Империя наций. Этнографическое знание и формирование Советского Союза

Вопреки оптимизму Наркомнаца, формальная институционализация принципа национальности все еще горячо оспаривалась. В декабре 1920 года VIII Всероссийский съезд Советов предложил альтернативу проектам Наркомнаца: федерацию, организованную исключительно по административно-хозяйственному принципу[243]. Тогда же передовая статья в наркомнацевской газете объявила о том, что уже стало очевидным: «Автономное федеративное строительство РСФСР далеко еще не вылилось в окончательную форму!»[244] Время принятия декабрьской резолюции не было случайным. Красные уже почти выиграли Гражданскую войну. Они разбили белых и вернули под советский контроль Азербайджан, Украину и Белоруссию. Советские лидеры и эксперты признавали, что мировая социалистическая революция произойдет, видимо, не завтра, и искали модель административно-территориальной организации, лучше всего соответствующую целям восстановления экономики.

Самая серьезная критика этнографической парадигмы исходила из Госплана. В мае 1921 года, после введения новой экономической политики (НЭПа), Совет труда и обороны учредил при Госплане подкомиссию по районированию и поручил ей разработать конкретный план хозяйственно-административной организации Советской федерации. Новая подкомиссия по районированию начала работу летом 1921 года, когда страшный голод опустошал значительную часть России и Украины. В подкомиссии работали в основном профессиональные экономисты и инженеры, до 1917 года служившие в царских министерствах и давно мечтавшие применить свои знания для модернизации хозяйственной инфраструктуры России. Глава подкомиссии, профессор экономики Иван Александров, в 1920 году завоевал уважение Ленина своей работой над масштабным проектом электрификации России. Как и большинство членов подкомиссии, он не состоял в партии[245]. Подкомиссия консультировалась со многими государственными учреждениями, которые уже обсуждали альтернативы этнотерриториальному районированию, – с Наркоматом земледелия, Центральным статистическим управлением и Административной комиссией ВЦИК[246]. Также подкомиссия изучала прежние проекты районирования Российской империи, включая проекты Дмитрия Рихтера (1898 года), Вениамина Семёнова-Тян-Шанского (1911) и КЕПС (1920)[247]. Кроме того, она рецензировала детальные отчеты о землях и народах РСФСР, составленные частично КИПС и КЕПС.

Госплановская подкомиссия по районированию имела целью создать план рациональной реорганизации административной инфраструктуры государства и наилучшего использования производительных сил РСФСР[248]. Поэтому в ней обсуждали различные возможные критерии размежевания экономических районов. Некоторые члены подкомиссии выступали за то, чтобы Россия приняла французскую модель департаментов и поделила регионы по речным бассейнам. Другие, однако, критиковали эту попытку перенести французский опыт в абсолютно иные экономические и политические условия Советской России[249]. Александров предложил применить «совершенно новый принцип», основанный на «производственном признаке»: размежевать хозяйственно-административные области в соответствии с их природными ресурсами, потенциальной экономической специализацией и бытом населения[250].

«Новый» подход Александрова по сути означал заимствование некоторых элементов европейских колониальных экономик и их адаптацию к советскому контексту – и критики неоднократно указывали на это. Александров и некоторые его коллеги воображали Туркестан хлопковой областью, Архангельск – базой для «лесной эксплуатационной колонии», Кавказ – нефтяной и горнодобывающей областью, Москву – базой центральной промышленной области, Екатеринбург – базой уральской промышленной области и т. д.[251] Александров с энтузиазмом писал о «разделении труда… в соответствии с его природными данными, составом и движением населения и его историей» между сельскохозяйственными, промышленными и сырьевыми областями[252]. Он представлял, что московские экономисты и администраторы будут управлять экономическими трансакциями между разными (сельскохозяйственными, промышленными и сырьевыми) областями и планировать производство, торговлю и потребление для федерации в целом. Александров также допускал некоторую местную автономию и предлагал межевать отдельные области согласно «принципу экономической законченности»: каждая должна включать в себя «комплекс местных ресурсов», способный удовлетворить потребности ее жителей. Таким образом, промышленные и сырьевые области должны включать сельскохозяйственные субрегионы для снабжения рабочих продовольствием, а каждая сельскохозяйственная область – включать «пролетарский» субрегион, который оказывал бы благотворное культурное влияние на остальное население[253].

Существование национальных республик, областей и коммун, созданных в годы Гражданской войны, было устрашающей проблемой для планов хозяйственно-административного районирования. Александров и его коллеги из Госплана представляли себе Советское государство как единую, целостную территорию, вмещающую не только РСФСР, но и союзные национальные республики. Большинство экономистов предполагало, что существующие национальные территории будут инкорпорированы в новые хозяйственно-административные единицы. Это имело некоторые основания: экономическая унификация РСФСР и союзных республик в 1921 году уже шла. Большевики контролировали заключение между РСФСР и Украинской, Белорусской и Азербайджанской ССР договоров, которые подтверждали автономный статус этих республик и при этом обеспечивали их включение в централизованные экономические и оборонные структуры. Однако Александров и его коллеги планировали гораздо большую унификацию, поднимая важный вопрос: каким образом национально-территориальные единицы сохранят свой автономный статус в государстве, реорганизованном по хозяйственно-административному принципу?

Подкомиссия по районированию при Госплане имела готовый, хотя и пренебрежительный ответ на досадный для нее вопрос о национальных правах. Этнотерриториальные единицы не сохранят свою автономию. Их земли и народы будут непосредственно интегрированы в хозяйственно-административные единицы[254]. Александров признавал, что это противоречит идее национального самоопределения. Но вслед за теми большевиками, которые по-прежнему критиковали официальную позицию партии по национальному вопросу, он доказывал, что стремительное экономическое развитие полностью устранит необходимость в национальных территориях. Александров утверждал: «Проявление национальных течений всегда было довольно ограниченно и выявлялось только при неблагоприятных обстоятельствах»[255]. Он описывал экономическое районирование как «революционный метод экономического подъема» и предсказывал, что национальный вопрос вскоре потеряет всякое значение[256].

В сентябре 1921 года Александров представил Госплану разработанный в подкомиссии по районированию проект деления РСФСР и союзных республик на 21 хозяйственно-административную область – 13 европейских и 8 азиатских[257]. Каждая такая область должна была стать реальной административной единицей, а не существующей только на бумаге для нужд статистики и хозяйственного планирования[258]. Каждую предполагалось сделать «звеном в общей народно-хозяйственной цепи» и «составной частью целостного государственного организма»[259]. Александров соглашался с тем, чтобы мелкие национальные территории остались нетронутыми при интеграции в какую-либо из этих хозяйственно-административных областей. Но он настаивал, чтобы крупные этнотерриториальные единицы, такие как Украинская ССР и Киргизская АССР, были поделены на области соответственно их потенциальной экономической специализации[260]. Например, по его плану предлагалось разделить украинскую национальную республику на индустриальную Южную Горнопромышленную область и сельскохозяйственную Юго-Западную область. Демонстрируя осведомленность об этническом составе Украины (и делая маленькую уступку этнографическим соображениям), Александров утверждал, что эти две части Украины «этнически» отличаются друг от друга: в будущей Юго-Западной области преобладают украинцы, а будущая Южная Горнопромышленная область населена «представителями всех основных народностей России» – великороссами, украинцами, греками, болгарами, немцами, евреями и татарами[261].

Александров и его коллеги собирались применить инновационный подход к проблеме отсталости – подход, основанный на рациональном экономическом планировании, «а не на пережитках утраченных суверенных прав»[262]. Но для местных национальных лидеров и для большинства администраторов Наркомнаца пренебрежение подкомиссии «национальными правами» выглядело как проявление экономического и политического империализма[263]. Александров настаивал, что хозяйственно-административное районирование не помешает «развитию культурно-бытовых особенностей различных национальностей»[264]. Однако местные лидеры, озабоченные защитой прав своих народов на использование родного языка в школах и учреждениях, не были столь уверены в этом. И беспокоились они не только за язык и культуру[265]. Представители Украины протестовали против деления ее на две хозяйственно-административные области, утверждая, что это будет означать утрату политической автономии Украины. Наркомнац выражал те же опасения и считал своим долгом напомнить Госплану, что «Украина – независимое государство»[266]. Чиновник Наркомнаца Илья Трайнин предупреждал, что «сущность» автономии для всех национальностей умалится, если хозяйственно-административные области узурпируют административные функции[267].

Кроме того, по мнению Трайнина, Госплан не понимал, что Наркомнац тоже озабочен экономическими целями советской власти. Согласно Трайнину, Наркомнац межевал этнотерриториальные единицы, имея в виду и национальную идею, и экономический рационализм:

Это не значит, конечно, что мы проводили черту на территории каждой нации и говорили: «Пожалуйста, вот вам территории, границы и вывертывайтесь из положения». Нет! Мы учитывали экономическое состояние данной области, ее экономические и культурные притягательные центры и стремились к тому, чтобы национально-бытовые особенности, укладывающиеся в границах одного автономного района, включали бы в себя по возможности максимум экономических и культурных выгод.

Трайнин доказывал, что такой подход не уступка, сделанная за счет прогресса. Напротив, он дает «максимум экономических и культурных выгод» и предоставляет «отсталым» национальностям шанс достичь процветания и участвовать в советских кампаниях «на хозяйственных фронтах». Трайнин признавал практические достоинства экономического планирования, при котором все ресурсы подчиняются «единому центральному командованию». Однако он доказывал, что такое планирование не обязательно означает отказ от этнографического принципа. Госплан может ставить производственные цели всему Советскому государству, но при этом позволять автономным национальным территориям использовать «свой местный опыт и ресурсы» для достижения целей, поставленных планом[268].

Наркомнац поднял тревогу не только из‐за неуважения подкомиссии по районированию к принципу национальности, но и из‐за ее позиции по «колонизационному вопросу». Будучи революционерами в царской России, большевики осуждали все формы колонизации как эксплуатацию. Тем не менее вскоре после захвата власти они начали утверждать, что государственная политика колонизации регионов, богатых ресурсами, принципиально важна для экономического прогресса и потому обязательна для перехода к социализму. Большевистские лидеры объясняли, что Советская Россия просто не выживет «без азербайджанской нефти и туркестанского хлопка»[269]. В 1920‐х годах подкомиссия по районированию при Госплане не раз повторяла этот аргумент. Характеризуя колонизацию как программу сельскохозяйственного и промышленного развития при поддержке государства, подкомиссия принимала как данность, что режим имеет право организовать, использовать и развивать все земли, месторождения, леса и источники воды в России и союзных республиках[270]. Такой подход соответствовал советскому законодательству, не признававшему частной собственности[271].

Александров и его коллеги не извинялись за свою колонизационную программу, а настаивали, что колонизация по своей природе не является эксплуатацией. Экономисты Госплана доказывали, что позднеимперские попытки колонизации Туркестана и Кавказа провоцировали антирусские чувства, потому что сопровождались «грубо русификаторской политикой», проводимой мерами, глубоко оскорбительными для некоторых народностей». Согласно Александрову, «резкое выявление некоторых национальных течений» и «мобилизация туземного населения» в Туркестане перед революцией (например, восстание киргизов в Семиречье в 1916 году) были «спровоцированы» «деятельностью Переселенческого Управления» и «некоторой части русской администрации», которые плохо обращались с коренным населением края. «В противном случае национальное чувство, вероятно, никогда не приняло бы такой острой формы, так как связь с Россией для Туркестана соединена была всегда с экономическим и культурным подъемом»[272]. Настаивая, что рекомендации Госплана не означают ни экономического, ни культурного угнетения, Александров утверждал: и русские, и нерусские равно выиграют от полного развития производительных сил страны.

