из‐за трансграничных связей поляков, немцев и японцев. Советские руководители и эксперты ожидали слияния национальностей в социалистические нации, а также интеграции (и затем слияния) этих наций в единую советскую общность. Предполагалось, что народы бывшей Российской империи станут советскими через свои национальные идентичности, культуры и территории, в ходе процесса двойной ассимиляции. Поскольку диаспорные нации имели отечества за пределами Советского Союза и поскольку советский режим не мог полностью переизобрести их истории, традиции и культуры, режим и его эксперты сомневались, могут ли эти народы вообще стать советскими.

Подход НКВД к определению национальности индивидов, при котором доказательства происхождения имели приоритет над самоидентификацией, не означал полной перемены в советской концептуализации национальной идентичности или «резкого поворота» к «советскому примордиализму», как это предположили некоторые историки[1113]. Конфликт между происхождением и самоидентификацией с 1920‐х годов был встроен в советское представление о национальности. Советские этнографы воспринимали национальности как этноисторические группы, чье происхождение можно проследить от «доисторической эпохи», – но в настоящее время объединенные общностью образа мыслей. В 1920‐х годах государственные комиссии, курировавшие межевание новых этнотерриториальных границ, изучали происхождение и образ мыслей местных жителей, чтобы определить, какие группы на какие территории имеют право. Даже Бюро переписи не опиралось на одну лишь самоидентификацию, а прибегало к дополнительным вопросам о происхождении и родстве в случае народов, лишенных национального самосознания. И все-таки противоречие между общими подходами НКВД и Бюро переписи было разительным. После 1938 года эти два учреждения – с разными повестками и кругами обязанностей – оказались приверженцами совершенно разных элементов советского представления о национальности.

Статистики из Бюро переписи не могли не заметить, что Бюро переписи и НКВД выступают за разные подходы к регистрации национальности. Большинство этих статистиков все еще находилось под сильным впечатлением от недавних арестов и казней своих коллег и не осмеливалось противоречить НКВД. На заседании Бюро переписи в августе 1938 года несколько статистиков предложили, чтобы Бюро применило метод НКВД для регистрации национальности или хотя бы приказало счетчикам требовать подтверждающий документ (например, свидетельство о рождении либо паспорт), если им покажется, что респондент «скрывает» свою истинную идентичность.

Заместитель руководителя Бюро переписи Старовский ответил тем, что вновь подтвердил приверженность первоначальному подходу Бюро. Защищая принцип самоидентификации, он подчеркнул, что Советский Союз отличается от капиталистических и колониальных стран, которые классифицируют свое население по расовым или этническим группам на основе крови или цвета кожи. Он объяснил, что в нацистской Германии главной целью переписи было определить «количество лиц германской крови и прочие изуверские вещи». В США, «если имеется хотя бы капля крови черной», респондент регистрируется как представитель «черной расы». В Советском Союзе, напротив, «будучи по крови негром, человек воспитывался в таком обществе, на таком языке и культуре, что он будет называть себя русским, хотя цвет кожи у него черный, и в этом ничего неправильного не будет»[1114].

Старовский назвал национальную самоидентификацию субъективной, но не случайной и объяснил, что национальность человека должна быть «выражением принадлежности» к конкретной культуре и самосознания. Таким образом, «если человек называет себя узбеком – значит, он приобщился к узбекской культуре». «Но было бы неправильно, – добавил Старовский, – если бы кто-либо из присутствующих, например я, вдруг назвал бы себя китайцем, хотя ничего общего с китайской культурой я иметь не буду». Тем не менее он продолжал настаивать, что самоидентификация при переписи должна иметь приоритет над «точностью» и что счетчики должны записывать национальность, названную респондентом. Некоторые статистики спорили со Старовским по этому вопросу. Разве счетчик не должен вмешиваться в случаях «хулиганства», если респондент «заявит, что он китаец, не будучи таковым»? Что должен делать счетчик, если респондент, известный ему как украинец, скажет, что он татарин? Один статистик сослался на недавнее правительственное постановление, по которому советская власть должна была наказывать граждан, которые «дают заведомо неверные сведения» при переписи[1115].

Старовский по-прежнему стоял на своем. Пусть даже предполагается, что человек, называющий себя татарином, должен знать татарский язык и культуру, – в обязанности счетчиков не входит «документальная проверка». «Если человек заявляет, что он татарин – надо так и записать»[1116]. Старовский признавал, что если следовать принципу самоидентификации, то «всякие сомнительные элементы» (например, поляки, немцы и японцы), которые «предпочитают ассимилироваться», «будут себя скрывать» при переписи: например, поляки попытаются выдать себя за украинцев, а японцы – за корейцев. (Неясно, знал ли он, что корейцев в это время тоже депортировали из Дальневосточного края.) Но, как объяснил Старовский, он обсуждал эту тему с советским правительством и оно подтвердило, что документы «не проверяются» и что некоторый процент ложных самоопределений – приемлемая цена за следование принципу самоидентификации, которая является правом всех советских граждан[1117].

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ И ГРАЖДАНСТВО

Паспортные директивы НКВД от 1938 года выводили национальность индивида из национальностей его родителей и в этом узком смысле имели биологический характер. Но эти директивы не были биологическими в нацистском расовом смысле[1118]. Советский режим беспокоился не о том, что поляки и немцы выродились или ущербны с биологической точки зрения, а о том, что они не могут стать лояльными советскими гражданами из‐за их «чуждой» культуры и самосознания. Это было важное различие между советским и нацистским проектами. Но оно слабо утешало тех жителей режимных зон, которых зарегистрировали против их воли как представителей одной из диаспорных национальностей, из‐за чего они лишились своего функционального гражданства[1119]. Оставаясь советскими в формальном юридическом смысле, диаспорные национальности, однако, были лишены учреждений, функционирующих на их родных языках, земли и собственности и депортированы из режимных зон. Лица, обвиненные в сокрытии своей принадлежности к одной из диаспорных национальностей, теряли работу, исключались из партии и тоже подвергались депортации или аресту. В 1938 и 1939 годах жертвы такого обращения слали Сталину, Михаилу Калинину и другим советским руководителям письма с вопросами: «Кто я по национальности?… Что такое национальность[?] Можно ли переменить национальность[?] Каким образом меняется национальность[?]»[1120].

