Помоги проекту - поделись книгой:
Дата переписи приближалась, а список народностей все еще обсуждали. Семёнов и его коллеги по ЦСУ в ответ на претензии к списку со стороны статистиков и чиновников из национальных республик просили КИПС прояснить отношения между некоторыми народами. Например, спрашивали – в связи с жалобами грузин на включение мингрелов и сванов в список народностей, – являются ли мингрелы и сваны «синонимами грузин» (как заявляли грузины) или отдельными народностями[433]. Некоторые государственные и статистические органы на местах обращались с вопросами о списке напрямую в КИПС. Так, администраторы из башкирского отделения ЦСУ возражали против решения КИПС исключить из списка тептярей[434]. Другой пример: чиновники с Северного Кавказа настаивали, чтобы «казаков» посчитали в переписи как народность[435]. Когда началась перепись, судьба нескольких групп, в том числе мингрелов, сванов, казаков и тептярей, все еще не была определена.
КЛАССИФИКАЦИЯ НА ПРАКТИКЕ
Организовать 1-ю Всесоюзную перепись было исключительно сложно. Потребовалась мобилизация экспертов, государственных, партийных чиновников и счетчиков (учителей, студентов, безработных и др.) по всему Советскому Союзу[436]. Официально Гражданская война завершилась около пяти лет назад и советский режим занимался государственным строительством и восстановлением экономики. Но в действительности в Средней Азии и на Кавказе все еще шли серьезные бои, а в России и всех национальных республиках продолжалась экономическая и социальная разруха. После Первой мировой войны, двух революций и Гражданской войны перед большевиками стояла задача установления порядка и строительства социализма. Та же нестабильная обстановка, которая затрудняла проведение переписи, порождала крайнюю нужду в точных данных о населении.
Перепись должна была дать «моментальный фотографический снимок» населения в «критический день» 17 декабря 1926 года[437]. Но и чиновники, и эксперты признавали, что в действительности регистрация населения займет несколько месяцев. Комиссия по проведению Всесоюзной переписи планировала, что счетчики проведут неделю в каждом городском регионе, две недели в каждом сельскохозяйственном регионе и до двух месяцев в регионах с кочевым населением. Это лишь один пример противоречий между общим планом переписи и избранным методом регистрации. Счетчики – которые приезжали через неделю или две после 17 декабря – не имели возможности побеседовать персонально с каждым из тех членов домохозяйства, что были в «критический день» дома[438].
Накануне 17 декабря советская пресса провозгласила участие в переписи революционным долгом каждого гражданина. Яркие плакаты и радиопередачи на множестве языков пропагандировали перепись как проверку сознательности и «культурности» населения[439]. Партийные декларации и статьи в местных газетах сообщали: счетчики – официальные представители советской власти и должны быть приняты в каждом доме как дорогие гости; они зададут каждому члену семьи несколько вопросов, специально разработанных, чтобы помочь Советскому государству строить хлебозаводы и школы. Такие статьи заверяли жителей, что формальная регистрация народности гарантирует каждому народу право «устраивать свою жизнь по-своему»[440]. Власти в Москве понимали, что жители Советского Союза ожидают переписи с опаской. Чтобы снизить тревожность людей из‐за регистрации народности, ЦСУ выпустило специальные бюллетени, повторяя: «Гражданам нечего опасаться, что перепись может причинить им какой-нибудь вред»[441].
В начале декабря советское правительство и партия утвердили переписные вопросы и инструкции, приняв вариант с субъективным самоопределением национальности. В большинстве регионов счетчик должен был спросить у каждого члена домохозяйства на соответствующем языке: «К какой народности вы себя причисляете?» – и записать ответ в точности[442]. Для некоторых регионов ЦСУ, реагируя на протесты, утвердило несколько иную версию переписного вопроса. В Закавказье счетчики должны были спрашивать: «К какой народности (племени, народности, национальности) вы себя причисляете?»[443] На Украине – «К какой народности (национальности) вы себя причисляете?»[444] В обоих случаях ответы следовало записывать в стандартный бланк под рубрикой «Народность».
Члены подкомиссии КИПС в своих обсуждениях отмечали: «Идеальным ответом было бы то, если бы каждый спрашиваемый без всякого для себя затруднения и сомнения» назвал свою национальность «совершенно чистосердечно»[445]. Однако Комиссия по проведению Всесоюзной переписи и КИПС подготовились к всевозможным осложнениям. Если респондент явно затруднится ответить, счетчик должен будет подсказать. Например, счетчику не следовало допускать, чтобы в ответ на вопрос о народности люди называли свой родной язык, вероисповедание, место жительства или гражданство[446]. Для некоторых регионов инструкции предписывали счетчикам: «В графе „народность“ ни в коем случае не писать „мусульманин“, „христианин“, „бехаист“, „православный“, так как это не народность, а религии»[447]. Для большинства регионов инструкции требовали, чтобы респонденты (особенно дети) с родителями разных народностей, не знающие, как ответить на вопрос, указывали народность матери[448].
Установив народность респондента, счетчик должен был задать следующий вопрос: «Каков ваш родной язык?» Директивы определяли в качестве родного тот язык, на котором респондент, «по его субъективному определению, лучше всего говорит и которым он чаще всего пользуется», и предупреждали, что народность и родной язык могут не совпадать[449]. В совокупности вопросы о народности и родном языке должны были пролить свет на «этнографическую динамику» Советского Союза и распределение языков на данный момент. Комбинация обоих наборов данных могла бы указать, какие народы стали жертвой лингвистической русификации[450].
ЦСУ признавало существование региональных особенностей и утвердило дополнительные переписные материалы для определенных районов, в частности подробные директивы, почерпнутые из инструкций этнографов и исследовательских заметок. Эти материалы были разработаны, чтобы помочь счетчикам избежать возможных ошибок. Например, в инструкциях для Киргизии отмечалось, что уйгуров не следует считать отдельной народностью, поскольку этнографы описали их как смешанную группу из нескольких племен. Людей, называвших себя уйгурами, следовало спрашивать, «не являются ли они кашкарлыками, дунганами, таранчинцами и калмыками»[451]. В инструкциях для Туркменистана и Узбекистана повторялись многие рекомендации Зарубина для бывшего Туркестана. В качестве контрольных данных счетчики в Туркменистане должны были записывать «племя», «род» и «колено» (подразделение рода) каждого респондента[452]. В этом отражалось убеждение этнографов, что родовая и племенная принадлежность все еще играет в Средней Азии важнейшую роль[453].
В одних директивах право на национальную самоидентификацию ограничивали, в других – подтверждали. Дополнительные инструкции для среднеазиатских республик и Дагестана – регионов с большим количеством мусульман – напоминали счетчикам, что в национально-смешанных семьях мужья и жены должны регистрировать свои собственные народности. Дополнительные инструкции для Кавказа и некоторых других регионов требовали: если родители и сын относят себя к разным народностям, «то сына следует отнести при переписи к той народности, которую он показывает»[454]. Центральное правительство и партийные органы рассчитывали, что переписной вопросник будет стандартизованным, и приняли эти дополнительные материалы не без сомнений[455].
На практике детальные указания мало помогали счетчикам обойти затруднения или разобраться в местной специфике. Это стало очевидным, когда счетчики – настоящая армия численностью почти 200 тысяч человек – приступили к работе. Счетчиками были в основном учителя и студенты из Москвы и других городов; многие из этих людей считали себя русскими и слабо владели местными языками[456]. ЦСУ организовало семинары для обучения счетчиков, но их посещаемость была низкой[457]. Недостаточная обученность и нехватка времени (каждый счетчик должен был провести 100 опросов в день в крупных городах или 75 – в остальных) осложняли процесс регистрации[458]. Администраторы докладывали, что счетчики проводят опросы в спешке и часто вообще не спрашивают респондентов о народности. В одном районе Сибири счетчики регулярно писали под рубрикой народности «инородец»[459]. В других регионах «счетчики при заполнении карточки спрашивали фамилию, а если фамилия казалась им русской, то они и записывали: „русский“»[460]. В нерусских регионах Советского Союза в отсутствие переводчиков совершались нелепейшие ошибки. Беспомощные перед языковым барьером, счетчики непреднамеренно записывали вместо народности слова, обозначающие на местных языках «здешний» или «тамошний»[461].
Но хуже всего были активные ассимиляционные кампании, устроенные посредством переписи главными (титульными) национальностями республик и автономных областей[462]. Многие регионы ждали результатов переписи, чтобы продолжить районирование или решить пограничные споры, – и счетчики иногда пользовались переписным процессом для проведения местной («националистической») политики. В регионах, где счетчиками работали представители титульных национальностей, непропорционально малое число людей было зарегистрировано как представители национальных меньшинств. Например, в одном районе Башкирской АССР счетчики записывали всех башкирами, не спрашивая народности[463]. ЦСУ сделало выговор виновным в «умышленной фальсификации данных переписи» и предписало счетчикам заново провести перепись в таких регионах[464].
Во многих случаях процесс регистрации осложняли местные условия и партикуляристские представления о национальности и идентичности вообще. Счетчики из Дагестана писали, что в национально-смешанных семьях «мужья, которые обычно дают сведения, никогда не позволят ребенка отнести к национальности матери»[465]. (Представители национальных меньшинств предупреждали, что во многих регионах народность определяется по отцу[466]. В ЦСУ проигнорировали это указание.) Счетчики из Ташкента и окрестностей отмечали склонность кураминцев, таджиков и казахов называть себя курама-узбеками, таджик-узбеками и казах-узбеками и предостерегали: если записать кого-нибудь, например, как «кураминца» без добавления «узбек», «можно обидеть не только самого хозяина, но и всех его родственников до третьего поколения»[467]. Счетчики с Дальнего Востока докладывали, что, хотя этнографами не признается существование «сибирской» народности, в одном регионе большинство жителей называет себя «сибиряками». Счетчики отмечали: «Собственно говоря, мы в душе вполне согласны с этим, потому что мы считаем, что есть такая северная народность. Но нам пришлось этот район переделать»[468]. Иногда проблема разрыва между официальными и локальными категориями идентичности решалась путем компромисса. В Киргизии так много людей просило записать их уйгурами, что ЦСУ в конце концов добавило эту категорию в особый список народностей, учитываемых под рубрикой «Народность не указана или указана неточно» (а позже – в список народностей, требующих дальнейшего изучения)[469].
Респонденты давали нежелательные или непредвиденные ответы не только на вопрос о народности. Счетчики с Украины объясняли, что данные о «грамотности» неверны, поскольку украинец, учившийся в русской школе, «понимает грамотность как грамотность на русском и не отмечает, что он грамотен и на украинском»[470]. Вопрос о «занятии» также создавал проблемы. Счетчики из одного региона сообщили, что не знают, как быть с тем, что многие женщины назвались «проститутками»[471].