КОМИССИЯ КАЛИНИНА

Между 1921 и 1923 годами районирование оставалось ключевым вопросом диспутов о новом Советском государстве. В ноябре 1921 года Совет труда и обороны обсудил план Александрова, председательствовал на совещании Ленин. Совет оценил план положительно, но также учел предупреждение со стороны Наркомнаца, что хозяйственно-административное районирование спровоцирует враждебность к советской власти. Совет призвал к продолжению дискуссии и признал, что районирование серьезно повлияет на национальные республики и области[273]. В тот момент партийные делегаты из РСФСР и союзных республик еще обсуждали основы федеративной структуры Советского государства: будут ли союзные национальные республики включены в расширенную РСФСР или сохранят обособленность. (Идея Союза Советских Социалистических Республик не рассматривалась до сентября 1922 года.)

Из последующих событий видно, насколько серьезно режим в свои ранние годы относился к работе по достижению консенсуса. Совет труда и обороны поручил Александрову опубликовать брошюру о проекте Госплана и разослать ее с приложенной картой во все губернии РСФСР и союзные республики для отзывов. Он также поручил ВЦИК сформировать комиссию, чтобы та оценила этот проект, взвесила соображения Наркомнаца и предложила возможные исправления. Через несколько недель ВЦИК учредил свою собственную комиссию по районированию во главе с Михаилом Калининым (главой ВЦИК); в нее вошли Александров и другие представители Госплана, а кроме того, представители большинства всесоюзных комиссариатов (включая Наркомнац)[274]. Вдобавок ВЦИК пригласил представителей национальных республик и областей, находившихся в то время в Москве, принять участие в заседаниях комиссии – таким образом, комиссия Калинина стала форумом, на котором местные национальные лидеры могли представить свои «письменные протесты и устные возражения» против плана Александрова[275].

Представители групп, считавших себя «развитыми нациями» (например, грузины), и бывших инородцев (например, башкиры) называли александровский план откатом к позднеимперскому колониализму. Грузинские коммунисты утверждали, что предложение подкомиссии объединить Грузинскую, Армянскую, Азербайджанскую республики и Северный Кавказ в единую хозяйственно-административную область со специализацией на добыче нефти и минералов – попытка подчинить «грузинскую нацию» Москве[276]. Башкирские представители настаивали, что включение Башкирской АССР в предлагаемую Уральскую хозяйственно-административную область приведет к колониалистскому отношению русских рабочих к башкирским крестьянам. Один из башкирских лидеров и представитель Наркомнаца, Шариф Манатов, протестовал против идеи Госплана, что башкирские «скот и хлеб» должны кормить русских рабочих Екатеринбурга. Для Манатова было важно не то, чтобы башкиры имели свою этнотерриториальную единицу, а только то, чтобы они не были включены в преимущественно русскую область; он рекомендовал объединить в одну область Башкирскую и Киргизскую АССР[277].

Хотя национальные представители описывали александровский план как эксплуататорский, экономисты Госплана по-прежнему утверждали, что действуют в лучших интересах нерусских народов федерации. Александров доказывал, что «отсталые» национальности особенно выиграют от объединения «с существующими и возникающими промышленными центрами»: «культурные» трудящиеся окажут положительное влияние на эти национальности и помогут «ликвидации их вековой отсталости». Для подъема экономического и культурного уровня башкир, убеждал он, необходимо включить их в Уральскую область, населенную значительным числом русских рабочих. Госплан и ВЦИК предупреждали, что ни в коем случае нельзя «отсталые районы объединять с отсталыми»: например, объединить Башкирскую и Киргизскую АССР означало бы обречь их обе на отсталость[278].

В феврале 1922 года комиссия Калинина составила пересмотренный план районирования, по своей внешней видимости воздававший честь принципу национальности, но в общей рамке хозяйственно-административного районирования. По новому плану предполагалось создать двенадцать европейских и девять азиатских областей. Как и александровский план, он был основан на идее интеграции этнотерриториальных единиц в хозяйственно-административные области, но отличался тем, что оставлял границы национальных республик нерушимыми. Ни одна национальная республика не делилась между двумя или более административными единицами. Мелкие этнотерриториальные единицы, которые из‐за своей экономической слабости не могли образовать отдельных хозяйственных областей, должны были войти в них как «подрайоны». Крупные, развитые этнотерриториальные единицы – составить отдельные хозяйственно-административные области сами по себе. Самые крупные и внутренне неоднородные этнотерриториальные единицы (такие, как Украина) предполагалось разделить на две или более хозяйственные области, но в рамках одной административной единицы. Словом, этнотерриториальные единицы должны были либо включать в себя хозяйственно-административные области, либо существовать как их подразделения. Калинин признавал, что комиссия все еще не проработала важные технические вопросы, многие из которых имеют реальное политическое значение, – например, какие административные органы (относящиеся к хозяйственно-административным или к этнотерриториальным областям) будут иметь решающий голос в экономических и политических вопросах[279].

Ссылаясь на дореволюционные работы Ленина об отношениях между угнетающими и угнетаемыми нациями, Калинин настаивал: для успеха районирования советское правительство должно добиться доверия между русскими и нерусскими. Он предлагал, чтобы ради этого оно гарантировало национальностям, что они сохранят свои «национальные права» и после интеграции в хозяйственно-административные области. Калинин призывал проектировщиков государственного устройства учитывать «особенности… быта, культуры и экономического состояния» этих национальностей и предлагал правительству поручить представителям Наркомнаца защиту интересов каждой этнотерриториальной единицы при включении ее в хозяйственно-административную область. В то же время Калинин доказывал, что местным национальным лидерам абсолютно необходимо поддерживать советские планы экономической и политической унификации[280]. Он рекомендовал ВЦИК привлечь к районированию национальных представителей, «практически знающих национальную политику партии» и понимающих, что хозяйственно-административное районирование приведет к «экономическому и культурному развитию всех национальностей» РСФСР и союзных республик[281].

Для местных национальных лидеров вопросы о политической и экономической форме Советского государства были особенно важны, и проект калининской комиссии не удовлетворил их. Это стало очевидным, когда в феврале 1922 года Александров обсудил новый проект с местными национальными представителями, а около трех месяцев спустя – на заседании Наркомнаца[282]. Местные национальные лидеры заявили, что даже исправленный план умаляет «политические права и компетенции» национальных республик и областей и потому в нем «кроется коренное противоречие» с национальной политикой партии[283]. Наркомнац особенно тревожился за мелкие народности, которые могли быть «поглощены» в хозяйственно-административных областях крупными народностями. Чиновники Наркомнаца предсказывали, что нужды экономической модернизации потребуют сосредоточения ресурсов государства в более развитых субрегионах каждой хозяйственно-административной области, тогда как «отсталые народности» в «отсталых» субрегионах «всегда будут в загоне» у своих соседей[284]. Местные национальные лидеры соглашались с этим утверждением. Например, глава Исполкома Чувашской АО жаловался, что Госплан с самого начала руководствовался «только общими соображениями» о РСФСР и ничего не знал об «экономическом положении так называемых в то время „инородцев“»[285].

Пока комиссия Калинина отвечала на критику своей программы районирования, советские лидеры с трудом продвигались к формальному политическому объединению РСФСР с союзными республиками. В декабре 1922 года партия отвергла спорное предложение Сталина – включить союзные республики в состав РСФСР. Вместо этого 30 декабря – на Всесоюзном съезде Советов – РСФСР, Украинская ССР, Белорусская ССР и Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР), составленная из Грузинской, Армянской и Азербайджанской республик, вступили в новый Союз Советских Социалистических Республик с центром в Москве[286]. В то время как республики интегрировались в этот союз, споры о районировании оставались по-прежнему жаркими. Оказалось трудно примирить экономическую парадигму с этнографической: например, было неясно, каким образом две предлагаемые экономические области Украины интегрируются в Украинскую ССР в административном отношении. Кроме того, режим все еще не решил, на основе каких критериев – этнографических или экономических – проводить границы между административными единицами низшего ранга внутри РСФСР и других республик. Наркомнац и Госплан продолжали защищать конкурирующие парадигмы; приводя примеры и выставляя аргументы друг против друга, обе стороны вырабатывали свои уникальные подходы к развитию страны под эгидой советской власти.

НАРКОМНАЦ, ЦЕНТРАЛЬНОЕ ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ БЮРО И ПОДДЕРЖИВАЕМОЕ ГОСУДАРСТВОМ РАЗВИТИЕ

Дискуссия о районировании касалась не только административно-территориальной организации Советского государства. Учреждения и на той, и на другой стороне спора называли свои проекты лучшими средствами строительства социализма. И Наркомнац, и Госплан соглашались, что необходимо решить национальный вопрос и уничтожить экономическую отсталость. Вопрос был в том, как этого лучше всего достичь. Наркомнац соглашался с Госпланом, что идеальная федерация – такая, где национальности слились и исчезли, а экономические единицы образовали «одно большое гармоническое целое: мощное социалистическое государство». Но если экономисты Госплана считали, что эти перемены не за горами, то администраторы Наркомнаца, например Семён Диманштейн, полагали, что это будет «далекий процесс, который вряд ли кончится до отмирания нашей планеты». Как отмечал Диманштейн, это «синтезирование» сможет произойти лишь тогда, когда равные национальности добровольно выберут путь «смешения» и «взаимного обогащения народов друг другом». Воспроизводя фразы из знаменитой ленинской критики империализма, он полагал, что пренебрежение этнографическим принципом в промежуточный период приведет к экономической эксплуатации менее развитых народов[287].

Подходы Госплана и Наркомнаца имели в своих важных аспектах много общего. Оба учреждения заимствовали идеи за рубежом, и оба зависели от профессиональных этнографов царского режима в том, что касалось этнографического знания о землях и народах бывшей Российской империи. Оба рассчитывали получить институциональную поддержку в центре и на местах, и оба пытались подвести научный и идеологический базис под свои позиции. Кроме того, каждое учреждение корректировало свои планы и аргументы в ответ на критику с другой стороны. Так, на критику экономической парадигмы со стороны Наркомнаца Госплан отвечал, что его проект не «империалистический», и делал небольшие уступки этнографическим соображениям. На критику этнографической парадигмы со стороны Госплана Наркомнац отвечал, что его проект районирования учитывает соображения экономического рационализма.

Пока Госплан продвигал научную основу экономического районирования, Наркомнац обращался к этнографам, и в частности к КИПС, для придания научного авторитета своим аргументам в пользу этнографической парадигмы. Этнографы, консультировавшие и Госплан, служили двум господам; многие этнографы КИПС симпатизировали Наркомнацу (защитнику национальных меньшинств), а другие, как Вениамин Семёнов-Тян-Шанский, давно интересовались экономическим районированием. Именно в этом контексте в конце 1921 года (как раз когда приступила к работе комиссия Калинина) Наркомнац предложил учредить свой собственный научный совет для проведения этнографических исследований в национальных республиках и областях[288]. В ряде статей, опубликованных около того времени в печатном органе Наркомнаца, отмечалась важность этих исследований для защиты и развития важнейшего ресурса Советского государства – его населения[289].

В следующие месяцы на базе первоначального проекта Наркомнаца был разработан план организации в Москве Центрального этнографического бюро, которое должно было курировать «систематическое этнографирование» всех территорий Советского Союза. В штат этого бюро, подчиненного Наркомнацу, следовало включить профессиональных этнографов. Оно должно было организовать свои собственные экспедиции и сотрудничать с КИПС и другими учреждениями, занятыми этнографическими исследованиями. Некоторые этнографы КИПС, например Сергей Руденко, Владимир Богораз и Николай Яковлев, участвовали в организационных сессиях бюро[290].