Многие авторы таких писем, как и статистики из Бюро переписи, выражали недоумение из‐за различия в правилах проведения переписи и паспортной регистрации. Некоторые из авторов ссылались на сталинское определение нации 1913 года. Другие разъясняли свои представления о том, что нельзя смешивать национальность с местом рождения, религией и родным языком. Все пытались защитить свои права, ссылаясь на официальное обещание национальной самоидентификации, игравшее видную роль в пропаганде переписи. Большинство авторов этих обращений понимали, что из‐за приписанной им диаспорной национальности их лояльность Советскому Союзу поставлена под сомнение. Имея это в виду, они давали подробную автобиографическую информацию, чтобы доказать свою идентификацию с одной из «советских» национальностей и убедить советских руководителей в своей преданности революции.

Один самоидентифицированный украинец, В. С. Шунейко, зарегистрированный в паспорте против своей воли как литовец, в письме Калинину от 1939 года затронул вопросы языка, гражданства, религии и национального самосознания. Шунейко рассказал, что родился в Киеве в 1913 году и с 1914 года жил в Одессе. Его мать родилась в Курляндии (бывшей прибалтийской губернии), а отец – в Минске. Шунейко настаивал, что не знает литовского языка и считает родным языком русский. Также он утверждал, что не имеет близких родственников за границей и «никто из [его] родителей, дедов и т. д.» никогда не имел иностранного гражданства. Стараясь ничего не скрывать, он упомянул, что у него есть дальняя родственница «в местечке Шавил (Литва)», но затем пояснил: ни у него самого, ни у кого-либо из его родни «связи с ней нет». Сложнее было с религией. По признанию Шунейко, он и его родители раньше были религиозными, он был крещен в римско-католическую веру – и теперь предполагал, что только из‐за этого его записали литовцем. Но он настаивал, что не может отвечать за решения своих родителей и его учили, что национальность нельзя определять по вероисповеданию. Чтобы доказать свою преданность Советскому Союзу, Шунейко изложил по годам свою биографию металлурга-стахановца, комсомольского вожака и работника политического просвещения. В конце письма он заверял: «Я родился на Украине, гражданин Советского Союза, абсолютно всем обязан Советской власти». Затем он спрашивал: «Могу ли я считать себя украинцем по национальности?»[1121]

В письме Калинину от 1938 года С. М. Лозовский из Ленинграда оспаривал новые паспортные директивы, используя свое знание советской конституции и советских переписей. Лозовский писал: «Насколько я понимаю и согласно Советского Гражданского права [sic], каждый гражданин Советского подданства имеет право избрать любую ему национальность, или по матери, или по отцу». Затем он отмечал, что в «фильме, посвященном переписи населения» подчеркивается право граждан на национальную самоидентификацию и показано, что родители «по соглашению между собою» определяют национальность своего ребенка. Новые паспортные директивы серьезно тревожили Лозовского, чей отец был белорусом, а мать – полькой[1122]. Лозовский писал, что «до 22 лет считался белорусом». Но согласно паспортным директивам национальность его матери тоже следовало указать в паспорте. Лозовский рассказывал, что «с этим давно волнующим вопросом пришлось обращаться к многим политработникам как к людям более сведущим по этому вопросу», однако «все политработники истолковывали этот вопрос по-разному». Лозовский отмечал, что новые директивы – которые были введены «именно в период замены комсомольских билетов» – могут иметь для него серьезные последствия. Он опасался, и не без основания, что его как «официального» представителя одной из диаспорных национальностей могут исключить из комсомола[1123].

Александра Мельник из Одессы, самоидентифицированная русская, которую, вопреки ее воле, зарегистрировали как польку, в 1939 году послала письмо Калинину с подробным рассказом о своем общении с советскими паспортными органами. Мельник начала письмо с автобиографии. Она сообщала, что родилась в 1885 году в Польше, в городе Сандомире, но провела большую часть жизни в Одессе; ее родители были русскими и во время «империалистической войны» (Первой мировой) вернулись в Одессу, где родился и вырос ее отец. Мельник объясняла, что у нее нет свидетельства о рождении, а потому, когда в 1938 году она пришла получать паспорт, регистратор определил ее национальность на основе информации из дореволюционного реестра домовладений. По ее словам, в этом реестре «национальность не указывалась» и регистраторы «решили, что, раз я родилась в Польше, поставить национальность „полька“». Мельник вспоминала, как после получения паспорта протестовала: «Я русская, а не полька». Но чиновники сказали, «что это безразлично». Мельник понимала, что это не «безразлично», и, желая «восстановить свою национальность», направляла прошения в областной совет, областной паспортный отдел, Наркомат юстиции, прокуратуру, районный суд и районный паспортный отдел – все безрезультатно. В конце письма она подчеркнула, что является русской и по происхождению, и по культуре («в старое религиозное» время она и ее родственники ходили в «русскую церковь»), и затем добавила: «Есть еще сестра у меня, родная, старше меня, русская, как же я могу быть полька?»[1124]