В некоторых регионах вообще оказалось невозможным обеспечить точный подсчет населения. В Уфе башкиры и тептяри отказывались отвечать на вопросы, если счетчиков не сопровождали местные руководители[472]. В спорных пограничных районах счетчики сталкивались с аналогичными трудностями. Те счетчики из Узбекской ССР, которые считали себя казахами, и те счетчики из Каракалпакии, которые считали себя узбеками, отмечали, что местные жители относятся к ним как к чужакам и отказываются с ними разговаривать[473]. Счетчики из некоторых районов Средней Азии, где все еще бушевала гражданская война, докладывали, что присутствие басмачей – бойцов антисоветского сопротивления – полностью срывает перепись. Они отмечали: в одной местности население настолько «терроризовано нападением басмачей», что «частью скрывается», а частью переселилось в другие районы[474]. Даже из сравнительно мирных районов счетчики докладывали о трудностях проведения переписи. Например, они жаловались, что в деревнях, где распространено многоженство, мужчины прячут женщин и детей[475].
Конечно, трудно сказать, насколько верно эти сообщения отражали жизнь на местах. Но они позволяют ощутить фрустрацию и недоверие между счетчиками и респондентами, сопровождавшие процесс регистрации. Счетчиков из других регионов, мягко говоря, не всегда встречали как дорогих гостей. Опасения в связи с «национальным вопросом» и сбором информации, могущей использоваться в административных целях, осложняли процесс переписи по всей стране и обостряли локальные конфликты.
ПЕРЕСМОТР СПИСКА НАРОДНОСТЕЙ
В конце января 1927 года, когда в большинстве регионов счетчики завершили сбор данных и ЦСУ начало превращать миллионы заполненных анкет в информацию для режима, статистики, этнографы и государственные чиновники собрались на Всесоюзное статистическое совещание в Москве, чтобы обсудить перепись и официальный список народностей[476]. КИПС представляли Руденко и Семёнов-Тян-Шанский; председательствовал Семёнов из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи[477]. В 1926 году ЦСУ разослало по местным статистическим управлениям региональные версии списка. На практике, как видно из примера с «сибиряками», счетчики часто игнорировали этот список или не имели его копий и записывали ответы дословно. В этих случаях статистики и технические статистические работники в Москве и регионах, сводя переписные данные, обращались к «Словарю народностей» для определения «конкретных названий народностей» и подведения респондентов под официальные национальные категории[478]. (Именно на этом этапе, скажем, самоидентифицированные мещеряки переписывались в мишарей.)
На совещании много обсуждался добавочный список народностей (в конце концов все они оказались скрытыми под рубрикой «прочие»). В него входили, например, хакасы, уйгуры, тептяри, шала-казахи, ойроты, сарты – такие группы, чье место в списке народностей все еще не было определено. Этнографы доказывали, что некоторые из них, такие как хакасы, – географические группы, составленные из нескольких народов. Согласно этим экспертам, термин «хакасы» охватывал несколько западносибирских родов и племен, живших в Хакасском округе, бывшем одноименном уезде. (Эксперты настаивали, что в 1923 году, когда правительство создало этот уезд, данные роды и племена не относили себя к отдельной, общей для них группе и лишь во время переписи местные руководители начали мобилизовать их вокруг идеи хакасской народности[479].) Других, таких как уйгуры, тептяри, шала-казахи и сарты, этнографы характеризовали в качестве «смешанных» групп без ярко выраженных национальных или племенных корней[480]. По их оценке, шала-казахи, к примеру, были «смесью казахов с русскими или с татарами». Некоторые эксперты и чиновники утверждали, что «смешанные» группы должны быть исключены из окончательного списка, но другие выступали за их включение, отмечая, что «метисы или мулаты значились как особый признак в американской переписи»[481]. Некоторые эксперты (исходя из предпосылки о возможности «смешанного происхождения» национальностей) предполагали, что некоторые группы из этого списка могли стать народностями после 1917 года. Семёнов отмечал: «Говорят, что несколько лет революционного периода стоят столетия» обычного времени, когда речь идет о развитии национальных групп[482].
На январском совещании обсуждали и классификацию евреев, но она вызывала споры по противоположной причине. Этнографы настаивали, что все евреи имеют общее племенное происхождение. Однако, поскольку грузинские, среднеазиатские, крымские и европейские (из России, Украины и Белоруссии) евреи говорили на разных языках и имели разные обычаи, этнографы не знали, как их считать. Некоторые статистики и этнографы выступали за объединение всех евреев в одну переписную категорию, другие – за отдельные категории и даже рекомендовали добавить в окончательный список еще одну группу: горских евреев[483]. Так называемый еврейский вопрос и без того уже вызывал много споров. С 1924 по 1927 год советское правительство официально выступало против создания еврейской национальной республики или области, но поддерживало организацию еврейских земледельческих поселений на Южной Украине, в Крыму и Белоруссии[484]. Одни советские чиновники ратовали за создание отдельной еврейской территориальной единицы, другие же доказывали, что евреи, будучи рассеянным народом, не имеют «национальных прав». Некоторые чиновники, например сотрудник Наркомата юстиции Михаил Рейснер, утверждали, что только «отсталые» группы евреев, сохранившие свой древний язык и практикующие традиционную культуру и религию, могут требовать признания себя в качестве национальности или национального меньшинства. Рейснер заявлял, что предоставление евреям автономии «в духе нового Сиона на какой-нибудь специально предназначенной территории Советских республик» негативно повлияет на «передовую массу еврейства» Советского Союза, представляющую собой «один из передовых отрядов нового интернационального общения»[485].
Самым спорным вопросом при обсуждении нового списка народностей была классификация народов Закавказья. Грузинские представители из закавказского правительства и закавказского отделения ЦСУ жаловались, что некоторые народы (мингрелы, сваны, бацбийцы, лазы и аджарцы) были включены в список как отдельные народности, хотя в действительности являются религиозными или племенными подгруппами грузин. Эти представители обвиняли центральную власть и экспертов в попытках «Грузию разбить на несколько народностей» и напоминали, что царские колониальные власти «искусственно дробили» грузин, дабы разделять и властвовать. Они настаивали, что аджарцы – это грузины, ранее бывшие мусульманами, и утверждали, что советский режим создал Аджарскую АССР с явной целью поддержки аджарского сепаратизма; настаивали, что «мингрелы» и «сваны» – региональные названия грузин из разных мест[486]. Национально-политические интересы придали острый эмоциональный оттенок этим дискуссиям; в предшествующем году партийные лидеры обвиняли грузин в стремлении к «физической ликвидации нацменьшинств» в их республике[487].
Оказалось, что больше половины людей, которых этнографы считали мингрелами, в ходе переписи записались грузинами. Этнографы открыто выражали недоумение: это счетчики в Закавказье вели нечестную игру или перепись отразила самосознание населения? Грузинские представители заявляли, что еще больше мингрелов записалось бы грузинами, если бы счетчики не вмешивались и не настаивали, что те мингрелы. Но присутствовавшие этнографы и статистики сомневались; один из экспертов спросил коллег, могут ли они «со спокойным сердцем» взять на себя ответственность за поглощение грузинами малых народностей Закавказья[488]. А Руденко отметил, что, если сейчас исключить эти народы из списка, «будет чрезвычайно трудно» свести данные о них, а значит, и защитить впоследствии их национальные права[489].
В окончательной версии списка советские эксперты и чиновники официально признали 172 народности. Они исключили несколько малых народов (численностью менее 50 зарегистрированных представителей), в итоговых данных переписи эти народы были отнесены к соседним группам. Решили и судьбу добавочного списка народностей, об официальном признании которых шли споры. Евреев (пока) не объединили, а разделили на пять народностей по географическому принципу. Мингрелов, аджарцев, сванов и лазов указали как подгруппы грузин, но договорились считать отдельно[490]. Казаки вошли в список, но ЦСУ постановило при будущих переписях эту строку исключить[491]. Из списка удалили сальткалмаков и сартов (хотя временно оставили сарт-калмыков); самоидентифицированных сартов, говорящих на узбекском, засчитали узбеками. Тептяри, указавшие по просьбе счетчика вторую народность, были засчитаны как представители этой второй (сочтенной более легитимной) народности. Вместе с тем столь многие настаивали на своей принадлежности к тептярям, что эта группа получила место в коротком перечне возможных народностей. Для народов, включенных в список, результаты переписи были подытожены[492]. Возможные народности были дополнительно исследованы этнографами в конце 1920‐х годов[493].
Включение какой-либо группы в «Список народностей СССР» 1927 года не гарантировало ей дальнейшего официального признания как национальности[494]. Но народам, обладавшим местом в списке и своей национальной территорией любого размера (республикой, областью, районом), больше других повезло в 1930‐х годах, когда советский режим приступил к консолидации 172 народностей, учтенных при переписи 1926 года, в значительно меньшее число более крупных, экономически развитых и исторически «передовых» национальностей.
К СПИСКУ «ГЛАВНЫХ НАРОДНОСТЕЙ»
В феврале 1927 года, вскоре после выхода окончательной редакции «Списка народностей СССР», ЦСУ начало работу над списком «главных народностей» Советского Союза. На первом этапе итоги переписи подводились по «исчерпывающему списку» народностей, составленному КИПС, но теперь ЦСУ нуждалось в более коротком списке для дополнительных статистических исследований[495]. Оно запросило у республиканских, областных и некоторых губернских статистических бюро перечни не более чем шести «главных народностей» их регионов[496]. Московские статистики, получив данные от этнографов, местных и центральных органов власти, составили общий список на основе этих местных перечней[497]. Идея «главной народности» была нечеткой и допускала интерпретации: некоторые статистики определяли такую народность как особенно важную, другие – как народность со «значительными территориями не меньше губернии», третьи – как народность большой численности[498].
С одной стороны, составление нового переписного указателя главных народностей выглядело практичным решением. По объяснениям статистиков, времени и ресурсов хватало на вычисление детальных результатов только для главных народностей каждого региона[499]. Статистики, которые часто сравнивали советскую перепись с иностранными, в том числе с американскими, отмечали, что во всем мире детальные статистические вычисления делаются, как правило, только для крупнейших и важнейших групп населения[500]. Но на практике составление списка главных народностей обернулось чем-то большим, нежели выявление крупнейших по территории или населению и важнейших народностей Советского Союза. Оно подразумевало также объединение или слияние этнографически сходных («родственных») народностей. Например, составляя список для Карельской АССР, администраторы и эксперты объединили карел, вепсов и финнов в «финскую группу»[501]. Составляя список для Северного Кавказа, чиновники и эксперты объединили черкесов, кабардинцев и бескесек-абазу в «черкесскую группу»[502]. Предполагалось, что эти «родственные народности» идут по пути национальной консолидации.