Этнографическому бюро предназначалась важная пропагандистская роль: прославлять многонациональный облик Советской России посредством гражданского образования и агитационных программ и тем самым выстраивать поддержку этнографической парадигмы. Оно должно было опубликовать популярную энциклопедию «Народы РСФСР» и организовать этнографические выставки (по образцу всемирных выставок-ярмарок), освещающие «национальную жизнь» и «промышленность» национальностей[291]. Некоторые представители Наркомнаца выступали за постройку в Москве нового этнографического музея для размещения этих выставок; звучали даже предложения привозить в музей настоящие семьи из Средней Азии и Сибири: «Типичная семья живых представителей данного туземного племени, привезенная со своей родины с комплектом всех подлинных вещей в переносном жилище, также с собою взятом в Москву, проживет свой очередной месяц под открытым небом во дворе»[292]. Еще важнее было то, что бюро отводилась роль непосредственного участника национально-культурного и государственного строительства. Его эксперты должны были выступать посредниками между советской властью и местным населением, донося информацию о местных культурах до государственных учреждений и распространяя среди местных народов как знания о сельскохозяйственных технологиях, здравоохранении, гигиене, так и грамотность на родном языке[293].

Наркомнац хотел ясно заявить, что его программа работы Этнографического бюро, как и его план этнотерриториального районирования, – не «гуманитарная» ненаучная схема, тормозящая местное развитие, а столбовая дорога экономической модернизации. В записке Наркомнаца о бюро от августа 1922 года говорилось, что «собирание и изучение материалов, относящихся к жизни национальностей в пределах РСФСР», имеет «огромное научное, общественное и административное значение»: «Не зная народов и без тщательного знакомства с их национальными отличиями, без научного осведомления о географических условиях их жизни НЕЛЬЗЯ УПРАВЛЯТЬ ИМИ С ПОЛЬЗОЙ ДЛЯ НИХ без затраты сил и средств на ненужные эксперименты»[294]. Этнограф КИПС Яковлев подтвердил это мнение в своей речи на первой организационной сессии бюро. Он утверждал, что «не сентиментальность, но строгий экономический расчет» убедил правительство собирать информацию обо всех народах Советского Союза и помогать им. «Каждый живой человек должен расцениваться как источник государственного дохода, как живой капитал, дающий государству определенный процент прибыли своим производительным трудом»[295].

Казалось, что Наркомнац уступил Госплану, аргументируя свою позицию в экономических терминах, но он по-прежнему настаивал, что его собственная версия районирования лучше всего соответствует национальной политике партии. Чиновники Наркомнаца утверждали, что феномен многоукладности так ярко выражен на советской территории из‐за политики царского режима, тормозившей развитие «производительных сил» в колониях Российской империи и оставлявшей жителей этих регионов на «отсталых исторических ступенях». В Советском Союзе можно встретить как отличающиеся «родовой и племенной замкнутостью и отчужденностью» народы Кавказа, Туркестана и Сибири, так и более развитые народы, находящиеся «уже на пути к капитализму», – объяснял в 1923 году наркомнацевский чиновник Георгий Бройдо в статье с формулировкой официальной позиции наркомата. Бройдо заявил, что государственная поддержка национально-культурного развития приблизит достижение целей большевистской национальной и экономической политики. Эта поддержка обеспечит «освобождение сознания» отсталых народностей, ускорив их этноисторическое развитие по стадиям марксистской шкалы: от феодализма через капитализм к социализму и затем к коммунизму[296].

Бройдо и его коллеги по Наркомнацу вышли за пределы обычной аргументации в пользу национального самоопределения и заявили, что советское правительство должно выделить национально-территориальные единицы и народам, лишенным национального самосознания. Программа, за которую они выступали, напоминала поддерживаемое государством развитие – советская версия идеи цивилизаторской миссии, в которой сочетались культурный эволюционизм (предполагавший, что все народы проходят последовательные ступени универсальной лестницы культуры), марксистская теория истории (предполагавшая, что различные культурные формы соответствуют различным экономическим формам на конкретных стадиях шкалы исторического развития) и ленинистская убежденность, что революционные деятели могут ускорить исторический прогресс[297]. Этнографическое знание о населении было абсолютно необходимо для этого проекта. Например, Наркомнац рассматривал этнотерриториальное районирование Туркестана вопреки тому, что «три основные народа – узбеки, киргизы и туркмены… еще не достигли той ступени, когда можно сказать уже с полной определенностью, как сложатся их национальные взаимоотношения»[298]. Наркомат обращался и к этнографам, и к местным национальным лидерам за сведениями о том, какие племена и роды к какой из формирующихся национальностей «принадлежат», имея в виду размежевать национальные территории таким образом, чтобы объединить родственные племена и роды и ускорить их переход к национальной стадии[299].

ГОСПЛАН, ГОСКОЛОНИТ И СОВЕТСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ

Пока Наркомнац пытался доказать, что его идея этнотерриториального районирования экономически оправданна, Госплан старался продемонстрировать, что его проект хозяйственно-административного районирования не империалистический. Примерно тогда же, когда Наркомнац организовал свое Этнографическое бюро, Госплан обратился к новой московской организации – Государственному колонизационному научно-исследовательскому институту (Госколониту), – поручив ему сформулировать философское обоснование «советской колонизации». Госколонит был учрежден в апреле 1922 года. В нем работали эксперты по «колонизационному вопросу», включая бывших имперских экономистов, географов и специалистов по истории империи. Глава Госколонита профессор Арсений Ярилов был историком, географом сельского хозяйства и сотрудником Госплана; в 1923 году он стал главой новой комиссии Госплана по изучению производительных сил Советского Союза[300].

Госколонит занимался и практикой, и теорией. Подобно КЕПС, он проводил географические и демографические исследования на советской территории. Он составлял обзоры «производительных сил земли, вод, недр и лесов» и рекомендовал, какие экономические специализации присвоить хозяйственно-административным областям, предлагаемым Госпланом. Некоторые эксперты Госколонита чертили железнодорожные маршруты, другие обсуждали ирригацию и методы сева, третьи изучали «туземный социальный строй» (например, у кочевых и иных племен) и разрабатывали советский «колонизационный кодекс». Все они работали на одну цель – построение социализма. В отличие от КЕПС Госколонит применял сравнительно-исторический подход. Его эксперты изучали европейские и североамериканские колонизационные программы, публиковали статьи о французской колонизации Северной Африки, британской колонизации Индии, американской колонизации Великих равнин и т. д.[301] Некоторые исследователи из Госколонита анализировали географические и климатические сходства и различия между отдельными европейскими и американскими колониями и «колонизуемыми» территориями Советского Союза, давая (прямые или косвенные) рекомендации советским планировщикам[302]. Кроме того, исследователи из Госколонита изучали имперскую колонизационную политику и иногда основывались на нереализованных планах таких прогрессивных реформаторов, как Георгий Гинс, чиновник Переселенческого управления, который в 1913 году выступал за новую колонизационную программу вовлечения «в хозяйственный оборот» «малоиспользованных производительных сил страны»[303].

Одной из задач Госколонита было объяснить, каким образом в советских социалистических условиях (без эксплуататорского класса капиталистов) советская колонизационная политика позволит коренным народам, таким как бывшие инородцы, повысить «уровень материальной и духовной культуры». В годы Гражданской войны некоторые большевики оправдывали советскую экономическую политику посредством старомодной риторики цивилизаторской миссии. Григорий Зиновьев в речи 1920 года объявил: «Мы берем эти продукты, которые нам необходимы, но не так, как брали старые эксплуататоры, а как старшие братья, несущие факел цивилизации»[304]. Однако преобладающее число большевистских лидеров тревожилось, что население не поймет разницы между колонизацией и колониальной эксплуатацией («колонизаторством»). Эта тревога усилилась, когда политические оппоненты режима (меньшевики и либералы) стали публиковать за границей статьи о том, что Советская Россия проводит «колониальную политику угнетения» в Туркестане и на Дальнем Востоке[305].

В Госколоните решили, что для отделения советской практики от практик «империалистических» европейских держав и Российской империи необходимо определиться с терминами. Эксперты этого института остановились на двух терминах, которые часто использовались как синонимы: «колонизация» и «переселение». Согласно выводам Госколонита, данные термины фактически обозначали разные процессы: переселение – это «земледельческая колонизация необжитых или малообжитых территорий», а колонизация – процесс сельскохозяйственного либо промышленного развития. Переселение может происходить стихийно или при поддержке государства и не имеет просветительской повестки. Колонизация, напротив, происходит только при поддержке государства и нацелена на ускорение культурного прогресса отсталых народов и на развитие местных производительных сил[306].

В дискуссии об этих двух терминах речь шла не просто о семантике. Эксперты хотели доказать, что местное население Туркестана и других регионов сопротивляется советской «колонизации», поскольку ассоциирует ее с позднеимперским «переселением». По их утверждениям, то, что царский режим называл колонизацией, – например, внутренняя миграция русских крестьян в Азиатскую Россию – в большинстве случаев было по сути переселением. Согласно одному из экспертов Госколонита, профессору Ивану Ямзину, позднеимперская колонизация пошла по неверному пути, потому что «государство оказалось бессильным и потащилось в хвосте за голодным переселяющимся крестьянством, стремившимся сесть на землю там, где легче, ближе и где эта земля лучше». Русские крестьяне-переселенцы дошли до Киргизской степи, где обнаружили плодородную землю и беззащитных кочевников, не занимавшихся земледелием. Царская власть насильно конфисковывала «земельные „излишки“» у коренных жителей и передавала русским поселенцам. Тем самым она «вырыла ту пропасть между туземцами и переселенцами, которую еще не совсем засыпала и Великая Революция»[307]. Термин «колонизация» стал ассоциироваться с этими эксплуататорскими практиками, которые только усилили «местный хронический сельскохозяйственный кризис» и породили антирусские настроения на многих национальных территориях. Сам термин «колонизация» «представляется до такой степени одиозным, что в некоторых частях страны от употребления его настоятельно рекомендуется воздерживаться»[308].

Но следует ли Советской России, «поставившей свое управление на рельсы национального самоопределения», вовсе отвергнуть концепцию колонизации? Такой вопрос задавали Ямзин и его коллеги – и решительно отвечали «нет»[309]. Прибегая к риторике прогресса, они доказывали, что разрушение старых экономических укладов неизбежно. «Чтобы жить, оно [государство] должно развиваться, идти вперед»[310]. Однако эксперты Госколонита настаивали, что колонизация при советской власти «не акт воинствующего империализма» и не колонизаторство со стороны «эксплуататора», а «согласованная с общим планом государственного строительства всего СССР организация земельной площади и хозяйства, как Союза в целом»[311]. Ученые Госколонита, описывая колонизацию как «платформу величайших хозяйственных завоеваний», набрасывали свой план модернизации государства. Оно должно взять на себя «роль хозяина» экономической жизни страны и оценить производительный потенциал всех своих территорий с научной точки зрения, опираясь на квалифицированных экспертов. Ученые объясняли, что цель – «все большее ее [страны] освоение, развитие ее производительных сил», оптимальное использование всех территорий, их «природных богатств и всех хозяйственных особенностей»[312].

Разумеется, Советский Союз отличался от других государств. Чтобы провести черту между ним и европейскими колониальными державами, эксперты Госколонита утверждали, что «советская колонизация» основана на новых отношениях между метрополией и колонией. Они объясняли, что «понятие „колония“ получается у европейских теоретиков колонизации как „лежащая за океаном“» и «служащая хозяйственным и империалистическим целям метрополии»[313]. Российская империя пыталась подражать этой модели: в конце XIX века образованные русские считали, что Уральские горы отделяют Европейскую Россию от ее колоний в России Азиатской. Но Октябрьская революция обеспечила «совершенно новое освещение» колониального вопроса, радикально изменив соотношение между «Великороссией-метрополией» и ее колониями[314]. «Колонизация, как мы ее теперь понимаем в пределах СССР, не есть ограбление частей Союза, бывших колоний, со стороны РСФСР, бывшей метрополии» и не есть «бегство великорусского крестьянина… на сибирский или иной простор» из‐за нехватки земли. Советская колонизация, как объясняли эксперты Госколонита, «вытекает из потребностей самых окраин». Эти эксперты полагали, что роль государства-«хозяина» заключается в том, чтобы координировать потребности колонизованных регионов «с общегосударственными интересами в целом… с интересами союза всех федеративных республик, с интересами всего трудящегося человечества»[315].