НКВД настаивал, что его паспортные директивы 1938 года не должны распространяться на регистрацию национальности в других официальных документах. Но после 1938 года местные ячейки партии по всему Советскому Союзу и хозяйственные организации в режимных зонах стали проверять документы заявителей для подтверждения их национальности. Н. В. Трушковский из Донбасского региона Украинской ССР, который сам идентифицировал себя как белорус, написал в Совет Национальностей, после того как партия отклонила его заявление о членстве на том основании, что он пытался скрыть свою истинную «нацию» – польскую. В своем письме Трушковский объяснял, что его отец родился в 1883 году в Польше, но женился на православной украинке и из‐за нее «переменил нацию» на украинскую. В 1910 году родители Трушковского переехали в белорусскую часть Российской империи, где он и родился и где жил до 1930 года (пока не переехал в Донбасс). Трушковский заявлял, что, «прочитав работы Маркса», понял: нация – это «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры». (Конечно, это определение Сталина, а не Маркса.) Он объяснял, что его «общность языка и культуры, безусловно, белорусская», что он считает Белоруссию своей «родиной», что он и его братья и сестры всегда записывали себя «белорусами» в официальных документах. Также он подробно рассказал о своей преданности Советскому Союзу, обрисовав свою службу в Красной армии и партийную работу. В конце письма Трушковский жаловался: «Не могу знать, кто я есть по национальности, поляк или белорус». (Любопытно, что он не определял себя украинцем.) Он добавлял: «Для меня безразлично было бы, какой бы я ни был нации – поляк, белорус, еврей… только чтоб обо мне был бы хороший отзыв по работе и чтоб я был преданный до конца своей жизни партии Ленина–Сталина»[1125].

Из письма Виктора Зенкевича в Совет Национальностей от июля 1939 года видно, как работодатели и работники в режимных зонах проводили различие между «советскими» и «иностранными» национальностями. По словам Зенкевича, он родился в 1905 году в Белоруссии, в Асвее (территория бывшей Витебской губернии). Жил он там до 1917 года, пока не переехал в Москву. Его родители тоже родились и прожили всю жизнь в Асвее. Он писал: «До 1916 года и после, поскольку [насколько] мне помнится, вся семья, из которой я родился, числились Белорусами, в таком положении я и считаю себя по настоящего времени [sic!] по национальности Белорус». Проблемы у Зенкевича начались, когда его работодатели запросили у чиновников в Асвее копии его официальных документов (вероятно, свидетельства о рождении). К его удивлению, чиновники из Асвеи сообщили, что он поляк-католик, а не белорус. Зенкевич рассказал, как «отдельные товарищи по службе» поменяли мнение о его праве на самоидентификацию, когда узнали о его якобы польско-католическом происхождении. До переписки с Асвеей товарищи Зенкевича считали его белорусом и даже полагали, что он может при желании назваться русским, поскольку «за 23 года жизни в Москве… воспринял весь быт, нрав и обычаи русского». Но когда обнаружилось, что Зенкевич – представитель одной из диаспорных национальностей, сослуживцы и работодатель обвинили его в сокрытии «подлинной» идентичности[1126].

Эти и подобные письма очень интересовали Верховный Совет и Совет Национальностей, которые рассматривали их в контексте своих собственных споров о национальности и гражданстве. В сентябре 1938 года, вскоре после того как Верховный Совет начал получать такие письма, он поручил своему юридическому отделу изучить разницу между паспортными и переписными правилами регистрации национальности и определить, может ли советский гражданин, отнесенный против его воли к диаспорной национальности, оспорить это решение согласно советскому законодательству. Глава юридического отдела Константин Архипов запросил у НКВД и Совета народных комиссаров копии их паспортных и переписных директив. Также Архипов проконсультировался с факультетом гражданского права Всесоюзной правовой академии – где, в свою очередь, возник спор, может ли лицо, чья паспортная национальность была записана не соответственно его утверждению, подать иск против местных властей[1127].

Позже в том же году факультет гражданского права ответил Архипову, что его эксперты разделились во мнениях на две группы, и прежде всего по вопросу, имеет ли в Советском Союзе национальность индивида правовое значение. Одни отвергали идею иска, поскольку 123-я статья сталинской конституции устанавливала, что «вопрос о национальности не имеет никакого юридического значения и никаких правовых последствий не создает». Они объясняли: иски об установлении факта и в целом-то редки, а уж «иски об установлении таких фактов, которые не имеют юридического значения» просто «не могут быть признаны приемлемыми». Но эти эксперты утверждали, что граждане СССР, чьи паспорта или другие официальные документы содержат «неправильное обозначение их национальности» (не важно, по какой причине), «могут требовать исправления этих неправильностей в административном порядке». Более того, «такое требование подлежит обязательно удовлетворению, ибо национальность в документах записывается исключительно на основе заявления самих граждан»[1128]. Фактически эта группа отрицала идею иска, но поддерживала принцип самоидентификации.

Другая группа экспертов факультета гражданского права утверждала, что «вопрос о национальности в правовом отношении не является абсолютно безразличным», поскольку в Советском Союзе «существует целый ряд норм, касающихся помощи отсталым национальностям, обеспечивающих права национальных меньшинств и т. п.». Эти эксперты отмечали, что для национальных меньшинств существуют квоты по приему в техникумы в больших городах, а также законы об использовании родного языка в судебных процессах. Они делали вывод, что, поскольку «национальная принадлежность» влечет реальные последствия, гражданин имеет право подать в суд для исправления неверной регистрации своей национальности[1129]. Итак, несмотря на разногласия, обе группы экспертов соглашались, что все советские граждане имеют законное право на национальную самоидентификацию. Юридический отдел представил документы по этой дискуссии в Верховный Совет.