Кроме того, составление списка главных народностей угрожало официальному национальному статусу народов, рассеянных по всему Советскому Союзу. В новый список должны были войти главные народности отдельно взятых территориальных единиц, а не Советского Союза в целом. Это означало включение в список лишь тех народностей, которые доминировали в каждом официально созданном регионе, тогда как народности, рассеянные по множеству регионов, из него исключались[503]. В РСФСР списки главных народностей составлялись для каждой автономной республики, области и округа[504]. Другие же географические регионы были разбиты на меньшее число территориальных единиц. Белоруссия считалась одной единицей, и здесь главные народности определялись по республике в целом[505]. То же было и в Туркменистане[506].
Участвуя в составлении списка главных народностей, представители доминирующих национальностей рассчитывали ускорить этим процесс национальной консолидации, а также достичь других целей. Например, чиновники из украинского отделения ЦСУ предлагали считать главными народностями Украины украинцев, русских и евреев, хотя поляки и немцы немного превосходили числом евреев. Эти чиновники отмечали, что «для правильного разрешения вопросов политического, национального и экономического порядка» необходим полный набор подсчетов для поляков, немцев, греков и болгар, но требовали, чтобы эти цифры были подсчитаны неформально и чтобы из официального списка главных народностей Украины четыре данные группы были исключены[507]. Избранная чиновниками методология, похоже, имела конкретную национально-политическую цель: предотвратить официальное признание немцев и поляков как доминирующих народностей в тех районах Украины, где они проживали компактно, и тем самым исключить для Германии и Польши возможность претендовать на земли и ресурсы.
В других регионах обсуждение главных народностей тоже резко обнажило конфликт между интересами доминирующих национальностей и меньшинствами. В Закавказье вновь всплыли те же вопросы, что вызвали скандал при обсуждении списка народностей КИПС. Грузинские представители настаивали, что лазы, мингрелы и сваны входят в «грузинскую главную народность». Также они по-прежнему утверждали, что выделять аджарцев в особую народность «неправильно», но признавали, что данные по аджарцам необходимо подсчитать отдельно, поскольку они титульная национальность в Аджарской АССР[508]. На этот раз грузины в основном добились своего. ЦСУ объявило грузин, армян, турок и русских главными народностями Грузинской республики, а лазов, мингрелов и сванов – подгруппами «грузинской главной народности». Чтобы обеспечить сведение данных для всех титульных национальностей, ЦСУ утвердило несколько отличающиеся списки главных народностей для автономных национальных республик и национальных областей Грузинской ССР (для Абхазской и Аджарской АССР и Южно-Осетинской АО). Например, оно включило аджарцев в список главных национальностей Аджарской АССР[509].
Представители национальных меньшинств, со своей стороны, ставили вопрос, не противоречит ли обещаниям национального самоопределения это объединение малых народностей с доминирующими[510]. Такие опасения были оправданны. Было непонятно, что станет с национальными меньшинствами, составляющими большинство в отдельных городах и сельских районах. С конца 1920‐х годов данные о главных народностях использовались в административных целях: для выправления национально-территориальных границ, размежевания земель и организации школ с обучением на национальном языке. Эти данные привлекались, чтобы обосновать реально происходившее слияние малых народов с доминирующими соседями или объединение малых народов в «составные» национальности. Таким образом, значение списка главных народностей выходило за пределы статистики: он оказывал сильное влияние на повседневную жизнь людей[511].
Этот переход от общего концептуального завоевания народа к консолидации национальностей никоим образом не следовал какому-либо предначертанному плану или замыслу. На процесс государственного строительства сильнейшим образом влияли изменения обстоятельств, такие как приход Сталина к власти. Устойчивость традиционной культуры и религии среди «отсталых» народностей раздражала советскую власть, которая после введения в 1928 году первого пятилетнего плана удвоила свои усилия по индустриализации страны. Это раздражение только усилилось в 1929 году, когда Сталин провозгласил «великий перелом», означающий разрыв с прошлым, и призвал ускорить экономическую, социальную, культурную и политическую трансформацию страны[512]. Вначале на бумаге, а затем с помощью земельной и языковой политики сплавляя народности «малые» и «слабые» в главные, т. е. в «крупные» и «развитые», режим пытался ускорить этноисторическую эволюцию населения – провести народы СССР через феодальную и капиталистическую стадии марксистской исторической шкалы к коммунистическому будущему. Консолидация национальностей была связана с программой Сталина, но стала возможна – вероятно, как и сам «великий перелом» – благодаря завершению первого этапа подсчета итогов переписи, который дал режиму ключевую информацию о населении, территории и ресурсах. В 1928 году был опубликован многотомник результатов переписи, куда вошли данные о возрасте, поле, языке и грамотности для 166 народностей, 4 подгрупп и 6 «возможных» народностей[513].
Этнографы КИПС высказывали опасения по поводу статистической и фактической консолидации народностей. В согласии с государственными и партийными учреждениями они утверждали, что без полного статистического анализа всех имеющихся данных невозможно составить достоверные этнографические карты, которых требовали государственные комитеты по разрешению пограничных споров[514]. Некоторые члены комиссии, например Золотарёв, также порицали попытки объединить народности «каким-либо постановлением» и доказывали, что «их объединение» может «явиться лишь в результате сложных жизненных процессов»[515]. Этнографы были реалистами и понимали, что государственные и партийные органы могут и будут игнорировать их советы, хотя и продолжат запрашивать их. КИПС оказала государству важнейшую из своих услуг – помогла обеспечить советский режим томами детализированных данных о народах и территориях Советского Союза. Теперь государственные и партийные власти должны были решить, как использовать эту информацию.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ, НАУЧНОЕ ЗНАНИЕ И СУДЬБА КИПС
В 1928 году Сталин представил первый пятилетний план, и через несколько месяцев советский режим запустил энергичную кампанию быстрой экономической и социальной трансформации. Обещая ликвидировать отсталость – «изменить жизнь миллионов людей», «искоренить бедность, темноту и рабство», – режим нацелился за рекордное время осуществить индустриализацию, коллективизацию сельского хозяйства и построение социализма[516]. Сталинское «великое социалистическое наступление», смело названное некоторыми историками «революцией сверху», породило гигантские потрясения во всех областях жизни Советского Союза[517]. В попытках ускорить революцию режим строил новые города, объявлял войну крестьянству, активизировал розыск «классовых врагов», пытался создать новую пролетарскую социалистическую культуру и стремился усилить контроль над научными учреждениями Советского Союза[518].
Советские лидеры остро ощущали связь между политической властью и научным знанием. После 1917 года альянс между либеральными экспертами и большевиками основывался на общем уважении к научному государственному управлению, но не на общей идеологии и не на общих долгосрочных целях. Теперь, когда концептуальное завоевание было в основном завершено, партия решила приструнить учреждения и людей, занимавшихся производством знания. Партия намеревалась продемонстрировать, что не бывшие имперские эксперты, а она сама курирует процесс социалистического строительства и что дорогу в будущее прокладывает научный социализм, а не «либерально-буржуазные» общественные науки. Начав большую кампанию по перестройке научных и культурных учреждений, в которых доминировали бывшие имперские эксперты, партия сосредоточила внимание на Академии наук, которую объявила цитаделью контрреволюционной работы против советской власти[519].
Партийная кампания против Академии наук началась весной 1928 года, когда Политбюро вмешалось в выборы, проводимые Общим собранием Академии[520], и ужесточилась летом 1929-го, когда по прямому приказу Политбюро Ленинградский областной комитет партии создал для проверки Академии и чистки ее от так называемых контрреволюционеров специальную государственную комиссию во главе с Юрием Фигатнером, высокопоставленным деятелем Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции[521]. Ученые, критически относившиеся к советской политике, в рядах Академии имелись, но она ни в коей мере не была центром антисоветской деятельности. В 1920‐х годах ученые помогли большевикам сформировать секулярное государство, основанное на научном знании. Однако в 1929 году режим расширил свою дефиницию антисоветского образа мыслей, размыв «прежнюю границу между политической лояльностью и идеологической солидарностью»[522]. Он стал утверждать, что все научное знание должно соответствовать (или хотя бы не противоречить) постулатам «научной социалистической мысли»[523].
Партия назначила в комиссию Фигатнера несколько видных академиков, чтобы облегчить проверку Академии и ее кадров. Одним из этих академиков был Ольденбург, непременный секретарь Академии наук и глава КИПС. В 1917 году Ольденбург и Владимир Ленин сформировали альянс между учеными и большевиками: Академия обеспечивала режим экспертным знанием, а за это пользовалась финансированием, защитой и немалой степенью научной свободы. Этот альянс никогда не был особенно прочным. Теперь, когда партия завершила фактическое и концептуальное завоевание своей территории, она резко поменяла условия сделки, потребовав, чтобы Академия стала «марксистско-ленинским учреждением». Ольденбург вначале сотрудничал с комиссией Фигатнера, помогая проверять академиков. Он защищал перед коллегами новую партийную линию и пытался убедить их, что компромисс с партией необходим[524]. Но вскоре партия обратилась против самого Ольденбурга: в октябре 1929 года его обвинили в создании «препятствий реконструкции Академии наук». Ольденбург был смещен с должности непременного секретаря и освобожден от административных обязанностей. Тем не менее, в отличие от своих коллег, он сохранил звание академика и не был арестован[525].