Итак, глава Госколонита Ярилов и его коллеги описывали советский проект в универсалистских и гуманистических терминах. Они доказывали, что само деление земной поверхности на «метрополии» и «колонии» нелегитимно, поскольку предполагает существование частной собственности. Напротив, заявляли они, земля – это «единое жилище» и «всякая территория земной поверхности, по какую бы сторону океана она ни лежала», является «достоянием человечества». Вначале государство-«хозяин» должно определить, как лучше всего использовать «обширные массивы свободных территорий» внутри «Союза Советских Республик». В конечном же счете государство-«хозяин» будет управлять колонизацией «в международном масштабе». Эксперты объясняли: «Чем рациональнее и полезнее в интересах человека будет использована эта арена, тем больше – количественно – и тем лучшего – качественно – человека будет на земле, тем выше поднимется уровень человеческой культуры»[316]. По сути, эксперты предлагали свое собственное толкование мировой революции как проекта всемирного развития при поддержке со стороны советской власти.

Последняя отличительная особенность советской колонизации основывалась на переопределении отношений между колонизатором и колонизуемым. В советском контексте «местное туземное население» следовало признать «лучшей частью богатств» этих местных земель и «наиболее ценным [их] колонистом». Ссылаясь на работу этнографа КИПС Владимира Богораза, эксперты Госколонита настаивали, что местные жители, «знающие наперечет всю флору и фауну», месторождения драгоценных металлов и минералов, «наилучше приспособлены» к «эксплуатации природных богатств своего района». Туземцам и приезжим следует сотрудничать для ускорения «хозяйственного и культурного развития… малообжитых районов» Союза[317]. Эксперты Госколонита соглашались с Наркомнацем, что этнографическое знание – как местное, так и научное, подготовленное экспертами, – необходимо для государственного планирования. Но в отличие от Наркомнаца, который применял это знание для межевания этнотерриториальных границ, Госколонит пытался применять его с целью определения, какие народы лучше всего подходят для выполнения конкретных экономических задач: постройки дорог и ирригационных систем, работы в сельском хозяйстве и промышленности. Доказывая, что население должно быть организовано «не на началах местного национализма», а соответственно своей экономической ориентации, Госколонит затрагивал центральный вопрос дискуссии о районировании[318].

Накануне XII Съезда РКП(б), состоявшегося в апреле 1923 года, каждая из сторон дискуссии о районировании разработала философскую аргументацию и собрала научные данные в доказательство того, что именно ее проект административно-территориальной организации Советского государства наилучшим образом поможет режиму решить проблему многоукладности и построить социализм. Наркомнац доказывал, что социалистическое будущее достижимо лишь через программу поддерживаемого государством развития (которому лучше всего способствует этнотерриториальное районирование), а Госплан – что оно зависит от стремительной экономической модернизации (которую лучше всего обеспечат хозяйственно-административное районирование и советская колонизация). Но, хотя Наркомнац и Госплан продолжали спорить по фундаментальным вопросам, отдельные их сотрудники начали искать общий язык. Некоторые экономисты и государственные планировщики признали, что внимание к национально-культурному развитию населения – например, помощь родам и племенам в преодолении их «феодальной» отсталости и в достижении национальной самореализации – может привести к росту производительных сил. В то же время некоторые чиновники Наркомнаца размышляли о благодетельной колонизации, при которой колонизаторы оказывают «содействие местному населению в его возрождении» и способствуют его хозяйственному и культурному развитию[319].

ДИСКУССИЯ О РАЙОНИРОВАНИИ И ЭТНОГРАФЫ КИПС

К 1923 году этнографы КИПС сформировали новую область – советскую прикладную этнографию, в которой концептуализировали народы одновременно в этноисторических и хозяйственно-производственных терминах[320]. Для Наркомнаца КИПС оценивала этнический состав советских территорий и рекомендовала, где провести границы потенциальных этнотерриториальных районов. Этнографы изучали субнациональные идентичности в Туркестане и на Северном Кавказе, консультируя Наркомнац по вопросам о том, какие племена и роды принадлежат «к какой (или каким) из уже сложившихся исторически или стремящихся ныне к самоопределению народностей»[321]. Также они помогали Наркомнацу оценивать запросы местных народов (например, коми-пермяков) о предоставлении им национально-территориального статуса, обеспечивали Наркомнац картами и этнографическими исследованиями и иногда непосредственно участвовали в прениях по поводу создания автономных национальных республик и автономных национальных областей[322]. Для Госплана КИПС совместно с кепсовским Комитетом порайонного описания России инвентаризировала «человеческие производительные силы» бывшей империи. Под влиянием «расоведения» XIX века этнографы утверждали, что каждая национальность имеет свою хозяйственную ориентацию, обусловленную физическим типом и бытом этой национальности[323]. Они пытались понять корреляцию между физическими признаками и хозяйственной деятельностью – земледелием, скотоводством, охотой и т. д., – чтобы помочь Госплану и Госколониту определить, для каких предприятий какие группы населения подходят больше всего.

Когда Наркомнац организовал свое собственное Этнографическое бюро, этнографы КИПС забеспокоились, будет ли правительство и дальше обращаться к ним за экспертными консультациями. Наркомнац пригласил сотрудников КИПС участвовать в его будущем бюро. Но этнографы, естественно, волновались по поводу того, какую роль сыграет в судьбе КИПС это новое московское учреждение[324]. Чтобы гарантировать участие КИПС в дальнейшей работе по государственному строительству, несколько этнографов из этой комиссии ездили в Москву, где присутствовали на заседаниях Наркомнаца и завязывали близкие профессиональные отношения с его чиновниками. Некоторые этнографы КИПС сотрудничали с Трайниным, Диманштейном и Бройдо в большом проекте по созданию письменных языков для бывших инородцев России[325].

Для упрочения своих связей с Наркомнацем КИПС также воспользовалась началом 1‐й Всесоюзной переписи населения. Намеченная на 1925 год (и в конце концов проведенная в 1926‐м), перепись была главной темой дискуссии в Наркомнаце в марте 1923 года, где участвовало несколько членов КИПС, в том числе Сергей Руденко. Последний доказывал, что КИПС, которая составляла этнографические карты на основе данных переписи 1897 года и знала погрешности этих данных, может уберечь Наркомнац и Центральное статистическое управление (ЦСУ) от серьезных ошибок[326]. Предложение Руденко подключить КИПС к переписи было одобрено. Официально приняв участие в организации переписи, КИПС взяла на себя роль центрального этнографического бюро Советского государства[327].

В то же время КИПС начала сотрудничать и с Госколонитом. В марте 1923 года Госплан собрал вместе представителей КИПС, КЕПС, Госколонита и других научных учреждений на 1-ю Всероссийскую конференцию по изучению естественно-производительных сил. На этой недельной конференции в Москве собрались Александров, Ярилов, Руденко, Ольденбург, Дмитрий Анучин и еще около 150 ученых и администраторов. Целью конференции было обсуждение организации «социалистического хозяйства на научной основе»[328]. Александров, возглавлявший организационное бюро конференции, видел в ней возможность мобилизовать поддержку проекта хозяйственно-административного районирования. Были проведены сессии по районированию, колонизации, почвоведению, земледелию, лесной промышленности, добыче нефти и минералов и демографической политике[329]. Представители Госколонита обсуждали планы сельскохозяйственной и промышленной колонизации, а этнографы КИПС читали доклады об использовании «человека как производительной силы». Ольденбург и Анучин доказывали, что новейшие антропологические исследования влияния «физических, расовых, наследственных» факторов на «физиологическое развитие населения» позволят государству использовать его человеческие ресурсы к максимальной экономической выгоде[330]. Этнографы предлагали организовать (и вскоре начали планировать) исследовательские экспедиции в поддержку госколонитовской программы советской колонизации.

Характеризуя хозяйственную ориентацию как важный этнографический признак, а этнический состав как ключевой экономический фактор, этнографы КИПС поддерживали обе парадигмы районирования. КИПС не должна была решать, какая из соперничающих парадигм лучше подходит Советскому государству. Но работа, которую этнографы выполняли для Наркомнаца, Госплана и Госколонита – предсказывая, какие народы сольются в какие национальности, и обозначая хозяйственные предрасположенности разных групп населения, – существенно повлияла на политику советского режима в отношении его населения в последующие десятилетия[331].

КОМПРОМИСС

Не только администраторы и эксперты, но и лидеры Коммунистической партии в 1920‐х годах оказались между соперничающими парадигмами административно-хозяйственного районирования. В эти годы лидеры партии не могли достичь консенсуса даже по вопросу о лучшей форме организации Советского государства, не говоря уже о том, чтобы диктовать все аспекты государственного строительства в РСФСР и союзных республиках. Во время Гражданской войны и сразу после нее партия не высказывала официальной позиции по вопросу районирования. Конечно, высокопоставленные члены партии следили за дискуссией о районировании на всех ее этапах и многие по долгу службы участвовали в прениях. Однако только в марте 1923 года – после того как районирование обсудили в местных партийных и государственных органах, а также на непартийных съездах крестьян и нерусских народов – Политбюро и Центральный комитет официально взялись за рассмотрение вопроса. Они «в принципе» одобрили пересмотренный план районирования, но в ответ на недовольство на местах, межведомственный конфликт и непрекращающиеся внутрипартийные споры о пути к социализму призвали к «осторожному подходу»[332].

В апреле 1923 года Алексей Рыков выразил партийную позицию на XII Съезде партии. «Несмотря на свое „техническое“ название, вопрос об административно-хозяйственном делении, или районировании, государства имеет колоссальное, гигантское значение для всего переходного периода Октябрьской революции, для всего переходного периода от НЭПа к коммунизму», – заявил Рыков. На практике районирование означало полную реорганизацию государственных и партийных органов. Рыков утверждал, что режиму не хватает «знания местных условий» для одномоментного проведения в жизнь столь масштабного мероприятия, и называл одобренный ВЦИК проект Госплана «предварительной рабочей гипотезой», которую придется пересмотреть «на основании опыта». Он объявил, что партия решила провести районирование в течение «большого срока», и предложил Госплану начать с размежевания двух экспериментальных регионов[333].

Обсуждения районирования и национального вопроса на партийном съезде поражают стремлением сбалансировать всесоюзные экономические и местные национальные (этнографические) соображения. С одной стороны, партия обвинила видных национальных лидеров (например, чиновника Наркомнаца и татарского лидера Мирсаида Султан-Галиева) в том, что они подчинили советские интересы «местным националистическим»[334]. С другой стороны, партия подтвердила «права наций на самоопределение, право народов на самостоятельное государственное существование» и согласилась с позицией Наркомнаца в отношении неимпериалистического развития. В дискуссиях на съезде постоянно всплывали контрпримеры из практики европейских колониальных держав. Указывая на «такие колониальные государства, как Великобритания и старая Германия», представители партии отмечали «непримиримое противоречие» между «процессом хозяйственного объединения народов» (которое партия считала прогрессивным) и «империалистическими» практиками, которые часто сопутствовали хозяйственному объединению (например, «эксплуатация народов менее развитых народами более развитыми»). Для европейских держав процесс создания колониальных империй «был и остается процессом прогрессивным», поскольку он облегчил «международное разделение труда» и «колоссальное развитие производительных сил», а тем самым создал «материальные предпосылки» социализма. Но в то же время экономическое объединение разнообразных народов «в рамках капиталистического развития» привело к усилению «национального бесправия», «колониального рабства» и соперничества за колониальную экспансию, вылившегося в Первую мировую войну[335].