Вместе с тем юридический отдел обменивался информацией и с отделом паспортной регистрации НКВД. В феврале 1939 года Иван Серов (один из руководителей этого комиссариата) ответил Архипову по поводу паспортных директив НКВД. Он подтвердил позицию комиссариата, согласно которой если родители получателя паспорта принадлежат к двум разным национальностям и один из них – к «иностранному государству», то регистратор должен записать в паспорт обе национальности. Для иллюстрации этого пункта Серов прокомментировал письмо получателя паспорта, пересланное ему Архиповым. Как отмечал Серов, «национальность Куровскому А. А. – „отец поляк, мать русская“ – в паспорт записана правильно. Куровский в своем заявлении указывает сам, что отец его поляк и сам он родился на территории, отошедшей [в 1920‐е годы] к Польше»[1130]. С точки зрения НКВД, Куровский был сыном «иностранца» и родился на «иностранной территории», а потому был «ненадежен». Тот факт, что по закону он являлся советским гражданином, значения не имел.

К ОКОНЧАТЕЛЬНОМУ СПИСКУ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

«Вторая» Всесоюзная перепись началась во второй раз 17 января 1939 года[1131]. В последующие месяцы этнографы продолжали обсуждать список национальностей, который вскоре предстояло применять для подведения итогов переписи[1132]. В августе 1939 года Бюро переписи утвердило пересмотренный перечень из 62 наций, национальных групп и народностей, содержавший примечательные изменения. Болгары и греки были из него исключены и перенесены в список национальных меньшинств, а крымские татары – объединены с татарами. В то же время 6 народов, которые в августе 1938 года были причислены к этнографическим группам (вепсы, ижорцы, удэгейцы, уйгуры, цыгане и абазины), были повышены до ранга народностей и включены в основной список[1133].

Когда Бюро переписи закончило обработку данных, оно также составило совместно с этнографами список «главных» национальностей СССР. Черновая редакция была закончена в начале 1940 года[1134]. В первую часть этого списка вошли 35 «наций, национальных групп и народностей», а во вторую – 14 национальных меньшинств (национальностей, «проживающих в основной массе за пределами Советского Союза»)[1135]. Таким образом, этот список поддержал разграничение между советскими и диаспорными народами. Примечательно, что немцы, которые в остальном считались нацией иностранной, были включены в первую часть этого списка благодаря существованию АССР Немцев Поволжья. В объединении национальностей эксперты зашли даже дальше прежнего: мишари, кряшены, тептяри и крымские татары были объединены с татарами, а крымские, среднеазиатские, грузинские и горские евреи – с евреями. Кроме того, аварцы, даргинцы и еще 21 народ были объединены в коллективную этнотерриториальную группу под названием «народности Дагестана»[1136]. Ряд «малых народностей», таких как ижорцы, вепсы, уйгуры, цыгане, был полностью исключен из списка.

В апреле 1940 года этот новый список национальностей опубликовали в «Правде». Важно, что в правдинской версии советские национальности не отделялись от диаспорных, а все 49 народов перечислялись в порядке общей численности[1137]. Этим данная версия отличалась от посланной в партийные и государственные учреждения. Тем временем во внутренних документах Бюро переписи отмечало, что еще не закончило обработку данных по народам Крайнего Севера и что окончательный, полный список национальностей будет представлен в ближайшем будущем[1138]. В окончательном списке «наиболее многочисленных национальностей» (не предназначенном к публикации) было 57 народов: 49 из правдинского списка плюс цыгане, вепсы, уйгуры, ногайцы, буряты, якуты, талыши и составная группа «народов Севера» (включавшая 26 народов, в том числе селькупов, эвенков и эвенов)[1139]. Бюро переписи рассматривало слияние народов как линейно развивающийся процесс. Но группа московских этнографов – тех самых, что прежде рекомендовали исключить национальные меньшинства из основного списка, – высказала некоторые сомнения. В частности, эти этнографы указали, что слияние «малых народностей», совершенно различных по происхождению и культуре, в составные группы типа «народов Севера» «недопустимо с точки зрения советской национальной политики» и не улучшает, а ухудшает ситуацию с национальными правами[1140].

Не только эти московские этнографы ставили под вопрос последствия слияния народов. Люди по всему Советскому Союзу воспринимали присоединение их народности к какой-либо национальности или понижение до ранга этнографической группы с недоумением и тревогой. Свои опасения они выражали в письмах в советские учреждения и к советским руководителям. Например, «гражданин Тимофеев, Михаил Леонтьевич, г[ород] Ленинград» в письме в Совет Национальностей от сентября 1939 года объяснял, что из‐за перемен в советской политике народы Ленинградской области уже не знают, какие из местных названий (ижорцы, чухари, ингерманландцы, карелы и т. д.) соответствуют официальным национальностям. Он объяснял, что жители области, говорящие на смеси финского и эстонского, не знают, «к какой национальности или народности себя причислять». В частности, он и его соседи хотели знать, признаны ли советской властью «ижорцы» как официальная национальность[1141]. Тимофеев был вправе ставить вопрос о статусе ижорцев, которые были включены в список национальностей для переписи 1937 года, понижены до ранга этнографической группы в черновом списке для переписи 1939 года, включены как народность в список «наций, национальных групп и народностей» от января 1939‐го и затем исключены из списка главных национальностей Советского Союза от 1940 года в его неопубликованной и опубликованной редакциях.