В ходе проверки комиссия Фигатнера учредила также ряд меньших комиссий для проверки и перестройки учреждений внутри Академии наук. Осенью 1929 года она создала Комиссию по реорганизации КИПС и Музея антропологии и этнографии (МАЭ), в которую вошли местные партийные и государственные представители, а также московские и ленинградские этнографы, в том числе Владимир Богораз. Комиссия подвергла КИПС и МАЭ «социалистической критике»[526]. Некоторым этнографам она поставила в упрек проявления «великодержавного [русского] шовинизма», а другим – взращивание «местного национализма»[527]. Руденко получил выговор и за то, и за другое. Комиссия также раскритиковала организационную структуру КИПС, утверждая, что «каждый отдел объявил себя самостоятельной республикой со своим президентом» и «стал работать так, как ему нравилось, никакого общего плана, никакого стержня, никакой увязки с работой всей Комиссии в целом не было»[528]. (Здесь «ошибки КИПС» прочитывались как метафора ошибок Советского многонационального государства. Первый пятилетний план должен был, по замыслу, покончить с децентрализацией Союза, но критики указывали, что этого не происходит.) Московские газеты освещали и углубляли атаку на КИПС, публикуя статьи, где комиссия описывалась как «замкнутый круг» старорежимных экспертов – врагов прогресса[529]. В то же время представители молодого поколения экспертов (этнографы и другие специалисты) из Ленинграда и Москвы – каждый из которых хотя бы немного изучил марксистско-ленинскую теорию – организовывали конференции и выпускали статьи, где ставили под вопрос будущее этнографии с более общей точки зрения. Они спрашивали: следует ли объявить этнографию вне закона как «буржуазную науку» или можно создать марксистскую этнографию?[530]
В попытках спасти свою дисциплину и себя – а иногда и подняться по карьерной лестнице – некоторые этнографы КИПС (в том числе Марр, Богораз и Михаил Худяков) обвиняли КИПС и ее руководителей. Они нападали на Ольденбурга и Руденко как на недобитков старого режима, не уделявших достаточного внимания политическим вопросам и отказавшихся применять марксистский подход к изучению населения[531]. Марр и Богораз призывали к реорганизации КИПС, настаивая, что комиссия такого типа необходима для советского государственного строительства. Эти этнографы заявляли, что ЦСУ нуждается в помощи КИПС в деле классификации народностей Советского Союза[532]. Марр предложил превратить КИПС в «научно-исследовательскую организацию», чья деятельность посвящена экономическому и культурному развитию народов СССР[533]. Он рекомендовал включить в ряды комиссии русских и нерусских экспертов, обученных марксистско-ленинской теории и этнографии[534]. В декабре 1929 года реорганизованная Академия наук назначила Марра председателем КИПС вместо Ольденбурга, а Худякова – ученым секретарем комиссии вместо Руденко[535].
Судя по опубликованным источникам, эта атака на этнографию возвестила конец влиянию этнографов на государственное строительство и «падение» их профессии[536]. Но архивные источники повествуют о более сложной истории. Несомненно, захват партией Академии наук и атака на бывших имперских экспертов имели трагические последствия для многих лиц и оказали гигантское влияние на все общественные науки, в том числе на этнографию. Партийные и государственные чиновники реорганизовали научные учреждения и комиссии, арестовали многих видных ученых, а других сняли с должностей. Между 1929 и 1931 годами Ольденбург был снят с должности, а другие этнографы КИПС, включая Золотарёва, – публично обвинены в «антисоветских» взглядах и деятельности. Руденко был арестован, после того как комиссия Фигатнера ложно обвинила его в том, что под предлогом этнографических экспедиций он занимался «организацией антисоветского движения на окраинах СССР»[537]. Но, вероятно, самым удивительным было то, что этнографы и другие эксперты продолжали свои исследования, от которых по-прежнему зависели партия и правительство[538].
Даже когда комиссия Фигатнера воевала с КИПС, государственные и партийные чиновники в центральных учреждениях и наркоматах (в ЦИК, Совете Национальностей, ЦСУ, Наркомпросе, НКВД и др.) продолжали сотрудничать с КИПС и запрашивать ее экспертизу. В тот самый период, с 1929 по 1931 год, этнографы КИПС участвовали в нескольких важных проектах. Они улаживали пограничные споры, служили экспертами-консультантами при коллективизации нерусских регионов, организовывали и проводили множество экспедиций. Оказалось, что партия все еще нуждается в профессиональных этнографах. Ольденбург и Золотарёв в этот период продолжали активную деятельность, невзирая на нападки; в 1934 году Руденко вышел из заключения и вернулся к научной работе[539].
С победой партии над Академией наук начался не упадок, а скорее изобретение «советской» этнографии. Профессиональные этнографы, работая над трансформацией «отсталых родов и племен» в «передовые советские нации» и артикулируя свои исследовательские цели и результаты на «марксистско-ленинском» языке, участвовали в процессе двойной советизации – населения и своей дисциплины[540]. В феврале 1930 года Академия наук реорганизовала КИПС и переименовала в Институт по изучению народов СССР (ИПИН). Марр, руководитель института, объяснял удаление термина «племенной» из названия тем, что племена имеют «лишь историческое значение… в Союзе», где «все племенные образования, не исключая и младописьменных и вовсе бесписьменных… получили или получают право на национальное самоопределение»[541]. Критикуя «феодально-буржуазное понимание» национальности как «неизменчивой социальной категории» и характеризуя национальность как «надстроечную категорию», основанную на «социально-экономических данных» (а не на расе), Марр объяснял, что ИПИН должен изучать процесс этноисторической трансформации, «происходящий на наших глазах»[542]. Новый институт, где работали бывшие этнографы КИПС и младшее поколение экспертов, обученное и марксистско-ленинской теории, и этнографии, должен был отслеживать, как коллективизация, индустриализация и другие программы революционизации советской экономики и общества ускоряют этноисторическое развитие населения[543].
Процессы формирования национально-территориального государства и консолидации национальностей продолжались и в 1930‐х годах. Сплавление родов и племен в народности, а народностей в главные народности, несомненно, предоставляет важный контекст для оценки политики режима 1930‐х годов по слиянию народностей в меньшее число «развитых» национальностей. Эта политика 1930‐х годов знаменовала попытку контроля и
ГЛАВА 4. МЕЖЕВАНИЕ ГРАНИЦ И ФОРМИРОВАНИЕ СОВЕТСКИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ИДЕНТИЧНОСТЕЙ
Несомненно, что узбекская народность в настоящее время находится лишь в стадии формирования… Образование Узбекской Республики после размежевания 1924 года и связанный с ним подъем национального самосознания должны ускорить этот процесс формирования народа из конгломерата племен.
Географическая карта близка к тому, чтобы стать центром новой русской культовой иконографии, подобно портрету Ленина.
В 1921 году, в разгар Гражданской войны и после переписи 1920 года, этнографы-консультанты советского правительства обратили внимание на то, что на обширных пространствах бывшей Российской империи люди не знают, как отвечать на прямой вопрос о национальности. Через пять лет, во время Всесоюзной переписи 1926 года, этнографы-консультанты сообщили, что жители негородских районов по-прежнему самоидентифицируются в основном по роду, племени, вероисповеданию и месту рождения, а местные элиты пытаются манипулировать регистрацией национальности в собственных политических интересах. Но к началу 1930‐х произошел качественный сдвиг. Даже сельские жители и кочевники, ранее не проявлявшие «национального самосознания», описывали себя как представителей национальностей – и прибегали к языку национальности в спорах за экономические, административные и политические права. Национальность стала фундаментальным маркером идентичности, определив не только административно-территориальное деление Советского Союза, но и представления людей о себе и других. Как это произошло?
В 1920‐х годах перепись и карта сыграли ключевые роли в концептуальном завоевании, помогая советским лидерам упорядочить индивидуальные и групповые идентичности. Межевание границ, как и перепись, трансформировало идентичности и изменяло категории, посредством которых люди описывали себя. В беседах один на один со счетчиками – и через институционализацию множества официальных документов, где указывалась народность, – советские граждане узнали, что должны определять себя как представителей одной из официальных национальностей. Но лишь создание новых национальных республик, областей и районов, а также советская политика коренизации, требовавшая помощи коренным народам на этих национальных территориях, стали теми факторами, которые
Исследователи истории европейских империй описывали перепись и межевание как «культурные технологии управления», облегчавшие и поддерживавшие централизованное управление в той же мере, в какой это достигалось и «более очевидными и брутальными способами завоевания»[547]. Советский режим тоже консолидировал власть над землями и народами в своих границах не только при помощи армии, но и через эти более тонкие механизмы контроля. В 1920‐х годах Советское государство стремилось посредством переписи и карты упростить процесс, который можно назвать двойной ассимиляцией: ассимиляцию разнообразных народов в национальные категории и – одновременно – национально категоризованных групп в Советское государство и общество. Целью советских лидеров было превратить «феодальные» и «колониальные» народы бывшей Российской империи в национальности, которым предстояло участвовать в местных национальных Советах и вовлекаться «в социалистическое строительство»[548]. Для упрощения этого процесса советское правительство выступало за проведение разной политики на разных национальных территориях – в зависимости от места, занимаемого их народами на марксистской исторической шкале. Национальным республикам и областям «отсталых» народов оказывалась особая помощь, а республики и области «зрелых наций» со «зрелыми классами» следовало контролировать на предмет выявления признаков буржуазного национализма[549]. Такой подход к населению резко отличался от принятого в Российской империи, где в одних регионах проводилась политика прямой ассимиляции (русификации), а в других – политика «ассоциации» или невмешательства (религиозной и культурной терпимости и административной интеграции)[550].
Двойная ассимиляция, как и формирование Советского государства в целом, не просто направлялась сверху. Ее успех зависел от массового участия населения. Советские руководители и учреждения вводили новые терминологии и структуры, а потом работали над тем, чтобы люди нашли в них для себя смысл. Поэтому правительственные и партийные комиссии опирались на данные, предоставленные экспертами и местными руководителями, и придавали серьезное значение письмам (петициям, заявлениям и жалобам) от жителей со всего Советского Союза. Такого рода участие приводило только к усилению неявного влияния советской власти[551]. Местная элита и крестьяне, апеллировавшие к центральной власти по поводу спорных национально-территориальных границ, – даже те, кто активно «сопротивлялся» официальным решениям, – учились выражать свои протесты на языке государства и направлять их в соответствующие государственные органы; большинство этих людей соглашались с официальным постулатом о связи национальности с территорией[552]. Результаты были неоднозначны. С одной стороны, это вело к разрастанию локальных «национальных» конфликтов, угрожавших советской программе экономической модернизации. А с другой – служило действенным механизмом встраивания населения в Советское государство и общество, и в долгосрочной перспективе важность данного фактора росла.
В двух предыдущих главах я рассматривала межведомственные прения об организации Советского государства и оформлении дефинитивной сетки национальностей. Эта глава посвящена проблемам имплементации и реакции на местах. Я ставлю три ключевых вопроса. Во-первых, каким образом этнографические и экономические парадигмы воплощались на практике в принципах межевания границ? Во-вторых, какие последствия имело применение «национальности» как стандартной категории государственной организации в тех регионах, где у многих людей национальное самосознание отсутствовало? В-третьих, какую роль сыграла перепись 1926 года – с ее новыми данными о народности – в оценке (и переоценке) пограничных споров в конце 1920‐х годов?