Чтобы отличить Советский Союз от европейских колониальных держав и от Российской империи, некоторые высокопоставленные партийные руководители призывали проводить «освободительную национальную программу»[336]. Часть из них рекомендовала партии ввести экономические меры для стимуляции промышленного развития бывших колониальных народов. Например, Турар Рыскулов из Туркестана предлагал перевести заводы из Москвы в бывшие сырьевые регионы Средней Азии. Другие выступали за широкомасштабные политические и культурные мероприятия по защите и поддержке «отсталых» народов[337]. Сталин занял вторую позицию, заявив, что экономических мер недостаточно. Согласно Сталину, советский режим обязан был бороться против «шовинизма» доминирующих национальностей, таких как великороссы и грузины.

Сталин предупредил, что позволить одним национальностям процветать за счет других означает воспроизводить «старую специальную систему управления», при которой власть «приближает к себе некоторые национальности, дает им привилегии» и, «приближая одну национальность… давит через нее на остальные». Он привел в пример Австро-Венгерскую империю, которая назначила одни национальности управлять другими, а также Британскую Индию: «Англия решила: чем мне возиться с 800 отдельными национальностями, лучше выделить несколько наций, дать им некоторые привилегии и через них управлять другими». Сталин утверждал, что австро-венгерский и британский подходы имели свои административные достоинства (например, позволяли переключать недовольство подчиненных народов с государства на доминирующие народы), но с советской точки зрения не выдерживают критики[338]. После съезда Сталин начал выступать за такой подход к народам бывшей Российской империи, в котором сочетались представления Госколонита о советской колонизации с представлениями Наркомнаца о поддерживаемом государством развитии, – за программу интенсивного экономического развития в сочетании с программой превращения «феодальных» и «бывших колониальных» народов Советского Союза в нации[339].

Ни Наркомнац, ни Госплан не «победили» в дискуссии о районировании. После XII Съезда партия поручила Госплану курировать районирование двух экспериментальных областей РСФСР: сельскохозяйственной Северо-Кавказской и промышленной Уральской. В то же время партия и новый ЦИК СССР сохранили общую структуру Советского государства в сложившейся форме: союзные республики, автономные национальные республики, автономные национальные области и национальные районы. Важно, что партия и ЦИК объявили союзные республики (например, Украинскую ССР) «суверенными государствами», не подлежащими включению в хозяйственно-административные области, а автономные национальные республики (например, Башкирскую АССР) и автономные национальные области (например, Чувашскую АО) «суверенными в своих внутренних делах» и имеющими право отказаться от включения в хозяйственно-административную область[340]. В августе ЦИК учредил Комиссию по районированию СССР и поручил ей изучить границы существующих национально-территориальных единиц, оценить возможности размежевания дополнительных национально-территориальных единиц и служить посредником в спорах о разграничении[341].

Именно благодаря последующим обсуждениям и этнографическая, и экономическая парадигмы стали частью структуры Советского Союза. Между 1924 и 1929 годами Госплан работал над размежеванием хозяйственно-административных областей как РСФСР, так и союзных республик. Ему приходилось снова и снова урезать свои планы в связи с тем, что руководители автономных национальных республик отказывались включать свои национальные территории в предлагаемые хозяйственно-административные области. Например, в Уральскую область должны были войти Екатеринбургская, Челябинская, Пермская губернии и Башкирская АССР. Но башкирские руководители выступили за исключение свой национальной единицы, и советские лидеры поддержали башкирскую позицию, сочтя ее вопросом национальных прав[342]. Чтобы возместить потерю Башкирии, Госплан включил в эту область несколько сибирских губерний с сельскохозяйственной и лесной специализацией[343]. Это, в свою очередь, разрушило план создания отдельной Западно-Сибирской области. Такие случаи были обычным делом[344]. Первоначальный план Северо-Кавказской области тоже рухнул из‐за местных требований национального самоопределения. На ее месте в 1924 году был учрежден Северо-Кавказский край, включавший первоначально шесть автономных национальных областей[345]. Создание края было компромиссным решением. Он являлся административной единицей, которую составили национальные территории, объединенные региональным экономическим планом, но отчасти контролировавшие свои бюджеты, хозяйства и «национальные дела», включая образование, здравоохранение, судебные и земельные вопросы. В 1925 и 1926 годах по этой модели были организованы также Сибирский и Дальневосточный края.

Госплан модифицировал свои проекты хозяйственно-административного районирования так, чтобы учесть национальный принцип, а ЦИК и партия приспосабливали границы союзных и автономных республик под экономические требования. Народы Башкирской АССР, Украинской ССР и других союзных и автономных национальных республик быстро поняли, что исключение из хозяйственно-административных областей не освобождает их от включения во всесоюзные экономические планы. В течение 1920‐х годов Госплан определил хозяйственную специализацию всех союзных республик, автономных национальных республик и автономных национальных областей. Чтобы гарантировать жизнеспособность этих национально-территориальных единиц как в этнографическом, так и в экономическом и административном плане, комиссия ЦИК по районированию изучала – и чаще всего передвигала – их границы. Во многих случаях этнографической точностью жертвовали во имя общесоюзных экономических (и иных) целей. Этот вопрос я детально исследую в главе 4.

К 1924 году советский режим добился формальной политической унификации территорий в границах СССР. Советские эксперты и чиновники приступили к их концептуальному завоеванию и выработали революционный подход к решению проблемы многоукладности. Кроме того, экономические и этнографические исследования, проведенные для проектов районирования, облегчили интеграцию ресурсов, людей и территорий в единую советскую систему. Но многие проблемы остались нерешенными. В течение следующего десятилетия конфликт между экономической и этнографической парадигмами районирования занимал в советском государственном строительстве центральное место.

Часть II. Культурные технологии управления и природа советской власти

ГЛАВА 3. ПЕРЕПИСЬ 1926 ГОДА И КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ ЗАВОЕВАНИЕ ЗЕМЕЛЬ И НАРОДОВ

Многие из этих народов не имеют ничего общего между собою, разве только то, что раньше они были в пределах одной Российской империи, а теперь революция их совместно освободила, но никакой внутренней связи между ними нет.

Семён Диманштейн, Наркомнац, 1919 [346]

Полное перечисление и возможность в каждой точке указать необходимый переход к следующей приводят к совершенно точному познанию тождеств и различий.

Мишель Фуко. Порядок вещей. 1970 [347]

В 1924 году, 31 января, Всесоюзный съезд Советов ратифицировал Конституцию СССР и тем самым официально создал Советский Союз. Это был не конец, а только начало формирования Советского государства: вопреки официальным декларациям, трансформация Российской империи в многонациональное социалистическое государство еще только начиналась. Пока в Москве работал Съезд Советов, группа этнографов КИПС собралась в Академии наук в Петрограде обсудить важное поручение, недавно пришедшее из Совета Национальностей: проработать «вопрос о точном определении термина „национальность“», сформулировать рациональные критерии классификации населения для использования их в 1‐й Всесоюзной переписи и как можно скорее представить свои выводы в ЦСУ[348]. Этнографы, которые в прошлом году уже приступили к предварительной работе по переписи, должны были стать официальными консультантами режима по вопросам переписной регистрации национальности.

Классификация всех советских граждан по национальности при проведении 1‐й Всесоюзной переписи в 1926 году была важнейшим этапом в становлении Советского государства. Этнографы, статистики и лингвисты, которые составляли вопросники и списки национальностей для переписи, должны были дать дефиниции терминам «национальность» и «народность» в новом советском контексте. Прилагая титанические интеллектуальные и физические усилия, эти эксперты вырабатывали дефиниции, классифицировали разнообразные народы и помогали большевикам вводить советскую власть в самых отдаленных деревнях, городах и горных районах СССР[349]. Их усилия увенчались ошеломляющим успехом. К концу 1920‐х годов советский режим обладал достаточными экспертными знаниями о народах СССР, чтобы ускорить свою преобразовательную программу – начать наступление на «отсталые» группы населения и избавиться от «старорежимных» этнографов, которые так хорошо послужили революции. В попытках спасти свою науку этнографам пришлось участвовать в двойном процессе советизации: населения и своей дисциплины.

Процесс переписной категоризации выявил важные сходства и различия между Советским Союзом и другими модернизирующимися империями. Подобно европейским колониальным державам Советский Союз с помощью переписи стремился приобрести знания и получить контроль над разнообразными землями и народами. Советские эксперты, как и их британские и германские современники, стремились классифицировать свои объекты исследования с помощью стандартного набора категорий (классификационной сетки), что обеспечивало возможность централизованного управления. Но классификация советского типа была гораздо более амбициозным проектом, чем классификаторские проекты, описанные исследователями колониальных переписей. Спустя несколько десятилетий после европейского «века империи»[350] советский режим посредством переписи не только делал свое население объектом имперского этнографического знания, но и сознательно трансформировал идентичности людей. Бернард Кон в своей работе по британским переписям в Индии предположил, что британцы применяли кастовые категории как минимум отчасти из‐за своей убежденности, будто у каждого индийца есть «истинная» каста; иными словами, британские антропологи верили, что переписные категории отражают значимую социологическую истину[351]. Советские чиновники и этнографы, напротив, применяли национальные категории, полностью отдавая себе отчет, что само понятие национальности (пока) не имеет смысла для некоторых народов, которые они классифицировали. Проясняя этот аспект советской политики, член Центрального комитета Анастас Микоян в июне 1925 года сказал, что советская власть «создает и организует новые нации»[352].

Как понять заинтересованность большевиков в национальной категоризации всех граждан страны, в том числе лишенных национального самосознания? В последние годы некоторые историки описали советскую национальную политику как разновидность «положительной деятельности» [affirmative action], заимствуя «современный американский термин, который используют для определения политики предоставления льгот этническим группам, которые в прошлом пострадали от дискриминации»[353]. Противопоставляя себя прежнему поколению ученых, изображавшему советский режим как «сокрушителя наций», эти историки описывают то, как большевики содействовали формированию «национальных территорий, языков, элит и идентичностей», как «взяли на себя лидерство в обычном процессе формирования наций» в попытке «сконструировать советские интернациональные нации»[354]. Хотя термин «положительная деятельность» обладает некоторой описательной силой, он вводит в заблуждение, поскольку вырывает советские политику и практику из их подлинного исторического контекста. Советская национальная политика не была предшественницей американской расовой политики XX века, а скорее являлась попыткой адаптировать эволюционные парадигмы конца XIX века к советским условиям. Она основывалась на той традиции европейской мысли, в которой национализм воспринимался как необходимая, но лишь промежуточная фаза в развитии более универсалистской идентичности. Как я утверждала в предыдущих главах, советскую национальную политику вернее всего понимать в качестве политики поддерживаемого государством развития. Ее конечной целью было не развитие «национальных меньшинств» за счет «национальных большинств», а ускорение прогресса всех народов (и больших, и малых) через воображаемые стадии марксистской исторической шкалы от феодализма и капитализма к социализму и далее к коммунизму. Ее ближайшей целью было ускорить экономическое и культурное развитие населения в целом – заложить основу социалистической экономики и социалистического общества – и тем доказать, что термины «метрополия» и «колония» больше не применимы к территориям в составе Советского Союза[355]. Когда в 1920‐х годах, идя к этой цели, советские лидеры и эксперты пытались определить, какие роды, племена и народы были «родственными», то делали это, чтобы повлиять на процесс национальной консолидации и ускорить этноисторическое развитие населения[356].