Некоторые другие авторы писем, воспринимавшие слияние национальностей как данность, пытались манипулировать им в своих интересах. Судя по письму группы самоидентифицированных «мазуров» из Западной Украины от февраля 1939 года, народы, лишенные официального статуса, понимали потенциальную выгоду от слияния с одной из советских социалистических наций. Мазуров никогда не включали в официальные списки национальностей; с конца имперской эпохи они считались подгруппой немцев или поляков. В конце 1930‐х годов в Советском Союзе мазуров преследовали за их связь с этими иностранными нациями. Чтобы покончить с этими преследованиями, мазуры – авторы письма просили «дорогого товарища Сталина» «установить нашу маленькую нацию или, если невозможно, то причислить нас к одной из [недиаспорных] национальностей нашего великого Советского Союза». По их объяснениям, мазур «никогда не был ни немцем, ни поляком» и сохранил свой родной мазурский язык. Кроме того, они настаивали, что отношения между мазурами и немцами давно враждебны и что мазуры, живущие при нацистах, страдают от национальных гонений[1142].

Пока Бюро переписи готовило к публикации свой окончательный список национальностей, на высшем уровне продолжались дискуссии о праве советских граждан оспаривать неверную регистрацию их национальности. В январе 1940 года – после того как НКВД завершил свои национальные операции на окраинах – Архипов направил в Президиум Верховного Совета мнение юридического отдела по этому вопросу. Как указывал Архипов, «на основании ст[атьи] 123 Конституции СССР» практика заполнения графы «национальность» в паспортах и других документах на основе национальности родителей получателя «не соответствует требованиям законности»[1143]. Окончательное решение Верховного Совета по этому вопросу (если оно было принято) в архивах не сохранилось. Паспортные директивы НКВД от 1938 года, похоже, оставались в силе на протяжении Второй мировой войны, хотя официальное паспортное законодательство по-прежнему утверждало, что лицо имеет право на национальную самоидентификацию.

Важно отметить, что Верховный Совет между апрелем и сентябрем 1940 года все-таки обновил другие пункты своего паспортного законодательства. Причиной тому была советская оккупация и аннексия Восточной Польши и балтийских стран – Латвии, Литвы и Эстонии[1144]. Обновленный закон распространял паспортную систему на все оккупированные территории, объявив их режимными зонами. Подтвердив разграничение между советскими и диаспорными народами, закон упростил выдачу советского гражданства русским, украинцам и белорусам в сравнении с поляками, латышами, литовцами, эстонцами и другими представителями «иностранных» национальностей. Но закон не уточнял, каким образом регистратор должен определять национальную идентичность получателя паспорта[1145].

После вторжения в июне 1941 года немецких войск в Советский Союз,НКВД был еще более заинтересован в соблюдении своих паспортных директив 1938 года, касающихся иностранных национальностей. Лишь в послевоенный период советское паспортное законодательство изменилось и стало требовать, чтобы каждому лицу, получающему паспорт в первый раз, записывалась национальность одного из его родителей[1146]. Это новое законодательство институционализировало связь с родителями, но и давало выбор: человек, у которого один из родителей принадлежал к «подозрительной» национальности, а другой – к «советской», мог выбрать национальность последнего. Эти новые правила позволяли детям от смешанных браков дистанцироваться от «подозрительных» родителей и подтвердить свою принадлежность к советскому народу.

В послевоенную эпоху советский режим расширил применение паспорта для полицейского контроля над населением. Разграничение режимных и нережимных зон исчезло – паспортная система распространилась на весь Советский Союз. Многие советские граждане воспринимали это как перемену к лучшему. До войны крестьяне, жившие в сельской местности СССР (в нережимных зонах), не имели паспортов, а потому им не разрешалось приезжать в города и другие режимные зоны или проезжать через них. Теперь крестьяне подчинялись тем же правилам, что и остальные граждане. Но расширение паспортной системы давало НКВД (с 1946 года – МВД) механизм контроля над всем населением и укрепляло советское полицейское государство. Сразу после войны режим не прекратил охоту на врагов, а, напротив, призвал к повышенной бдительности: власти беспокоило то, что во время войны население подверглось западному влиянию. В последние годы сталинского правления по всему СССР прошла жестокая кампания по искоренению этого влияния.

Поскольку советский режим интересовался «сознанием» жителей, а не их врожденными биологическими признаками, список советских национальностей продолжал пересматриваться. Это давало некоторым группам надежду на «реабилитацию», а другие держало в страхе перед будущими преследованиями. Во время и после Второй мировой войны список советских национальностей претерпел несколько важных изменений. Вскоре после инкорпорации Балтийского региона в Советский Союз литовцы, латыши и эстонцы получили свои собственные официальные советские национальные культуры и поощрялись к советизации[1147]. В то же время ряд советских социалистических наций потеряли свой привилегированный статус. Советский режим обвинил чеченцев, ингушей, балкарцев и несколько других народов в сотрудничестве с немецкими оккупационными силами и включил в список «враждебных» народов. В этот список вошли «иностранные» и иные «ненадежные» народы, во время войны обвиненные в антисоветской деятельности. Советское правительство уничтожило их этнотерриториальные единицы; НКВД депортировал их население в Среднюю Азию и Сибирь и предпринял дополнительные меры для ликвидации культур, языков и историй этих национальностей[1148].

В конце 1930‐х годов, перед лицом двойной идеологической и геополитической угрозы, советский режим применил сочетание этнографического знания и террора для ускорения революции и консолидации Советского государства. Он заставлял этнографов и других экспертов доказывать правильность советского представления об историческом развитии и в то же время опирался на НКВД в деле защиты стратегически важных регионов от «ненадежных элементов» – в частности, с помощью паспортов. Перепись и паспортная система, две культурные технологии управления, сосуществовали и применяли разные критерии для картографирования национальных идентичностей населения. Каждая из этих технологий выполняла свою важную функцию. Но НКВД (который управлял паспортной системой) и советские этнографы и статистики (которые работали над переписью) не были изолированы друг от друга. В разгар сталинского террора советские эксперты имели все основания страшиться НКВД. Из-за этого сложилась петля обратной связи между террором и этнографическим знанием. Этнографы и статистики исключали диаспорные национальности из своего списка национальностей и подводили научный фундамент под политику НКВД в отношении населения.