ОТ ПРИНЦИПОВ К ПАРАДИГМАМ
После ратификации новой советской конституции в 1924 году советские чиновники и эксперты переинтерпретировали этнографическую и экономическую парадигмы районирования как этнографический и экономический
В то же время новый ЦИК Советского государства учредил свою собственную Комиссию по районированию СССР, чтобы курировать текущие работы по межеванию и улаживать пограничные споры[553]. Следуя решению исключить союзные и автономные республики из более крупных хозяйственно-административных областей, Политбюро распорядилось, чтобы границы всех национально-территориальных единиц были пересмотрены с учетом более общих экономических, административных и этнографических соображений. Новая комиссия начала с обсуждения границ Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР[554]. Первоначально границы между этими тремя республиками были проведены подкомиссией ВЦИК в 1919 году «по признаку языка»[555]. С 1923 года Комиссия ЦИК по районированию изучала эти границы на предмет этнографической, экономической и административной целесообразности.
Подход Комиссии ЦИК по районированию был двусторонним. Она запрашивала экспертизу у этнографов, экономистов и в союзных наркоматах и в то же время приглашала местных руководителей с обеих сторон проектируемой или оспариваемой границы, а также московских чиновников участвовать в подкомиссии по пограничным спорам[556]. Комиссия рассматривала доклады экспертов и доводы местных руководителей и взвешивала сравнительную важность этнографических, экономических и административных соображений. Тогда как местные руководители обычно рассматривали вопрос с местной точки зрения (например, доказывая, что данный конкретный район экономически ориентирован на их республику), Комиссия по районированию стояла на точке зрения интересов Союза и оценивала этнографические, экономические и административные соображения в контексте «политического момента» (краткое обозначение комплекса внутриполитических, внешнеполитических и идеологических проблем)[557]. Затем комиссия посылала свои рекомендации в Президиум ЦИК и в Политбюро[558].
СЛУЧАЙ БЕЛОРУССИИ
Создание Белорусской республики с самого начала было примером нациестроительства «сверху» – на основе этнографических данных, но с ограниченной поддержкой в народе[559]. Немногочисленная самопровозглашенная «белорусская интеллигенция» с энтузиазмом поддержала основание республики, однако так называемый белорусский народ был настроен безразлично или негативно. Администраторы и эксперты, помогавшие с межеванием первоначальных границ Белорусской Социалистической Советской Республики (БССР) в 1919 году, сообщали, что невозможно отличить белорусские деревни от русских, поскольку те и другие перемешаны лингвистически и этнически[560]. В 1921‐м, через два года после окончательного включения Белорусской ССР в советскую орбиту, некоторые члены партии опасались, что партия «искусственно взращивает» белорусскую народность, саму по себе не существующую[561].
Эти тревожные высказывания не беспокоили Сталина и других советских лидеров, которые воспринимали создание Белорусской республики как инструмент трансформации местного населения и достижения важных политических результатов. Они считали, что Белорусская республика на западной границе будет служить буфером между Советским Союзом и независимой Польшей, а также противовесом Украинской республике (чьи «националистические тенденции» считались угрозой всесоюзной стабильности). Кроме того, советские лидеры утверждали: Белорусская республика будет содействовать мировой революции тем, что покажет миру – и, в частности, «миллионам белорусов, которые находятся в Польше» – уважение советского режима к «нерусским» народам[562]. Тот факт, что многие жители Белорусской республики считали себя русскими, не смущал советских лидеров. Такие этнографы, как Евфимий Карский (член КИПС), доказывали, что большинство жителей Белорусской республики белорусы, даже если пока лишены национального самосознания[563].
Советские лидеры сохраняли приверженность идее создания Белорусской республики, несмотря на то что Госплан высказывал сомнения в ее экономической и административной целесообразности. В 1921 году, когда по Рижскому договору Советское государство было вынуждено уступить Польше значительную часть Белоруссии, Госплан предложил включить БССР наряду со Смоленской, Брянской и Гомельской губерниями РСФСР в Западную хозяйственно-административную область. Советские лидеры рассмотрели, но в конечном счете отвергли это предложение, а вскоре после того постановили, что союзные республики нельзя включать в хозяйственно-административные области[564]. Однако проект Госплана не был забыт и в 1923 году отчасти повлиял на новый план укрупнения Белорусской республики: если нельзя интегрировать Белоруссию в предложенную Западную хозяйственно-административную область, то некоторые территории этой области – а именно со значительным этнически белорусским населением – можно включить в Белорусскую ССР.
Решив увеличить территорию БССР, Политбюро пожелало, чтобы об этом попросила сама республика. Осенью 1923 года оно организовало новую Комиссию по укрупнению территории Белоруссии под руководством Александра Асаткина-Владимирского, руководителя Коммунистической партии Белоруссии. Когда эта новая комиссия приступила к прениям, она обратилась к работе Карского; судя по его этнографическим исследованиям, «современные административные границы БССР» были неверны и некоторые территории соседних республик являлись фактически белорусскими[565]. Карский, лингвист по образованию, настаивал, что белорусский язык – а значит, и белорусская народность – «захватывает, кроме Гомельской и Витебской губ[ерний], еще также почти всю Смоленскую губернию»[566]. Для подтверждения анализа Карского комиссия привлекла компиляцию переписных данных. Перепись 1920 года показала, что в значительных частях Витебской и Гомельской губерний, а также в двух западных уездах (Горецком и Мстиславском) Смоленской губернии белорусы составляли большинство[567]. Комиссия даже утверждала, что бóльшая часть населения этих губерний действительно является белорусской, хотя при переписи 1920 года, проведенной «в момент окончания польской войны, когда еще недостаточно ясно была определена граница с Польшей», белорусов намеренно регистрировали как русских. Комиссия предложила режиму скорректировать эти данные по переписи 1897 года, согласно которой Витебская и Гомельская губернии были почти чисто белорусскими. Также она рассмотрела госплановский экономический анализ Витебской, Гомельской, Смоленской губерний и отметила, что в этих трех губерниях есть возделанные сельскохозяйственные угодья, несколько заводов, линия железной дороги и все это способствовало бы экономическому развитию БССР[568].
В ноябре 1923 года Политбюро получило доклад от комиссии Асаткина-Владимирского. Отметив, что «БССР в настоящих своих размерах представляет собою чуть ли не карикатуру на Автономную Республику по ничтожеству своих размеров», комиссия рекомендовала, чтобы РСФСР и Украинская ССР уступили Белоруссии части своих губерний, «родственные ей в бытовом, этнографическом и хозяйственно-экономическом отношениях»[569]. Она представила этнографические и экономические данные в обоснование передачи в состав Белоруссии Горецкого и Мстиславского уездов Смоленской губернии, всех 11 уездов Витебской и 8 (из 13) уездов Гомельской губернии. Комиссия с оптимизмом отметила, что объединение этих районов, где большинство населения белорусское, в «укрупненную Белоруссию» ускорит экономическое и этноисторическое развитие республики. В докладе добавлялось: «Обычно в истории национальная консолидация страны влечет ее промышленное процветание»[570].
Как и ожидалось, Политбюро в целом поддержало позицию комиссии Асаткина-Владимирского. Но оно поручило Комиссии ЦИК по районированию «детально рассмотреть» предлагаемые к передаче территории и разрешить «вопрос об отходе тех или иных уездов… в сторону передвижки намеченных границ в ту или иную территорию»[571]. В ответ Комиссия ЦИК по районированию учредила подкомиссию по исправлению границ между РСФСР и БССР во главе с Авелем Енукидзе (главой Секретариата ЦИК и впоследствии членом Центрального комитета партии). В эту подкомиссию вошли представители правительств Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР, а также представители Смоленской, Гомельской, Витебской, Брянской губерний и Административной комиссии ВЦИК[572]. Подотчетна она была подкомиссии Политбюро во главе с Яковом Петерсом[573]. Существенно, что некоторые члены подкомиссии РСФСР–БССР задавались вопросом, окажут ли их дискуссии реальное влияние на границы Белорусской республики, или Политбюро все решит самостоятельно. Енукидзе утверждал, что решение Политбюро об «укрупнении Белоруссии» «является окончательным», но «те границы, которые указаны в проекте Политбюро» комиссия ЦИК «должна детально рассмотреть»[574].
Представители Гомельской, Витебской и Смоленской губерний единодушно заявляли, что их губернии должны остаться в РСФСР, и защищали свою позицию на основе как экономического, так и этнографического принципа. Смоленский представитель подчеркивал экономические соображения, указывая, что Горецкий и Мстиславский уезды экономически ориентированы на Смоленскую губернию и потому передача их БССР вызовет «болезненные последствия»[575]. Витебский представитель, напротив, выделял этнографический принцип: предъявляя данные переписи 1920 года, он заключал, что во многих предлагаемых к передаче уездах белорусы составляют менее 35% жителей, а в некоторых – менее 5%[576]. Далее он утверждал, что «если кто-либо по данным переписи заявлял, что они белорусы, то это произошло скорее по традиции, но ни в коем случае не является продуктом национального самосознания» и не связано с языком и бытом, а также что белорусизация губернии «поведет к болезненной ломке в крестьянском населении»[577]. Представители всех трех губерний ставили вопрос о национальном самоопределении. Витебский представитель отмечал, что вопрос о передаче его губернии в состав Белоруссии «дебатировался на многих волостных советах, среди школьных работников и в печати и всюду, на всех выступлениях (характерно, что даже и среди интеллигенции), было отрицательное отношение к Белорусскому вопросу». Смоленский и гомельский представители сообщали об аналогичной оппозиции и отмечали «боязнь, что население входящих уездов заставят перейти на белорусский язык»[578].
Белорусские представители и московские чиновники из подкомиссии ЦИК в противовес этим эмоциональным доводам против принудительной белорусизации выдвинули аргументы иного рода. Белорусские представители перешли в наступление и заявили, что местные партийные и государственные руководители сами организовали на местах сопротивление передаче их губерний в БССР. Один белорусский представитель утверждал, что гомельские крестьяне приветствовали присоединение к БССР, пока местные партийные руководители не повели «кампанию» против передачи и не сказали жителям, «что в течение 2‐х недель после присоединения к БССР все будет переведено на белорусский язык, русские школы закроют и т. п.»; только после этой кампании местные жители решили, что хотят остаться в РСФСР. Тот же белорусский представитель добавил, что витебская администрация тоже повела кампанию против изменения границ, как только узнала об интересе Политбюро к укрупнению БССР[579].