Советский режим желал контролировать подсчет и классификацию своих граждан по национальным категориям. Но на практике эти процессы часто приводили к непредвиденным результатам. Переписная классификация населения по «национальностям» вкупе с политикой, наделявшей национальности (в отличие от родов и племен) землей, ресурсами и правами, подталкивала местные элиты и экспертов проецировать на перепись свои собственные устремления и вмешиваться в процесс регистрации. Представители народов со своими собственными национально-территориальными единицами (союзными и автономными республиками и национальными областями) посредством принуждения и обмана манипулировали переписной регистрацией национальности, чтобы обеспечить свое доминирование и поддержать свою локальную монополию на земельные, водные и другие ресурсы. Представители народов без национальных территорий или с маленькими национальными территориями использовали перепись как инструмент национальной самореализации. С его помощью они пытались увеличить официальную численность своей группы, задокументировать, что она проживает «компактной массой» в конкретных регионах, и в силу этого претендовать на желаемые территории[357]. Перепись была острополитизирована и продемонстрировала разнообразным народам Советского Союза, до какой степени национальная категоризация может влиять на их повседневную жизнь. Вместо того чтобы окончательно решить территориальные споры, процесс категоризации зачастую приводил к эскалации локальных конфликтов и разногласий[358].

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ В НОВОМ СОВЕТСКОМ КОНТЕКСТЕ

Затронувшая все советское население, 1-я Всесоюзная перепись в декабре 1926 года стала событием исключительного масштаба. Как таковая она была крайне важным инструментом советской власти и гарантом ее осведомленности. Новый режим, пытавшийся управлять обширной территорией и организовать жизнеспособную административную структуру, требовал данных о национальности, половой принадлежности, родном языке, роде занятий, грамотности, брачном состоянии, физической и ментальной инвалидности советских граждан[359]. До того большевики провели две демографические переписи: общую в 1920 году и городскую в 1923‐м. Обе проводились в нестабильных условиях, поскольку границы менялись, население перемещалось, а молодое Советское государство боролось за выживание. Из-за этого множество территорий не было охвачено ни той ни другой переписью. Перепись 1920 года проводилась в разгар Гражданской и советско-польской войн и не покрыла обширных районов (на тот момент оккупированных, охваченных военными действиями или лежавших вне советских границ): Крыма, большей части Закавказья, значительных частей Украины, Белоруссии, Дальнего Востока и Средней Азии, а также меньших частей Сибири, Крайнего Севера и Центральной России. Перепись 1923 года была ограничена городскими территориями, в числе главных ее целей был сбор информации об экономических и социальных проблемах городов[360].

Даже после подытоживания данных переписей 1920 и 1923 годов советским руководителям и администраторам не хватало важных знаний о населении. Это проявлялось во многих ситуациях. Например, когда в 1924 году Коммунистическая партия и государственные комиссии приступили к национальному размежеванию в Средней Азии (перераспределяя территории Туркестана, а также бывшего Бухарского эмирата и бывшего Хивинского ханства (или Хорезма) между несколькими новыми национальными республиками и областями), новая Комиссия по районированию Средней Азии с обеспокоенностью сообщила, что в регионе имеются «такие национальные большинства, о которых очень мало знают, но есть и такие национальные меньшинства, которых даже средне-азиатские работники почти что не знают совсем». Например, комиссия отметила, что ничего не знает о населении Бухары, Хорезма и пограничных с Афганистаном и Китаем районов[361]. Это незнание имело последствия. Советские лидеры рассчитывали консолидировать роды и племена в национальности – «создать национальности» из родственных этнических групп. Но они постоянно повторяли, что не собираются создавать «ложные национальности» из народов, лишенных общих этнографических признаков и исторических корней[362]. Признавая нехватку достоверной информации, в 1924 году партийные аппаратчики разослали записку администраторам и экспертам по всему Союзу, в которой указывали на потребность в базовых знаниях о национальном составе населения, его бытовых особенностях, разговорных языках, культурном уровне и занятиях[363].

Формулировка переписного вопроса о национальности была особенно важна для Советского государства и особенно трудна в разработке. Как говорилось в главе 1, Всероссийская перепись 1897 года классифицировала большинство подданных Российской империи по родному языку и вероисповеданию, которые считались в то время существенными составляющими национальности[364]. Но советские чиновники и эксперты поставили эту формулу под вопрос, ведь религия была после Октябрьской революции делегитимизирована, а что касается языка, то советский режим признал: в результате царской политики лингвистической и культурной русификации многие народы бывшей Российской империи «утратили» родные языки[365]. В отличие от дореволюционных советские счетчики в 1920 и 1923 годах спрашивали респондентов об их национальной самоидентификации («самоназвании»); в обеих советских переписях использовался термин «национальность», который определялся как «группа населения, объединенная общностью национального самосознания»[366]. Почти сразу по окончании этих переписей их данные о национальности стали предметом критики. Еще сильнее споры о точности переписных данных 1920 и 1923 годов обострились в 1924 году, после официального формирования Советского Союза. Советские власти ссылались на данные этих переписей о национальности в своих обсуждениях национально-территориальных границ Украинской, Белорусской и других советских республик. Представители Белоруссии и Украины доказывали, что данные переписи 1920 года недостоверны из‐за обстоятельств Гражданской войны. Эксперты и чиновники из обеих республик объясняли, что во время проведения переписи на западных окраинах «было неизвестно, куда отойдет население, к Польше или останется в пределах РСФСР». Они предполагали, что счетчики обманом раздули численность великороссов (и занизили численность поляков, белорусов и украинцев) в этих краях, чтобы подкрепить советские территориальные претензии[367].

Этнографы КИПС, которые на основании данных переписей 1920 и 1923 годов готовили новые этнографические карты Советского Союза для использования при разрешении пограничных споров, выдвигали еще более фундаментальные возражения: эти переписи неточны, потому что ЦСУ ошибочно уравняло национальности и сообщества, объединенные общностью национального самосознания[368]. И в 1920 и в 1923 году счетчики просили респондентов указать их национальность. В обеих переписях использовался перечень из 53 национальностей, составленный статистиками и администраторами. (Фактически в нем было гораздо больше национальностей, потому что иногда в составе одной национальности перечислялся целый ряд народов[369].)

Приступив к обсуждению будущей Всесоюзной переписи, советские руководители и администраторы тоже выразили неудовлетворенность существующими переписными данными по национальности. Когда большевики были еще подпольной революционной партией, Иосиф Сталин определил национальность (или нацию) как «исторически развитый» народ[370]. Но в 1923 году большевики в роли правящей партии, проводящей «национально-освободительную политику», стремились классифицировать по национальности даже «отсталые» народы, лишенные национального самосознания (отдельные или целые их группы). Приняв решение включить стандартную рубрику «Национальность» в классификацию граждан Советского Союза, большевики начали искать формулу для определения актуальной или потенциальной национальности всех граждан. Имея в виду именно эту цель, советские власти обратились к профессиональным этнографам.

ПОДКОМИССИЯ КИПС ПО ПЕРЕПИСИ

В начале 1923 года в рамках своей работы в Наркомнаце Сергей Ольденбург, Сергей Руденко, Лев Штернберг и другие этнографы КИПС приняли участие в дискуссии о будущей Всесоюзной переписи. Но лишь после официального формирования Советского Союза – которое привело к упразднению Наркомнаца и его Этнографического бюро – КИПС взяла на себя одну из главных ролей в проведении переписи. В 1924 году КИПС начала функционировать как де-факто этнографическое бюро режима. Примерно тогда же советские лидеры превратили Совет Национальностей (прежде – коллегию внутри Наркомнаца) во вторую ветвь советской законодательной власти (Центрального исполнительного комитета)[371]. После этой крупной реорганизации Совет Национальностей выдал КИПС срочное поручение определить понятие национальности и выработать формулу для переписной регистрации[372]. Исполняя это поручение, КИПС учредила новую подкомиссию по переписи во главе с Вениамином Семёновым-Тян-Шанским – активным членом КИПС, КЕПС и Русского географического общества[373]. В заседаниях подкомиссии участвовали эксперты из всех трех учреждений (этнографы, экономисты и статистики)[374].

Что такое национальность по своей сути? Можно ли применять одну и ту же формулу для регистрации национальности по всему Советскому Союзу? Семёнов-Тян-Шанский поставил эти вопросы на первом заседании подкомиссии в январе 1924 года и попытался на них ответить. Он предложил связать национальность с набором признаков, возникающим «под совокупным влиянием причин антропологических, географических и исторических». «Со строго научной точки зрения» можно определить этот термин двумя способами: как «понятие чисто антропологическое, указывающее на физическую породу данного человека» или «понятие чисто культурное, указывающее, в какой географической и этнологической среде проходила и проходит умственная жизнь данного лица». Каждая дефиниция влекла за собой свой собственный набор выводов. Семёнов-Тян-Шанский привел коллегам такой пример для размышлений: какова национальность женщины, если она всю жизнь прожила в населенной финнами части России, ее родители – англичанин и немка, но училась она в русской школе и говорит по-английски и по-русски? Иными словами, может ли быть русской женщина, у которой нет «фактически ни капли русской крови»?[375] Представители российской образованной элиты и раньше размышляли над такими вопросами. Но решение использовать «национальность» как стандартную категорию идентичности, устанавливающую права на экономические и культурные ресурсы, подняло ставки в дискуссии[376].

Готовясь к обсуждениям в подкомиссии, Семёнов-Тян-Шанский распространил среди экспертов проект формулы из пяти вопросов в помощь счетчикам для уточнения национальности респондентов:

1. К какой национальности принадлежат или принадлежали (если они не живы) отец и мать данного лица? (Для определения его антропологической породы.)

2. В какой религии было рождено данное лицо?

3. Причисляет ли оно ныне себя вообще к какой-либо религии? Если да, то к какой именно?

4. Какой разговорный язык был у данного лица в детстве и какой практикуется им ныне в домашнем обиходе?

5. Умеет ли данное лицо изъясняться по-русски?[377]

Эта формула с ее акцентом на религии, языке и антропологическом типе вызвала оживленные дебаты на январском заседании и после него. Этнограф и член подкомиссии Николай Марр критиковал предложенные вопросы, доказывая, что в современную эпоху национальность определяют «не кровь, не территория, не формы физического туловища», а групповое самосознание[378]. Другие эксперты утверждали, что подход Семёнова-Тян-Шанского «слишком научный» и предлагаемые вопросы чересчур расплывчаты. Статистик Андрей Достоевский предлагал «Москве» применить более прямолинейный подход, если ее цель – «лучше и точнее выявить при переписи национальность состава населения». Счетчики должны прямо спрашивать респондентов: «К какой национальности вы себя причисляете?» Достоевский настаивал: обещанное советским руководством национальное самоопределение «в настоящее время, когда все государство разделено на ряд [национальных] республик и коммун» создает «наиболее удобные и благоприятные» условия для того, «чтобы получить правильный ответ о национальности… на вопрос, совершенный прямо». Он соглашался, что формула Семёнова-Тян-Шанского (или нечто в этом роде) может пригодиться в случаях, «когда опрашиваемый затрудняется ответить на этот вопрос»[379].

Достоевский предполагал, что большинство людей смогут ответить на прямой вопрос об их национальности. Но другие члены подкомиссии и корреспонденты КИПС не были в этом уверены. Эксперты по Средней Азии заявляли, что в их регионе главными составляющими местной идентичности являются религия и родовая принадлежность, а эксперты по Сибири – что в их регионе ведущую роль сохраняют племенные идентичности[380]. Василий Чернышёв, корреспондент КИПС из Центральной России, утверждал, что «в нашей некультурной народной среде» по всей Советской России прямой вопрос о национальности вызывает затруднения. Чернышёв объяснял, что крестьяне зачастую не делают различий между белорусами, великороссами и украинцами, а просто называют всех русскими или указывают на свои родные места – он и его коллеги встречали множество людей, именовавших себя «владимирцами» и «костромичами»[381]. Местные лидеры могут определять народы, от имени которых выступают, в «национальных» терминах, но это не всегда говорит о том, что «национальность» – значимое или легкоприменимое понятие для населения в целом. Чернышёв доказывал, что переписной вопрос о национальности оставляет слишком много возможностей и для добросовестных ошибок, и для злоупотреблений местных лидеров с их собственными политическими интересами. Он предлагал заменить вопрос о национальности «более простым и многозначительным вопросом о родном языке»[382].