Сталинский Большой террор оказал глубокое влияние на производство знания в Советском Союзе. Но, возможно, удивительнее всего то, что и в эти годы этнографы и другие эксперты продолжали играть активную роль в процессе формирования Советского государства. Несомненно, эксперты работали в обстановке страха и ограничений и понимали, что их роль – служить режиму. Отнюдь не на такого рода сотрудничество рассчитывали некогда Сергей Ольденбург и его коллеги. Однако этнографы больше не могли пожаловаться на то, что государство пренебрегает экспертным знанием. Советский Союз, в отличие от царской России, претендовал на роль научного государства – и даже в разгар Большого террора продолжал опираться на экспертов и даваемое ими научное обоснование его политики. Поэтому даже Сталин (считавший себя экспертом в большинстве областей) обратился к этнографам для подготовки нового списка национальностей к переписи 1939 года. Этнографы, со своей стороны, стремились исполнить требования режима и сохранить ощущение себя профессионалами. Они мучительно пытались объяснить даже явно политические решения в научных терминах, зачастую впадая при этом в самообман. Своими усилиями эксперты помогли подчинить население советской власти и осуществили полную советизацию собственной дисциплины.

ЭПИЛОГ

Наш грандиозный по своей исторической значимости социальный эксперимент совершался отнюдь не в лаборатории.

Юлиан Бромлей (Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая). 1987 [1149]

Имея историю в союзниках, они [большевики] намерены выстроить в должном порядке факты будущего и загнать всех, до кого дотянутся, на единственно верный путь к прогрессу и цивилизации.

А. П. Торнтон. Доктрины империализма. 1965 [1150]

В 1947 году ученый-юрист и бывший чиновник Наркомнаца Илья Трайнин опубликовал две книги. Первая была посвящена Австро-Венгерской империи, но с явной целью провести сравнение с Советским Союзом. На ее страницах Трайнин исследовал взлет и падение государства Габсбургов, уделив основное внимание «национальным противоречиям», приведшим к его гибели в 1918 году[1151]. Вторая была посвящена Советскому многонациональному государству. Но и в ней Трайнин постоянно сравнивал Советский Союз с Австро-Венгерской империей, ссылаясь на «несостоятельность тех иностранных журналистов», которые утверждали, будто «советское многонациональное государство представляет искусственное и нежизненное сооружение» и «Советский Союз ждет судьба Австро-Венгрии»[1152].

Трайнин отмечал, что враги Советского Союза ухватились за это сравнение во время Великой Отечественной войны и попытались «посеять национальный раздор» среди советского населения в надежде, что СССР «распадется на составные части», подобно Австро-Венгрии во время Первой мировой войны[1153]. В обеих работах Трайнин изображал «войну против гитлеровских захватчиков» как «серьезное испытание крепости», которое Советское социалистическое государство с успехом выдержало, сделавшись только сильнее и показав жизнеспособность своего государственного устройства[1154]. Этот триумф Трайнин приписывал советскому подходу к национальному вопросу – подходу, при котором воспитывались «дружба и братство народов», сплотившихся для спасения своего общего отечества[1155].

Создание официального нарратива о трансформации Российской империи в СССР играло ключевую роль в процессе советского государственного строительства. Трайнин, специалист по советскому праву и национальному вопросу, непосредственно участвовал в формировании Советского Союза в 1920‐х и 1930‐х годах, помогая определить административно-территориальную структуру СССР и сотрудничая с другими администраторами и экспертами в деле «распространения революции» в нерусских регионах[1156]. В те же годы он написал множество популярных и научных работ, в которых изображал этот процесс формирования государства как естественный и органичный – разворачивающийся под руководством Ленина и Сталина через последовательность исторических стадий[1157]. Трайнин исключил из этого нарратива существенную часть насилия и террора, сопровождавших установление советской власти, распространение и ускорение революции. Не упоминал он и тех экспертов и администраторов, которые помогли большевикам совершить концептуальное завоевание бывшей Российской империи и реализовать амбициозную революционную повестку[1158]. В своих послевоенных работах Трайнин продолжал описывать формирование Советского Союза в этом же ключе; в них он зацементировал свой ранний нарратив, куда добавил войну[1159].

Во всех своих работах Трайнин приписывал «большевикам» и «социалистическому государству» руководство процессом исторического развития Советского Союза и содействие созданию новых социалистических наций. Согласно Трайнину, большевики, сокрушив в 1917 году «царскую тюрьму народов», решили привлечь на свою сторону развитые национальности Российской империи обещанием национального самоопределения. Но на этом революционеры не остановились: они также постарались помочь с «консолидацией в нации» ряду групп, таких как «киргизы, туркмены, таджики и узбеки», о которых «буржуазные идеологи говорили как о „неисторических народах“»[1160]. Трайнин утверждал, что в Советском Союзе «помощь социалистического государства обеспечивает неизмеримо более быстрые темпы консолидации наций, чем это вообще мыслимо в капиталистических условиях». «Социалистическое государство» вывело роды, племена и национальности «на большую историческую дорогу», пробудило их и помогло им «встать на ноги» и консолидироваться в нации[1161]. В то же время оно ликвидировало «экономическое и культурное неравенство», существовавшее в прошлом «между центром и окраинами». В результате этих усилий в Советском Союзе не стало «ни господствующих, ни угнетенных наций, ни метрополий, ни колоний»[1162]. По сути, Трайнин прославлял триумф большевистских программ неимпериалистической колонизации и поддерживаемое государством развитие. Он не упоминал экспертов, которые занимались разработкой и реализацией этих программ. Не упоминал и те роды, племена и национальности, которые воспринимали ликвидацию своих традиционных культур, языков и учреждений на национальных языках и свою принудительную ассимиляцию в социалистические нации как акты насилия.