В противоположность им члены подкомиссии из числа чиновников ЦИК утверждали, что самоопределение на местах не имеет значения. Енукидзе сказал, что будет «говорить совершенно откровенно… ввиду того, что в настоящем заседании присутствуют одни коммунисты». Он признал, что большинство жителей Смоленской, Витебской и Гомельской губерний считают себя «русскими» и что «если… плебисцит провести посторонним лицам, то большинство, в силу консолидации, выскажется за оставление в пределах РСФСР». Но основная масса этих людей, настаивал Енукидзе, фактически белорусы, которые «в силу многих исторических условий» (например, наследия русификации) приобщились «к русской культуре… и постепенно она вытеснила белорусский язык, быт». «В данном случае, – говорил он, – мы руководствуемся политическими соображениями», которые требуют включения губерний со значительным белорусским населением в укрупненную Белорусскую республику[580].
На том основании, что обрусевшие белорусы принадлежат – хотят они того или нет – к белорусской нации, подкомиссия ЦИК постановила передать бóльшую часть спорной территории в БССР[581]. Подкомиссия отметила, что не будет насильственно передавать в БССР те районы, где «больше великороссов»[582]. Но, определяя эти районы, она исходила из этнографических данных, а не из национального самосознания местных жителей или их личной национальной самоидентификации. Она подала пример использования советским режимом этнографических данных в качестве средства навязать национальную принадлежность людям, которые «скрывают» или не знают свою «истинную» народность, и ясно обозначила тот факт, что «самоопределение» в советском контексте
СЛУЧАЙ УКРАИНЫ
Прения о границах Украинской республики тоже показывают, что советский режим применял этнографический и экономический принципы в контексте всесоюзных интересов. Но, в отличие от белорусского, случай Украины служит иллюстрацией того, как реагировала советская власть, когда считала какие-либо национальности слишком националистическими. Самоидентифицированная украинская элита с первых дней революции добивалась установления украинской национальной территории. После учреждения Украинской ССР ее лидеры требовали расширения границ республики – и приобрели часть бывшей Донской области.
В 1924 году, когда Политбюро изменило границы Белоруссии, границы Украины снова стали предметом обсуждения. Представители новообразованного Северо-Кавказского края РСФСР заявили о собственных притязаниях на территории бывшей Донской области, по их словам, экономически ориентированные на Северный Кавказ[585]. Для изучения конфликтующих требований Украины и Северо-Кавказского края советские лидеры учредили паритетную комиссию[586]. Северокавказские представители уделяли особое внимание экономической ориентации региона, а украинские – его этнографическому составу. Северокавказские представители утверждали, что, хотя в этой области действительно «большинство украинского населения», «оно настолько ассимилировалось, что… забыло национальный украинский язык и переходить на него не хочет»[587]. В поддержку своей позиции они предъявили петиции местных жителей. Несколькими месяцами раньше витебские и гомельские представители делали аналогичные заявления о малой распространенности белорусского языка в их губерниях в
Под давлением Москвы украинские руководители уступили некоторым территориальным претензиям Северного Кавказа, но отказались отступать в вопросе о Таганрогском округе, где, судя по прошлым переписям, было много украиноязычных жителей. Кроме того, украинские лидеры, со своей стороны, выдвинули новые территориальные претензии. Требуя равного обмена, они пожелали, чтобы РСФСР отдала Украинской ССР обширные и экономически значимые районы Курской и Воронежской губерний (а также менее обширные районы губерний Брянской и Гомельской)[588]. Все четыре губернии граничили с Украиной на северо-востоке. Прибегая к этнографическому принципу, украинские лидеры утверждали, что значительные части этих районов – территории «с преобладающим украинским населением»; в поддержку своей позиции они привлекли данные переписи 1920 года и петиции местного населения. Украинские руководители заявили, что передачи этих украинских районов требуют политические соображения, и объяснили: вести о территориальных уступках Украины в пользу РСФСР вызвали в некоторых «слоях населения» Украинской ССР «политическое недовольство» и опасения, что «РСФСР начинает растягивать Украину»[589].
По указанию Политбюро Комиссия ЦИК по районированию, все еще под председательством Енукидзе, в конце 1924 года изучила вопрос о границах Украины. Следуя белорусскому прецеденту, комиссия запросила мнения экономистов, этнографов, статистиков и рекомендации некоторых союзных наркоматов[590]. Также она сформировала подкомиссию и пригласила участвовать в ней представителей правительств Украинской ССР и РСФСР, спорных губерний и Административной комиссии ВЦИК.
Когда начались прения, представители РСФСР решительно отвергли украинские притязания как необоснованные. Делегат от РСФСР Михаил Болдырев заявил, что украинские требования нельзя обосновать ни этнографическим принципом, ни экономическим, ни принципом «административного порядка». Болдырев долго говорил об этнографическом принципе, который оказался решающим в случае Белоруссии. Он доказывал, что «в тех частях, которые Украина хочет себе присвоить» «никаких признаков украинского быта, языка, характерных его особенностей, не осталось». Он обвинял украинцев в подделке петиций, заявляя, что их авторами и единственными сторонниками были «три учителя и несколько человек неопределенной профессии» и что они не выражают волю масс. Он убеждал ЦИК игнорировать эти заявления, сфабрикованные горсткой украинских националистов: «Таких заявлений не было, а если они были, то они искусственно сделаны»[591].
Этнографы тоже оспаривали украинские притязания, но уже на том основании, что в спорных губерниях трудно применить этнографический принцип из‐за их сложного, смешанного этнического состава. Пограничный регион между Украинской ССР и РСФСР заселялся одновременно с севера и юга[592]. В результате в Курской, Воронежской и Брянской губерниях не образовалось крупных гомогенных областей с великорусским или украинским населением, а установилась «чересполосица в размещении здесь великорусской и украинской этнографических групп»[593]. Решение о границе, которое удовлетворило бы одних жителей, неминуемо вызвало бы недовольство других. Статистики из ЦСУ заключили, что данный регион испытал «украинизацию великорусского населения и русификацию украинского»; они утверждали, что государство не сможет провести «точного размежевания по этнографическим признакам… ввиду наличия народностей переходного типа»[594]. Также статистики ставили под вопрос данные переписи 1920 года, которые предъявляли украинцы в поддержку своих претензий на части Курской и Воронежской губерний. Статистики настаивали, что счетчики в этой республике определяли национальность по «родному языку», а не по национальному самосознанию. (Разумеется, советские чиновники и эксперты не видели никаких проблем, приравнивая родной язык к национальности в случае Белоруссии.) Далее статистики утверждали, что данные 1920 года были неубедительными даже в вопросе о родном языке: счетчики опрашивали только глав семей, тогда как «молодое поколение говорит на другом языке, особенно на русском»[595].
Экономисты из Воронежа и Курска согласились с этнографическим анализом спорных губерний, но притом заявили, что этнографические данные неважны в сравнении с подавляющими экономическими аргументами в пользу сохранения этих губерний в составе РСФСР[596]. Экономисты объясняли, что и Воронеж, и Курск – части Центрально-Черноземной хозяйственно-административной области, которая служит житницей для Москвы и Подмосковья; кроме того, Курск – важный центр производства сахара с большими сахарными заводами, обслуживающими существенную часть России. Госплан доказывал, что эти губернии – неотъемлемая составляющая экономики РСФСР, что любое изменение их границ окажет отрицательное влияние на экономику всего Союза, и выступал против их передачи Украинской ССР[597]. В большинстве союзных наркоматов соглашались с Госпланом и отмечали, что РСФСР может покрыть потребности этих губерний в топливе, научной экспертизе и товарах.
С точки зрения Енукидзе и других руководителей ЦИК, украинская ситуация отличалась от белорусской прежде всего в плане этноисторического развития: белорусам «не хватало» национального самосознания, у украинцев же его было слишком много. Енукидзе отмечал, что советская власть иногда ставит этнографические соображения выше всесоюзных экономических, чтобы содействовать развитию отсталых племен и народностей. «Это было сделано в отношении Кирреспублики [Казахстана] и наших северных национальных областей». Но Украина уже и так «мощная сама по себе республика и мощная нация» и не нуждается в подобной помощи. «Выдергивать украинское население из великорусских областей» и передавать его Украине – значит экономически ослаблять и РСФСР, и Украинскую ССР. Енукидзе настаивал: «Мы, как республики единого Союза, не можем базироваться только на национальном признаке», советское правительство не должно ослаблять важные регионы и перечерчивать границы «из‐за чисто национального признака, часто сомнительного, неясного»[598]. Едва ли не специально, чтобы позлить украинских руководителей, Енукидзе сделал отступление, добавив, что украинцы почти не отличаются от великороссов, имеют «общий корень», похожи друг на друга по культуре и языку и «переплелись» за много веков жизни по соседству[599]. (Разумеется, то же самое Енукидзе и его коллеги могли бы сказать и о белорусах, если бы захотели.)
В данном случае Енукидзе принижал важность этнографического принципа, но тем не менее отказывался вынести решение Комиссии по районированию на основе одной лишь экономической ориентации спорных губерний. У России и Украины было множество общих отраслей экономики, и представители РСФСР утверждали, что значительная часть Украины экономически ориентирована на Россию. Енукидзе выражал опасение: если опереться только на экономический принцип, начнутся бесконечные споры между республиками и дестабилизируется экономика всего региона. Он не отступил от той позиции, что в случае Украины экономический принцип имеет «первенствующее значение», однако настаивал, что некоторые украинские районы – «где преобладает украинское население сейчас и разговорный язык украинский» – «нужно передать Украине», чтобы предотвратить развитие споров, которые приведут к тяжелым административным и экономическим последствиям. Так, он рекомендовал, чтобы РСФСР уступила Украине немалую часть Воронежской губернии[600]. ЦИК и партия внимательно прислушались к рекомендациям Енукидзе. В конечном счете Украина отдала Северо-Кавказскому краю бóльшую часть Таганрогского округа, но зато получила половину и еще немного от той территории, которую требовала от РСФСР[601].
К 1924 году все три принципа – этнографический, экономический и административный – стали критериями для межевания границ и разрешения пограничных споров (иногда эксплицитными, а иногда скрытыми). Прения об украинских и белорусских границах создали важные прецеденты, на которые ссылались советские руководители, эксперты и местные элиты (знавшие об этих двух дискуссиях благодаря прессе, политическим совещаниям и слухам) при решении аналогичных вопросов в других частях Советского Союза. Следует упомянуть, что Лига Наций тоже учитывала экономические, этнографические и административные критерии при обсуждении границ новых европейских национальных государств после Парижской мирной конференции[602]. Но Лига Наций рассматривала европейские национальные государства как автаркические единицы, а советские национальные республики и области, судя по прениям в ЦИК, рассматривались как взаимосвязанные части единого политического, экономического и административного целого. Прения в ЦИК также говорят о том, что баланс между экономическим, этнографическим и административным принципами зависел от того, как воспринимался данный регион или народ с точки зрения его места на шкале исторического развития.