С дискуссией о наилучшей формуле для регистрации национальности было тесно связано обсуждение того, какой термин включить в переписной вопросник: русского происхождения – «народность» или иностранного – «национальность». Десятилетиями образованная элита обозначала национальность обоими терминами, зачастую синонимично. Но после революции некоторые этнографы предположили, что эти термины соответствуют двум разным стадиям на шкале эволюционного развития. Они утверждали, что понятие национальности не имеет смысла для изучаемых ими «некультурных» народов: «Так как национальность понятие культурно-историческое, то ответ подразумевает свободное самоопределение отвечающего на данный вопрос о принадлежности его к той или иной исторически сложившейся группе»[383]. Произошла дискуссия об использовании при переписи обоих терминов, чтобы различить национальности на разных стадиях развития. Представители «культурной» (или «цивилизованной») национальности могли бы идентифицировать себя в ответ на прямой вопрос счетчика, а представители «некультурной» («нецивилизованной») народности – через формулу, включающую «объективные» признаки[384]. Но подкомиссия и в конечном счете ЦСУ отвергли это предложение на том основании, что деление на культурных и некультурных проходит не ровно по национальным границам. Как отметил Чернышёв, для «основной массы» русских (считающихся развитой национальностью) прямой вопрос о национальности представляет такие же трудности, что и для коренных племен Сибири. Подкомиссия КИПС по переписи не пришла к определенному решению этой проблемы и использовала в своих трудах оба термина, а иногда термин «национальность/народность».

Многие этнографы КИПС сомневались в способности респондентов ответить на прямой вопрос о национальности, но отвергали и ту идею, что счетчики могут определить национальность респондентов на основе «объективных критериев», таких как язык и вероисповедание. Некоторые настаивали, что локальные концепции идентичности слишком специфичны для применения одной формулы на всей советской территории. После продолжительной дискуссии подкомиссия КИПС по переписи предложила в качестве лучшего подхода ограниченную самоидентификацию, т. е. укладывающуюся в рамки регионально-специфичных инструкций и контрольных вопросов. Счетчик должен был спросить каждого респондента о его национальности, а затем с помощью подробных объяснительных материалов и вопросников удостовериться, что ответ корректен[385].

В течение следующих двух лет, соблюдая рекомендации подкомиссии, КИПС разработала регионально-специфичные материалы для счетчиков[386]. Марр написал документ для счетчиков на Кавказе, в котором инструктировал их, что «желательно отмечать также и религию как один [пункт] из контрольных данных» в тех общинах, где респонденты затрудняются ответить на вопрос о своей национальной принадлежности или племенном происхождении[387]. Штернберг составил небольшую записку для счетчиков в Сибири, инструктируя их фиксировать «самоназвание» всех взрослых в каждом доме или чуме, а также формировать списки всех местных названий каждой народности[388]. Давид Золотарёв составил документ для счетчиков в Европейской России с детальными инструкциями по регионам; например, он предписывал счетчикам в северо-западных областях определять, являются ли самоидентифицированные «финны» ижорцами, суоми, ленинградскими финнами, чухарями, водью или карелами[389]. Этнограф и тюрколог Иван Зарубин составил обширные заметки для счетчиков бывшего Туркестана, Бухары и Хорезма, указывая около двадцати случаев, когда счетчики должны задавать респондентам контрольные вопросы о родном языке, разговорном языке, религии и родовой группе, чтобы убедиться, «правильно» ли те ответили на вопрос о национальности. Чтобы провести грань между иранцами и таджиками, Зарубин рекомендовал «обращать внимание на религию субъекта»: в Бухаре и Хорезме «иранцы шииты, таджики – сунниты»[390]. Этнографы считали, что на территории бывшего Туркестана счетчикам придется особенно трудно, поскольку многие жители региона идентифицировали себя одновременно с несколькими группами. Например, в Фергане некоторые общины называли себя киргиз-кипчаками и узбек-кипчаками. Вплоть до национально-территориального размежевания Средней Азии в 1924 году термины «узбек», «киргиз» и «кипчак» обычно означали лигвистическую или племенную принадлежность, а не национальность. Зарубин предлагал счетчикам задавать респонденту последовательно прямые вопросы: «Не кыргыз ли, не узбек ли?» Он советовал им отмечать «кипчакскую народность» только тогда, когда респондент ответит «нет» на оба вопроса, и утверждал, что остальных следует регистрировать как узбеков или киргизов, «а в скобках, в качестве родового названия, пишется „кыпчак“»[391].

Еще больше осложняло в перспективе переписную регистрацию то, что, как объясняли этнографы, не все ответы на вопрос о национальности будут приемлемы. Возьмем, к примеру, термин «тептярь». Золотарёв в своих инструкциях для счетчиков в Башкирии утверждал, что тептяри не народ, а арендаторы земли у башкир[392]. Другой пример – термин «сарт». Зарубин и другие тюркологи утверждали, что этот термин описывает людей определенной хозяйственной ориентации, а не национальность или этнографическую группу и потому является неподходящим ответом на вопрос переписи. Тем не менее этнографы предсказывали, что «будет много случаев, когда население назовет себя сартами» «в отдельных случаях или в целых районах». Зарубин рекомендовал счетчикам регистрировать самоидентифицированных сартов, говорящих по-узбекски, узбеками, а «в скобках помещать название „сарт“, в качестве дополнительного»[393]. Вопросы о тептярях и сартах приводили к ожесточенным спорам. Представители других национальностей старались приписать тептярей и сартов к себе, чтобы укрепить свои права на земли, населенные самоидентифицированными представителями данных групп[394].

В начале 1926 года Семёнов-Тян-Шанский скомпоновал все эти материалы в черновую версию «Инструкций для регистрации национальности во Всесоюзной переписи 1926 года»[395]. Копии циркулировали среди этнографов, статистиков и чиновников Советского Союза и служили предметом межведомственных дискуссий. Инструкции требовали от счетчиков «обязательно спрашивать, как называет самого себя в отношении национальности данное лицо… и точно записать это показание». Чтобы удостовериться, что ответы записаны «с научной точки зрения… с достаточной точностью», счетчикам рекомендовалось справляться в дополнительных материалах и инструкциях, подготовленных этнографами[396]. Инструкции не объясняли детально, имеют ли право счетчики изменять ответы респондентов в случае, если после обращения к дополнительным материалам будет решено, что эти ответы неточны. Семёнов-Тян-Шанский, со своей стороны, видимо, представлял перепись как диалог, в котором счетчик, знающий местные условия и пользующийся доверием местного населения, будет помогать респондентам определять их «истинную» национальную идентичность. Также в помощь счетчикам этнографы КИПС составили черновые списки народностей для разных регионов Советского Союза. Предполагалось, что эти списки помогут счетчикам и статистикам оценить, приемлемы ли ответы на вопрос о национальности[397]. Для облегчения этой работы этнографы сотрудничали с экспертами и администраторами по всему Советскому Союзу.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ УСЛОВИЙ ПЕРЕПИСИ

Подготовка к Всесоюзной переписи включала в себя обмен корреспонденцией внутри обширной сети учреждений[398]. С января 1924 года по декабрь 1926‐го КИПС постоянно переписывалась со статистиками действовавшей в составе ЦСУ Комиссии по проведению Всесоюзной переписи населения 1926 года, чиновниками Совета Национальностей и ЦИК, экономистами Госплана, партийными и государственными функционерами в Москве и регионах и этнографами Московского государственного университета. Партийные руководители неизменно были в курсе всех дел. Валериан Осинский, кандидат в члены Центрального комитета Коммунистической партии и глава ЦСУ, служил важным посредником между экспертами и партийными руководителями, делая доклады о переписи на заседаниях Политбюро и ЦК[399]. Кроме того, Комиссия по проведению Всесоюзной переписи посылала протоколы своих заседаний напрямую Сталину, Алексею Рыкову и Валериану Куйбышеву[400]. Горы записок и отчетов свидетельствуют об усилиях разных учреждений выработать общий язык[401]. Из этих документов также видно, в каких пунктах партийные и государственные руководители отвергали рекомендации этнографов и статистиков.

В начале февраля 1926 года Семёнов-Тян-Шанский и Руденко собрали представителей многих из этих учреждений на девятидневный IV Всесоюзный статистический съезд в Москве. Целью съезда было заложить фундамент предстоящей переписи. Целые сессии были посвящены утверждению официального лексикона категорий идентичности[402]. Статистики, этнографы и чиновники вновь дискутировали о том, какой термин использовать при переписи: «национальность» или «народность». Многие выступали за термин «народность», доказывая, что «национальность» – «результат культурных и политических наслоений» и не всегда отражает «этнический» или этнографический тип[403]. Также участники долго обсуждали классовые термины, давая определения «рабочему», «крестьянину» и «кулаку». Они обсуждали термин «семья», споря, является ли он экономической или биологической единицей: относится ли ко всем членам домохозяйства или только к родственникам. Наконец, делегаты съезда обсуждали переписной вопрос о языке: следует ли понимать «родной язык» как язык предков респондента или как язык, на котором он говорит. Хотя ЦСУ первоначально не собиралось включать в перепись вопрос о языке, советские чиновники доказывали, что информация о языке важна для «практического осуществления основных начал национальной политики». Административным органам требовалось знать распределение населения по «родным языкам», чтобы учреждать школы и печатать книги. Статистикам же данные о «родных языках» требовались, чтобы составить «более точное» представление о национальном составе Союза. Участники прений о переписи пытались определить термин «родной язык», имея в виду обе эти позиции. Одни предлагали понимать его как «язык матери» респондента или «язык их национальности», другие – как «язык… на котором он говорит с лицами, наиболее ему близкими», или «язык… на котором он думает». Некоторые статистики предлагали, чтобы респонденты сами для себя определяли этот термин, но данное предложение было отклонено как опасное и неприемлемое[404].

Дискуссии о терминологии оказали серьезное влияние на административно-территориальное устройство Советского Союза. Эксперты, администраторы и местные руководители признавали, что выбор в пользу определенных терминов может привести к манипуляциям результатами переписи; это, в свою очередь, повлияет на распределение территорий, национально-языковых школ и учреждений. Действительно, некоторые национальные республики и области ждали результатов переписи по вопросу о национальности, чтобы решить пограничные споры с соседями[405]. Из-за этого представители с мест (особенно национально ориентированные государственные администраторы и статистики) подходили к вопросам категоризации, имея в виду защиту своих интересов. Представители Украинской и Грузинской республик выступали против термина «народность» в переписном вопроснике. Грузинские представители из правительства Закавказской СФСР предпочитали термин «национальность», настаивая, что грузины уже развитая нация[406]. Многие представители грузинской государственной и партийной элиты, протестовавшие против включения Грузии в ЗСФСР в 1922 году, все еще негодовали по поводу понизившегося статуса своей республики. Украинская элита выражала сходные настроения, настаивая, что украинцы – национальность, а не народность[407]. Несомненно, украинцы помнили перепись 1897 года, когда «малороссийский» язык числился диалектом русского, и не хотели, чтобы украинская «народность» была категоризована как подгруппа русской «национальности».