Трайнин описывал Великую Отечественную войну как монументальное событие, ускорившее консолидацию Советского Союза и укрепившее советский интернационализм. Он имел в виду тип интернационализма, обращенного внутрь, – основанный на советской «дружбе народов» и предполагавший не только веру в «постепенное стирание национальных различий», но и будущее «слияние» народов СССР[1163]. Конечный успех этого слияния зависел от уничтожения «буржуазного национализма», который он описывал как опасный «пережиток» капиталистической эпохи[1164]. Утверждая, что война вызвала полномасштабную борьбу между социалистическими и буржуазными нациями внутри Советского Союза, Трайнин подводил идеологическую основу под действия режима в отношении конкретных групп. Например, он заявил, что «националистически» настроенные крымские татары и чеченцы показали себя врагами советского народа, и охарактеризовал их выселение из родных мест как решающий удар против опасной угрозы[1165]. В то же время русских Трайнин представлял в виде «организующей силы», объединившей другие национальности СССР во время войны, и обосновывал статус русских как «первых среди равных». Он подчеркивал, что русская социалистическая нация «под руководством русских трудящихся классов» оформилась после «ликвидации кулачества как класса» и ее не следует смешивать с русской буржуазной нацией прошлого[1166].

Исторический нарратив – подобно переписи, карте и музею – был важной культурной технологией управления и помог большевикам осуществить их преобразовательные программы и консолидировать советскую власть. Послевоенные работы Трайнина отражали официальную линию и в ясных идеологических терминах рассказывали советским гражданам, за что они сражались, чего достигли и что еще следовало совершить. Его книги и брошюры были важной частью образовательной пропаганды. Они давали упрощенный, вычищенный рассказ о формировании Советского Союза и реифицировали дружбу народов. Еще несколько десятилетий этот базовый нарратив оставался в силе, хотя его сюжет растягивался, подлаживаясь к переменам, происходившим в СССР и внешнем мире. В эпоху холодной войны Соединенные Штаты стали важной моделью-антитезисом, к ним перешла та роль, которую в ранних частях нарратива играли европейские державы и нацисты. В новых работах советский народ противопоставлялся американскому people: гармоничные отношения между национальностями СССР – антагонистичным отношениям между расами Соединенных Штатов. В этих работах также обсуждался наступающий в СССР переход к коммунизму и рассказывалось, как советский народ экспортирует свой уникальный подход к национальному вопросу в другие страны социалистического лагеря[1167].

СОВЕТИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК

Советский Союз сформировался в 1920‐х и 1930‐х годах через процесс двойной ассимиляции. Пестрое население бывшей Российской империи было ассимилировано в официальные категории национальности, а через эти категории также интегрировалось в более крупную – советскую – общность. Этнографы и другие эксперты занимались продвижением этих процессов советизации, и в частности ускорением трансформации родов и племен в советские социалистические нации. В то же время эти эксперты начали артикулировать и разъяснять этноисторическую эволюцию населения в марксистско-ленинских терминах, доказывая, что данный процесс происходит согласно «закону стадиальности». Опираясь на концепт «пережитков» Эдварда Б. Тайлора, эти эксперты давали нерасовое объяснение устойчивой «отсталости» некоторых народов, а также научное обоснование жестоким мерам режима, принимаемым против «кулаков», «буржуазных националистов» и других предполагаемых классовых врагов.

Советский Союз был научным государством нового типа. Большевики, подобно лидерам других государств модерна, воспринимали правительство как учреждение, обладающее прерогативой и властью воздействовать на земли и народы и трансформировать их. Но Советский Союз отличался от этих других государств тем, что его руководители претендовали на способность понимать, контролировать и ускорять сам исторический процесс. В 1920‐х и 1930‐х годах Коммунистическая партия обратилась к ученым-обществоведам, чтобы те превратили идеи Маркса и Энгельса в научные программы ускорения развития человека и общества. В то же время она заставила этих экспертов переработать их собственные дисциплины так, чтобы те отражали марксистско-ленинское понимание мира. На практике это означало, что научные теории общества, чтобы быть научно корректными, должны быть корректными идеологически. Экспертам, которые привыкли применять множество дискурсов, порой конкурирующих, было непросто совершить этот переход. Но они быстро поняли, что речь идет о судьбе их дисциплин – и об их собственных жизнях. В конце 1930‐х годов, после Большого террора, этнографы и другие эксперты советизировали свои науки изнутри.

Сразу после войны советизация СССР и советских общественных наук углубилась. Выросло новое поколение экспертов, для которых связь между социальными науками и научным социализмом была самоочевидной. Этнография, антропология, социология и другие дисциплины теперь опирались на прочный идеологический фундамент. С 1950‐х годов этнографы посвятили себя изучению этногенеза, глядя в прошлое и описывая в строгих марксистско-ленинских терминах формирование каждой советской социалистической нации. В то же время социологи глядели в будущее и объясняли, каким образом национальности и социалистические нации СССР будут развиваться дальше, пока не сольются в целостный, объединенный советский народ. В обеих этих дисциплинах эксперты занимались компаративно-типологическими исследованиями с целью прояснить «общие законы» истории человечества[1168].