Имелось и другое важное различие между советским и европейско-вильсонианским подходами к проблеме национальных меньшинств. Участники Парижской мирной конференции стремились защитить права национальных меньшинств в европейских государствах посредством ряда законов и договоров. ЦИК преследовал ту же цель, призывая к выделению малых национально-территориальных единиц в составе более крупных, «где есть компактные национальности»[603]. Поэтому, когда были проведены новые границы Украинской и Белорусской республик, ЦИК приступил к «внутреннему», или «низкоуровневому», районированию этих республик. Он оценивал экономическую ориентацию и этнографический состав республик и создавал административно-территориальные единицы низового уровня или учреждения для национальных меньшинств. Например, внутри Украинской ССР советское правительство создало немецкие, болгарские, польские, белорусские, албанские, молдавские, еврейские, чешские и даже русские сельсоветы и/или национальные территории[604]. Супранациональная структура Советского государства в совокупности с низкоуровневыми административными единицами должна была гарантировать права национальных меньшинств в каждой республике (ограничив власть титульных национальностей над ними) и облегчить советизацию всех народов Союза.
РАЗМЕЖЕВАНИЕ В СРЕДНЕЙ АЗИИ
В большинстве давних западных работ о национально-территориальном размежевании в Средней Азии постулируется, что «Москва» в 1924 году прочертила новые границы без участия местного населения, «не считаясь ни с этнографическим, ни с экономическим принципами»[605]. Историки характеризуют создание Украинской и Белорусской республик как выражение «национальной идеи», а размежевание Средней Азии – когда Туркестан, Бухара и Хорезм были упразднены, а их территории разделены на несколько новых национальных республик – как пример политики «разделяй и властвуй»[606]. Но, если судить по архивным данным, советская власть действовала в Туркестане согласно тем же принципам, что и в Белорусской и Украинской республиках. Во всех этих случаях советские чиновники и эксперты применяли этнографические, экономические и административные критерии, отдавая преимущество союзным интересам. Кроме того, архивные данные свидетельствуют, что классическое утверждение о размежевании – будто советские лидеры стремились подчинить Среднюю Азию, сознательно проводя границы так, чтобы сеять раздоры, – несостоятельно[607].
Во-первых, есть достаточно свидетельств, что размежевание проводилось не только по инициативе Москвы, а было во многом плодом совместных усилий московских руководителей и местной (национальной) коммунистической элиты бывшего Туркестана, Бухары и Хорезма, заключившей союз с большевиками в начале 1920‐х годов. Многие местные коммунисты – и, в частности, джадиды – воспринимали «нацию» как инструмент содействия экономической и культурной модернизации[608]. Некоторые помогали проводить национальное размежевание в 1924 году, участвуя в Территориальной комиссии Среднеазиатского бюро Центрального комитета партии. Изучив украинский и белорусский примеры, они оформляли свои притязания в этнографических, экономических и административных терминах[609]. Подобно украинским и белорусским руководителям, они мобилизовали местное население в поддержку советского проекта, интегрировали земли и народы в Советский Союз и подчинялись Москве в обмен на национально-территориальный статус и власть на местах[610].
Во-вторых, экономисты, этнографы и другие эксперты-консультанты также оказали прямое и косвенное влияние на национальное размежевание в 1924 году[611]. Отчасти эти эксперты повлияли на процесс размежевания через Комиссию по районированию Средней Азии (филиал Комиссии ЦИК по районированию). Она собирала для Среднеазиатского бюро карты, хозяйственные описи, переписные данные и другие материалы, необходимые для размежевания[612]. Экономисты Госплана и Госколонита обеспечили комиссию порегионной экономической описью Туркестана, этнографы КИПС – этнографическими картами и отчетами[613]. Кроме того, еще до составления конкретного плана размежевания Средней Азии по национальным границам этнографы сформировали восприятие этого региона московскими чиновниками и местными национальными лидерами[614]. В 1918 году Иван Зарубин сотрудничал с советскими администраторами в Туркестане, составляя список народностей региона; в 1920 году Александр Самойлович, Василий Бартольд и Зарубин представили в Наркомнац общий, хотя и неполный этнографический анализ Туркестана и Киргизской степи[615]. К картографированию «азиатских» и «европейских» регионов бывшей Российской империи этнографы подходили с разными критериями, и это в конце концов повлияло на советское размежевание. Нанося на карту этнографические границы Белорусской и Украинской республик, этнографы опирались на лингвистические данные, а в Средней Азии применяли «комплексный» подход, изучая местные культуры, религии, структуры родства, быт, физический тип и языки[616]. (Например, Бартольд наметил этнографические границы Киргизской и Казахской республик на базе этнографических и исторических данных о быте, физическом типе и структуре родства.)
В-третьих, Среднеазиатское бюро после 1924 года пересматривало спорные границы и по-прежнему обращалось за советами к экономистам и этнографам. Советские власти и Среднеазиатское бюро с самого начала признавали, что новые национально-территориальные границы в Средней Азии будут временными. Исаак Зеленский, секретарь Среднеазиатского бюро и председатель его Территориальной комиссии, в 1924 году предупреждал, что «нет ни достаточных статистических данных об экономике и национальном составе районов, ни достаточного знания отдаленных местностей даже коренными работниками» и потому «в процессе образования национальных республик, особенно установления территориальных границ» нельзя «сразу же дать совершенно твердые решения, не допускающие никаких дальнейших исправлений»[617]. Администраторы и эксперты подтверждали слова Зеленского о нехватке надежной информации, отмечая, что переписные данные по Туркестану полны ошибок, а про Хорезм и Бухару (бывшие протектораты Российской империи) писали, что «в национальном отношении это была совершенно белая страница, в отношении административном также ничего не было известно, точно так же в отношении экономики»[618]. После 1924 года Среднезиатское бюро объявило, что границы новых среднеазиатских республик будут пересматриваться «в зависимости от воли и желаний населения» и при необходимости внутри новых национальных республик будут создаваться территориальные единицы для национальных меньшинств[619]. Комиссия по районированию Средней Азии придавала серьезное значение петициям местных общин, республиканских и областных правительств[620]. Для оценки этих петиций комиссия запрашивала экспертные мнения этнографов и экономистов и инициировала новые этнографические и экономические исследования спорных районов[621].
Важнее всего, что ссылка на модель «разделяй и властвуй», основанная на неявном допущении сходства между политикой Советского Союза в Средней Азии и европейской политикой в Африке, не помогает понять, каковы были отличительные черты советского управления[622]. Разумеется, советский режим желал упрочить свой контроль над Средней Азией. Для достижения этой цели он, несомненно, старался искоренить традиционные лояльности. Но его амбиции простирались гораздо дальше. Советский режим стремился реорганизовать и модернизировать Среднюю Азию; он заключил альянс с радикальной образованной элитой региона и помог ей ниспровергнуть бывших религиозных лидеров, чтобы трансформировать весь регион по секулярной, национальной модели[623]. В отличие от царской России и европейских колониальных держав, которые противопоставляли свои метрополии колонизованным перифериям, Советский Союз определял себя как сумму своих частей[624]. Советские лидеры утверждали, что судьба революции зависит от этноисторического развития
НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИДЕНТИЧНОСТИ И ДВОЙНАЯ АССИМИЛЯЦИЯ В СРЕДНЕЙ АЗИИ
На протяжении всей истории изменение границ приводило к насилию, борьбе за ресурсы и ирредентистским притязаниям. Национальное размежевание в Средней Азии ничем не отличалось. До прихода советской власти и популяризации той идеи, что «официальная» национальность может монополизировать землю и ресурсы, большинство жителей Средней Азии не определяло себя в национальных терминах. Разные народы жили вперемежку; многие в прошлом были кочевниками, а некоторые еще оставались. Этнические, лингвистические, религиозные, родовые и экономические границы зачастую не совпадали, и люди часто приписывали себе одновременно несколько идентичностей[625].
Национальное размежевание изменило политический и социальный ландшафт Средней Азии и привело к перегруппировке интересов и идентичностей. Представители новых доминирующих народностей (например, узбекских родов в Узбекской ССР) твердо вознамерились благодаря этой реорганизации региона получить доступ к земле, источникам воды и другим важным ресурсам и начали переформулировать свои интересы и потребности в «национальных терминах». В то же время представителей новых национальных меньшинств (например, носителей казахского языка в Узбекской ССР) стали дискриминировать, принудительно ассимилировать, лишать земли и средств к существованию. Эти новые «национальные меньшинства» также начали отстаивать свои права на языке «народности». В ряде случаев целые деревни посылали коллективные письма и петиции советским руководителям, жалуясь на несправедливость и прося изменить границы. ЦИК собрал десятки таких документов, перевел на русский язык и переслал в Комиссию по районированию Средней Азии для оценки в контексте других материалов, относящихся к пограничным спорам.
Самоидентифицированные узбеки в новых Киргизской и Казахской автономных национальных республиках и самоидентифицированные казахи и киргизы в новой Узбекской союзной республике писали петиции с почти идентичными жалобами. Это заставляет предположить, что доминирующие национальности в каждой из новых республик вели себя в отношении национальных меньшинств на своей территории сходным образом. Это видно на примере Ташкентского уезда, поделенного между Узбекской ССР и Казахской АССР[626]. В 1925 году просители из селений Ташкентского уезда Узбекской ССР, считавшие себя «казахами», отправили Сталину, Льву Каменеву, Михаилу Калинину и Енукидзе петиции с просьбой включить их в новую Казахскую АССР[627]. Просители сообщали, что узбекское правительство активно нарушает национальные права казахов, дискриминируя их и уделяя «недостаточное внимание» их экономическому и культурному развитию. Отвечая на вопрос, как отличить «казахские» аулы от «узбекских», просители подчеркивали «тесную экономическую и культурную связь населения указанных аулов с Казахстаном, территориальное положение аулов, их национальный состав, общие с казахами обычаи и занятия»[628].