Некоторые статистики из украинского филиала ЦСУ протестовали против самого включения в перепись прямого вопроса о народности или национальности. Доказывая, подобно Чернышёву, что «родной язык» – самый надежный индикатор национальности, они рекомендовали счетчикам интересоваться «самоопределением опрашиваемого» лишь «в крайнем случае». В подкрепление своей позиции статистики сравнивали данные о национальной самоидентификации по переписи 1920 года с данными о «родном языке» по переписи 1897-го. Заметив, что «прежде всего сильно пострадали данные о национальном составе населения» там, «где политическая обстановка не благоприятствовала переписи», они спрашивали: возможно ли, чтобы 2 миллиона украинцев на Кубани «стали русскими» между 1897 и 1920 годами? Московские эксперты, в свою очередь, отвергали интерпретацию данных переписи 1897 года украинскими статистиками и возражали против смешения родного языка с национальностью[408]. В этой дискуссии высказался и этнограф Владимир Богданов, московский эксперт, участвовавший в размежевании границ между Украинской, Белорусской ССР и РСФСР в 1919 году. Согласно Богданову, комиссия по размежеванию применяла «родной язык как основу распределения населения по народностям», потому что в то время этнографы считали язык «одним из наиболее надежных признаков этнической принадлежности». Но он добавлял, что этнографы не считали язык индикатором национальности за пределами Европейской России. Более того, они уже не были уверены, что этот критерий применим даже на Украине, поскольку украинцы стараются лингвистически и культурно украинизировать все народы в границах республики[409].

В ответ на протесты грузин и украинцев ЦСУ попыталось прояснить цели переписной регистрации национальности. Московские статистики и чиновники подтвердили, что перепись нацелена на сбор информации о «племенном (этнографическом) составе» Советского Союза независимо от национального самосознания, и заявили, что по этой причине термин «народность» следует предпочесть «национальности»[410]. Осинский, анализируя соотношение между «народностью» и «национальностью», описал первую как этнографический базис «культурно-политической надстройки, которая превращает народность в национальность». Осинский доказывал, что «не все народности Союза эту надстройку до сих пор успели создать»[411]. Он добавлял, что у тех народов, кто успел это сделать (например, у грузин), «народность» и «национальность» можно считать синонимами. Прибегнув к риторике поддерживаемого государством развития, Осинский охарактеризовал перепись как инструмент содействия эволюции населения. Он объяснял, что с помощью этнографического знания, приобретенного в результате переписи, режим ускорит трансформацию народностей в национальности[412].

Затем ЦСУ затронуло вопрос о том, как установить национальность народа, лишенного национального самосознания. Это стало центральной темой сентябрьского совещания в головной конторе управления. На совещании статистики из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи и московские этнографы Богданов и Александр Максимов оценивали материалы, подготовленные подкомиссией КИПС по переписи[413]. Все были согласны, что народность каждого респондента должна быть определена в беседе со счетчиком. Но оставался вопрос, за кем будет последнее слово, если счетчик решит, что ему ответили неправильно, – за респондентом или за счетчиком? Богданов утверждал, что свидетельства респондентов – «опасные источники» и могут привести к ошибкам, поэтому «более надежно было бы дать шанс наблюдающему»; он рекомендовал экспертам научить счетчиков распознавать, что происходит в регионах. С этим соглашался Василий Михайловский, московский статистик из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи. Он доказывал, что национальные меньшинства особенно часто смешивают жительство в национальной республике с народностью и представители главной (титульной) национальности в этой республике будут поддерживать их в таком заблуждении[414]. Михайловский предложил, чтобы счетчики объясняли респондентам, что народность необязательно совпадает с жительством в конкретной национальной республике или области, и помогали им правильно отвечать на вопрос. Он утверждал, что счетчики должны будут исправлять ошибки, даже когда представители национальных меньшинств предпочтут регистрироваться в качестве представителей титульных национальностей. Другие статистики протестовали, видя в этом нарушение национальных прав, но Михайловский настаивал, что его цель – защита, а не разоблачение респондентов. Для иллюстрации своих намерений он объяснял, что дать счетчикам «право, если это не ответ на вопрос, настаивать на ответе на вопрос» не значит дать им право «заявлять по физиономии, кто ты – еврей, латыш или немец»[415].

Другие эксперты предупреждали против наделения счетчиков слишком большими полномочиями: «Произойдет необыкновенная путаница», если счетчики начнут менять ответы респондентов. Максимов признавал: «У одного регистратора будут одни народности в данной местности, у другого – совершенно другие»[416]. Глава Комиссии по проведению Всесоюзной переписи Олимпий Квиткин соглашался, утверждая, что народность – категория субъективная и потому должна основываться на самоопределении респондентов. Один из коллег Квиткина возразил: «А если опрашиваемый скажет, что он мусульманин?» Квиткин ответил: в подобном случае следует «разъяснить, что это вероисповедание, а мы желаем получить твою народность». Но «если опрашиваемый говорит одну народность, то сказать, что ты не принадлежишь к этой народности, а [принадлежишь] к другой, этого права регистратору мы не даем»[417]. Квиткин и Максимов выступали за то, чтобы переформулировать переписной вопрос: спрашивать, «к какой народности себя причисляют», а не «к какой народности принадлежат». Это заставит счетчиков опираться на субъективные показания каждого респондента. Счетчики, как утверждали Квиткин и Максимов, должны будут записывать ответы «с полной точностью», но после завершения переписи этнографы пересмотрят данные и «произведут коррективы»[418].

Некоторые статистики доказывали, что принцип национальной самоидентификации следует понимать как продолжение и расширение принципа национального самоопределения. Можно провести грань между национальностями («туркменами», «украинцами») на основе «объективных признаков», таких как физический тип, язык и быт. Но национальность индивида должна по крайней мере отчасти определяться на основе его или ее самосознания. Статистик ЦСУ Александр Волков наиболее красноречиво обосновал этот довод, объяснив, что «мы политически с начала революции стоим на точке зрения самоопределения национальности» и в ходе переписи этот принцип должен быть перенесен на индивидуальный уровень. Выступая за «субъективные показания», Волков признавал и риск такого подхода. Он предупреждал, что «на разных территориях у нас будет разная опасность», в том числе «различные… очень крупные экономические и другие интересы». Он разъяснял сложности политических противоречий на Украине, отмечая, что меньшинства, такие как болгары, поляки, румыны и евреи, «связаны крупным рядом интересов – выделиться ли в национальный район или быть зачисленным в Украинские районы». Волков признавал, что доминирующие национальности посредством переписи часто реализуют националистические программы, и рекомендовал властям принять меры по защите национальных меньшинств в процессе регистрации[419].

Некоторые эксперты приняли доводы Волкова, но другие указали на случаи, когда национальная самоидентификация и национальное самоопределение не совпадали. Официальный представитель национальных меньшинств заявил, что лишь регистрация «народности по происхождению», а не по самоназванию могла бы содействовать борьбе против «наследия русификации» и против нынешних попыток доминирующих национальностей (например, украинцев) принудительно ассимилировать соседние народы[420]. Однако идея задать вопрос о «национальном происхождении» – что означало сделать «национальные перегородки» «застывшими раз навсегда» – также не нравилась большинству экспертов. Этнограф Максимов доказывал, что такой подход приведет к архаизации: «Дадим картину того, что было десятки-сотни лет тому назад». Он приводил в пример жителей Смоленска: «В XVII веке они были украинцами», но с тех пор стали русскими. Он доказывал, что будет неправильным регистрировать их как украинцев, «руководствуясь историческими воспоминаниями». Подчеркивая «динамическую» природу национальности, Максимов утверждал, что национальная идентичность меняется и будет меняться под влиянием культурных контактов[421]. (Этнографы КИПС, в частности Лев Берг, пришли к аналогичному выводу. Берг изучал группу «малороссов», которые «румынизировались» в результате жизни среди молдаван; люди, которых он опрашивал, настаивали, что они молдаване, хотя их родители и деды были малороссами[422].)

Вопрос русификации имел крайне важное политическое значение, с точки зрения режима, провозглашавшего «освободительную национальную политику». Многие из чиновников и экспертов, участвовавших в обсуждениях переписи, разделяли с Максимовым нежелание опираться на «национальное происхождение», но также отвергали идею, что все формы ассимиляции одинаковы. В частности, они считали, что (предположительно насильственная) русификация или украинизация отсталых национальностей качественно отлична от (предположительно естественной) ассимиляции доминирующей национальности, такой как украинцы. Этнографы КИПС вплотную столкнулись с проблемой русификации в попытках разобраться в «мещеряцко-мишарском вопросе». Мещеряки и мишари в Башкирии происходили от мещеры, подгруппы мордовского населения, испытавшей на себе волжско-татарское влияние. Башкирские мещеряки при царском режиме подверглись лингвистической и культурной русификации, приняли русский язык и православие и называли себя русскими[423]. Мишари говорили на татарском языке и были мусульманами-суннитами. Вопрос стоял так: следует ли объединить обе группы, чтобы мещеряки могли «вернуть» свою утраченную идентичность? Или русскоязычные мещеряки – отдельная народность?[424] После долгих споров этнографы решили, что мещеряки – подгруппа мишарской народности, лишенная своей истинной идентичности посредством русификации. Во время переписи индивиды могли регистрироваться как мещеряки, но при сведении данных следовало причислять мещеряков к мишарям[425].

Под конец сентябрьского совещания 1926 года Комиссия по проведению Всесоюзной переписи все еще обсуждала тонкости переписного вопроса о национальности. Однако она все же приняла решение отредактировать рекомендованный КИПС вопрос и инструкции, внеся три крупные поправки. Во-первых, учитывая субъективность национальной самоидентификации, эксперты предложили поставить вопрос переписи так: «К какой народности опрашиваемый себя причисляет?» Во-вторых, чтобы гарантировать получение именно требуемой информации в ответ на вопрос, они рекомендовали проинструктировать счетчиков, что народность респондента «может и не совпадать» с его родным языком, гражданством и жительством в конкретной национальной республике или области и что народность не то же самое, что религия. В-третьих, эксперты постановили, что, «когда отвечающий затрудняется» с ответом на прямой вопрос о народности, счетчик должен задать дополнительные вопросы о его национальном (или родовом, или племенном) происхождении[426]. Этнографы КИПС уже готовили дополнительные вопросы для разных регионов.

«Список народностей СССР», как и сам переписной вопрос о национальности, вызвал оживленную дискуссию. В августе 1926 года КИПС направила черновик списка в ЦСУ, а то переслало его на отзыв Богданову, Максимову и местным экспертам[427]. Этот список, урезанный КИПС до примерно 200 названий (с первоначальных более чем 600), должен был иметь большое значение для населения. Лишь группы, вошедшие в список, могли официально быть признаны как национальности и получить права национальностей. Невошедшие должны были слиться с другими национальностями – и не только на бумаге. Черновики циркулировали среди местных экспертов и администраторов по всему Советскому Союзу, а затем вернулись в КИПС, исписанные комментариями и знаками вопроса. КИПС внесла поправки и отослала список обратно в ЦСУ; в ноябре Тимофей Семёнов из Комиссии по проведению Всесоюзной переписи поехал в Ленинград для работы совместно с КИПС над окончательной версией текста[428].

Протоколы ленинградского совещания говорят о тесном сотрудничестве между ЦСУ и КИПС[429]. Семёнов и этнографы КИПС совместно составили (почти) окончательную версию «Списка народностей СССР» и «Словарь народностей» с синонимами и местными названиями всех народностей[430]. Семёнов также попросил КИПС подготовить список иностранных национальностей, представленных в населении Советского Союза; данные об иностранцах не подлежали категоризации по народностям, но данные о советских гражданах иностранного происхождения – подлежали. Семёнов, со своей стороны, поделился с КИПС черновиками статистических бланков, предназначенных для сведения переписных данных о народности, родном языке и грамотности[431]. Кроме того, он сообщил КИПС о решении ЦСУ включить в перепись дополнительную анкету о домохозяйствах для негородских районов, в которой записывалась бы (помимо прочих данных) народность главы каждого домохозяйства, и пообещал предоставить КИПС копии заполненных анкет для ее работы над этнографическими картами[432].