Послевоенные советские этнографы предпочитали термин «этнос», который характеризовался как «основная единица» этнической классификации[1169]. Этот же термин предпочитал в 1920‐х годах этнограф бывшей КИПС Сергей Руденко. В то время Руденко определял «этнос» как этносоциальную формацию с «комплексом исторических и культурных признаков». Предлагая КИПС и этнографическому отделу Русского музея применять в их трудах этот термин вместо «народности», он объяснял, что этнос со временем развивается и приобретает новые характеристики, тогда как народность лишь проявление этноса в определенный момент исторического развития[1170]. Послевоенные этнографы определяли этнос сходным образом: как «сущность» или «совокупность этих [этнических] свойств, обладающих особой устойчивостью», сохранявшуюся в народе из поколения в поколение, в ходе миграций и на разных стадиях исторического развития. Эти эксперты объясняли, что этнос имеет «как объективные, так и субъективные признаки», что «культура» является основным «носителем этнических свойств», а этническое самосознание – «важным, но не достаточным» признаком. Главным здесь было то, что эти эксперты подходили к изучению этноса с позиций исторического материализма, рассматривая прошлые и современные этнические формы «в становлении»[1171].

В 1955 году, когда идея этноса входила в обиход советской науки, Руденко опубликовал большую работу о башкирах, в которой поставил вопрос этногенеза. В этой работе он рассмотрел башкир с исторической точки зрения, уделив много внимания различным «этническим элементам», консолидировавшимся в башкирскую нацию. Во введении Руденко наконец-то (хотя и мягко) отомстил Николаю Марру, который больше двадцати лет назад сместил с академических должностей его, Сергея Ольденбурга и других этнографов. Руденко заявил, что Марр был виновен в торможении развития этнографии в Советском Союзе: что марровские «антинаучные утверждения» о происхождении и развитии языков и этнических групп направили ученых «по неправильному пути» и отвлекли от серьезных исследований проблемы этногенеза. По уверению Руденко, особенно вредна была марровская «теория языка», согласно которой язык и раса тождественны, а структурная лингвистика дает ключ к происхождению всех этнических групп[1172]. Марр, умерший естественной смертью в 1934 году, не мог ответить на обвинения со стороны Руденко.

Но наследие Марра не было полностью искоренено. Напротив, его концепция национальности как «надстроечной категории», основанной на «социально-экономических факторах», выжила и обрела после войны новую жизнь. С конца 1960‐х годов Юлиан Бромлей, самый известный этнограф эпохи Брежнева, развивал «теорию этноса» – усложненную версию закона стадиальности[1173]. Бромлей объяснял, что разные типы этносоциальных общностей соответствуют «главным историческим стадиям» марксистской шкалы развития: племя – «основная форма исторической общности людей» в «первобытно-общинной формации», народность – в «рабовладельческой и феодальной формациях», нация – в капиталистической и социалистической формациях[1174]. Согласно Бромлею, этнос может «пережить» несколько социально-экономических стадий и развиться в более передовую этносоциальную форму. Например, украинский этнос «существует и при феодализме, и при капитализме, и при социализме»[1175]. Но Бромлей также предостерегал против идей «этнического примордиализма» и «национального характера». Он настаивал, что «ни один этнос не является ни вечным, ни неизменным» и ни один не получил своих свойств от Бога. Все этносы – «динамические системы», оформившиеся в процессе «исторического развития», и продолжат развиваться в будущем[1176].

Бромлей настаивал, что этноисторическая эволюция происходит через ряд «этнотрансформационных процессов», важнейшие из которых – дифференциация, консолидация, межэтническая интеграция и ассимиляция[1177]. При этом он полагал, что на разных исторических стадиях преобладают разные процессы. В первобытном и феодальном обществах происходили значительные дробления и дифференциации: по мере роста племен и исчерпания природных ресурсов в конкретных регионах от племен отделялись подгруппы, перемещались на новые территории и становились самостоятельными племенами. При позднем феодализме и капитализме, напротив, наблюдалась тенденция ко всевозможным формам роста этносов. Ассимиляция происходила, когда малые народы «растворялись» внутри другого народа. Межэтническая интеграция имела место, когда этнические группы со значительными лингвистическими и культурными различиями формировали новую этническую группу, а консолидация – когда «родственные этнические группы», сходные лингвистически и культурно, сливались в одну. Далее Бромлей отмечал, что, поскольку родственные народы в большинстве случаев имеют общее этническое происхождение, консолидация зачастую является «диалектическим отрицанием» процесса дифференциации. Иными словами, ветви одного племени, развившиеся в отдельные народности при феодализме, вновь соединяются в более развитой форме – нации – при капитализме[1178].

По утверждению Бромлея, советский опыт показал, что процесс роста этносов еще сильнее ускорился при социализме. Кроме того, при социализме, в отличие от капитализма, процессы ассимиляции и консолидации естественны и не принудительны. Во-первых, в «переходный период строительства социализма» произошло постепенное «исчезновение антагонизма классов», а вместе с этим и трансформация «капиталистических наций» в «социалистические». Во-вторых, построение социализма с его унифицированной хозяйственной системой, высоким уровнем культурного обмена и социальной гомогенизацией облегчило процесс дальнейшего слияния наций. Бромлей описывал, как построение социализма в СССР в 1936 году повлекло ассимиляцию десятков этнографических групп родственными нациями. Он объяснял, что, например, сету «сливаются» с остальными эстонцами, латгальцы – с латышами, а камчадалы и кержаки – с русскими[1179]. В тот же период малые народности консолидировались в крупные нации, как отмечал Бромлей, указывая на объединение мишарей, кряшен и нагайбаков в татарскую нацию[1180]. Согласно Бромлею, феномен роста этносов отразился во всесоюзных переписях. Он делал вывод, что «отсутствие» в переписях 1939 и 1959 годов десятков национальностей, записанных в переписи 1926 года (таких, как мишари, латгальцы и камчадалы), «непосредственно связано с результатами» этнической ассимиляции и консолидации – и свидетельствует о революционном прогрессе[1181].