Тем временем считавшие себя узбеками жители той части Ташкентского уезда, которая вошла в Киргизскую (Казахскую) АССР, аналогично выражали недовольство и недоумение по поводу новой националистической политики в своем регионе[629]. В августе 1925 года в Среднеазиатское бюро, Совет Национальностей и Коммунистическую партию Узбекистана поступила петиция «от имени 30 000 узбеков Искандеровской вол[ости]» (ее подписали тринадцать человек). Петиция гласила, что значительное узбекское население этой волости подвергается разнообразным притеснениям. Просители объясняли, что первоначально узбеки Искандера «не возмущались» демаркацией новых границ, считая, что эти формальности не важны при «партийном руководстве». Поэтому они, по словам просителей, были потрясены, когда «киргизы» (казахи) начали «проводить меры, направленные против интересов узбеков» и открыто их оскорблять[630]. Просители детально описывали, как казахские чиновники пытаются исключить узбеков из жизни села и изгнать из региона. Узбекам приходится платить более высокие налоги, они терпят притеснения со стороны милиции и пристрастных судов. Кроме того, вся печать и официальная переписка в волости ведется на казахском языке. По словам просителей, казахское правительство дискриминировало узбекоязычных граждан всякий раз, когда заходила речь об экономических и культурных ресурсах. До районирования в волости было девять узбекоязычных школ, а в 1925 году осталась только одна. По словам просителей, казахские чиновники говорили им, что это «киргизское государство, вы обязаны изучить киргизский язык» (т. е. казахское государство и казахский язык). Но даже тех узбеков, которые пытались его выучить, третировали как чужаков: узбекских детей, изучавших казахский язык, выгоняли из казахских школ, заявляя, «что разверстка заполнена киргизами» (т. е. казахами)[631].
Просители из Искандеровской волости рассказали о своей переписке с советскими учреждениями и периодических попытках добиться справедливости. Они послали представителей в Москву, чтобы познакомить «соответствующие органы» с жизнью узбеков в Казахстане, но эти представители по дороге были арестованы казахскими властями. В отместку казахские власти приказали арестовать «20–30 человек дехкан жителей кишлака». «Мы убежали в Ташкент. Есть товарищи, которые скрываются в горах». Петиция кончалась тем, что в результате политических неурядиц узбекское земледелие в волости почти уничтожено и Казахстану грозит «неизбежность превращения узбеков в кочевников». Чтобы этого избежать, авторы просили передать их территорию Узбекской ССР, а если это невозможно – переселить узбеков Искандеровской волости в Узбекистан[632]. Намеренно или нет, но просители воспроизвели советскую риторику поддерживаемого государством развития: они призвали советский режим на помощь, чтобы тот не дал им сползти к феодальному образу жизни.
Изучая пограничные споры в Ташкентском уезде, ЦИК и Комиссия по районированию Средней Азии взвесили этнографические, экономические и административные соображения[633]. В связи с Искандеровской волостью комиссия изучила присланные петиции, проконсультировалась с экспертами и составила подробный ответ. Прежде всего, она вычислила этнический состав волости: по данным переписи 1920 года, в ней жило 47,3% узбеков, 19,8% таджиков, 31,6% кара-киргизов и киргиз-казахов и 1,3% русских[634]. Далее комиссия оценила Искандеровскую волость с экономической точки зрения. Она решила, что из волости удобнее добраться до узбекского хозяйственного центра, чем до казахского. Также она отметила, что в отличие от большинства казахских районов Искандеровская волость – оседлый земледельческий район и по экономической ориентации похожа на узбекские части Ташкентского уезда[635].
Но, хотя этнографические и экономические данные говорили в пользу передачи волости Узбекистану, Комиссия по районированию Средней Азии выступила против этого. Она основывалась на более общих административных соображениях, указывая на потенциальные конфликты, к которым могло бы привести такое изменение границ. Комиссия объяснила, что между Искандеровской волостью и Узбекской ССР лежит Кошкурганская волость – часть Казахской АССР, граничащая с Узбекской республикой. Если объединить Искандер с Узбекистаном, придется, очевидно, и Кошкурган отделить от Казахской АССР и тоже объединить с Узбекистаном. Таким образом, две территории будут переданы Узбекистану. Комиссия рассудила, что такая передача заставит казахских чиновников отказаться от обязательств по договору с узбекским правительством, который был заключен во время размежевания 1924 года (и без того уже трещал по швам). Тем не менее комиссия признала, что жалобы узбекских просителей обоснованны и на них нужно отреагировать. Стремясь достичь компромисса, она предложила оставить Искандеровскую волость в Казахстане, но в качестве отдельного узбекского национального района с узбекоязычными учреждениями[636]. Искандеровский пример говорит о том, что усилия примирить местные интересы с союзными приводили со временем к формированию все более сложной административно-территориальной структуры.
Другим местом, где после 1924 года разгорелись интенсивные споры, была Ферганская долина – плодородный хлопководческий регион с богатыми запасами природных ресурсов, расположенный на узбекско-киргизской границе. Эта долина имела громадное экономическое и культурное значение, а ее население было этнографически смешанным. Во время размежевания и киргизские, и узбекские руководители просили передать им главные города долины. Признавая, что ни в одном из этих городов киргизы не составляют большинства, киргизские руководители тем не менее доказывали, что с экономической точки зрения важно включить в их национальную территорию какие-нибудь центры торговли, и требовали отдать им города, близкие к киргизским населенным пунктам[637]. Среднеазиатское бюро благосклонно восприняло доводы киргизов и рассмотрело этнографический состав и экономическую ориентацию всех городов в пограничном районе. В конце концов оно отдало Джалал-Абад и Ош киргизам, а Андижан, Маргилан и большинство остальных городов долины узбекам[638].
Вскоре после размежевания местные общины с обеих сторон границы начали писать петиции и письма протеста. Так, узбеки из шести аулов Аимской волости вблизи Джалал-Абада послали по почте или лично доставили советским властям более шестнадцати петиций с требованиями присоединить их к Узбекистану. Просители объясняли, что река Кара-Дарья делит Аимскую волость на два обособленных национальных района: два аула на правом берегу – киргизские, а шесть аулов на левом берегу (где жили сами просители) населены каждый на 75% узбеками и на 25% киргизами. Но просители заявляли, что даже киргизы с левого берега «по языку, быту и культуре, по характеру хозяйства гораздо больше связаны с узбеками, нежели с киргизами»[639]. Судя по словам просителей, идентичность их киргизских односельчан сформировалась через культурные контакты с узбеками. Возможно, именно благодаря представлению о динамической природе национальности просители беспокоились о том, что их отрежут от новой Узбекской национальной республики. Если киргизы в узбекском селе стали узбеками, не станут ли узбеки в киргизском государстве киргизами?
Просители также утверждали, что сложившаяся ситуация создает в их аулах экономические проблемы, поскольку они земледельцы, а главная отрасль экономики Киргизской АССР – скотоводство. Они отмечали, что их «соседи, оставшиеся в Узбекистане» получают от узбекского правительства «и экономическую помощь, и трактора, и помощь инвентаря», а киргизское правительство «не заботится о созда[нии] экономической помощи» узбекским земледельцам. Далее просители объясняли, что узбекско-киргизская граница превратилась в реальное препятствие: гражданам Киргизской АССР приходится обращаться в административные, хозяйственные и медицинские учреждения их собственной республики. В частности, просители жаловались, что размежевание разорвало тесные экономические связи Аимской волости с соседним регионом – Андижаном, переданным в Узбекскую ССР[640].
Аимские просители выражали свои жалобы на языке советской власти и быстро учились направлять их в соответствующие государственные органы. Подобно опытным бюрократам, они документировали сам процесс своих апелляций. Например, в обращении, посланном Сталину весной 1927 года, изложена вся прежняя переписка с советскими чиновниками[641]. Согласно этой петиции, представители узбеков Аимской волости вначале обратились в Комиссию по районированию Средней Азии и Среднеазиатское бюро в Ташкенте. Среднеазиатское бюро направило их в московскую Комиссию ЦИК по районированию, куда они затем дважды передавали петиции из рук в руки. В феврале 1926 года представитель Комиссии ЦИК по районированию прибыл в Аимскую волость, чтобы оценить ситуацию; он порекомендовал включить Аимскую волость и Андижан вместе в какую-нибудь одну республику – не важно, в Узбекскую ССР или в Киргизскую АСС[642]Р. Просители были разочарованы этим решением и послали в Москву другого делегата. Вскоре после того в Аимскую волость прибыли Яков Петерс и два других члена подкомиссии по районированию. Петерс вновь заверил просителей, что вопрос будет решен в их пользу, и в сентябре 1926 года ЦИК действительно постановил передать шесть аулов Аимской волости Узбекистану. Но из‐за протестов киргизского правительства решение ЦИК не было проведено в жизнь. В январе 1927 года в Аимскую волость приехали Бяшим Кульбешеров и два других члена новой паритетной комиссии ЦИК. Кульбешеров подал просителям надежду на благополучный исход, однако в марте объявил, что вопрос можно будет решить только на новой сессии Съезда Советов[643].
Из рассказа аимских просителей очень хорошо видно, что ставки со временем росли. Пока советские управленцы обсуждали судьбу этих аулов, киргизское правительство начало сажать в тюрьму узбекских крестьян и «делать нападения» на местных жителей-узбеков. Первоначально просители беспокоились о потере земли и ресурсов. Позже они стали тревожиться за свою безопасность и выживание в качестве узбеков в Киргизской республике[644]. Активно занимаясь апелляциями и борьбой за свои базовые права, эти люди вырабатывали у себя повышенное ощущение того, что определялось советскими чиновниками как национальное самосознание. Действительно ли просители считали себя представителями отдельной узбекской национальности? Ответить на этот вопрос невозможно. Но главное, что они говорили с государством на понятийном языке национальности и тем самым помогали воплотить в реальность официальные национальные категории. Просители не оспаривали официального постулата, что «национальность» связана с землей и другими ресурсами, а, напротив, настаивали, что должны обладать этими ресурсами в силу своих национальных прав.
В своих аулах в Киргизской АССР аимские просители не понимали, почему советское руководство так долго не может принять решения по их волости. Между тем советские чиновники в Москве и Ташкенте тонули в море претензий и контрпретензий на спорные регионы узбекско-киргизского, узбекско-туркменского, узбекско-казахского и узбекско-таджикского пограничий. Пытаясь уладить споры между Узбекистаном и Киргизией, паритетная комиссия ЦИК (сформированная в декабре 1926 года из представителей обеих республик и всесоюзных организаций) изучала длинный список спорных территорий[645]. Визит Кульбешерова в Аимскую волость в январе 1927 года проходил в рамках большой поездки с остановками во многих других спорных районах Ферганской долины[646]. После этой поездки Кульбешеров заключил, что шесть аулов Аимской волости следует передать Узбекской ССР, однако отложил решение аимского вопроса из соображений паритета: он стремился оценить все узбекско-киргизские территориальные споры в целом, чтобы прийти к компромиссу, приемлемому для обеих сторон.
Поделиться книгой: