Помоги проекту - поделись книгой:
Через месяц на партийной конференции в Кракове Ленин осудил позицию грузинских меньшевиков и попросил молодого грузинского большевика написать статью с критикой идеи экстерриториальной автономии. Этим грузинским большевиком был Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его статья «Национальный вопрос и социал-демократия» вышла в партийном журнале «Просвещение» весной 1913 года под псевдонимом Сталин. Это был дебют Сталина как автора важных статей по политике партии; четыре года спустя он был назначен народным комиссаром по делам национальностей в новом советском правительстве. Эта статья (вероятно, написанная как минимум отчасти под руководством Ленина) призывала социал-демократов к «дружной и неустанной работе… против националистического тумана». Сталин критиковал Бунд и грузинских меньшевиков за то, что они выставляют «на первый план свои особые, чисто националистические цели»[57].
В своей статье Сталин обрушился на принцип экстерриториальной автономии на том основании, что он упрочивает национальные различия, которые в противном случае сгладились бы по мере роста классового сознания. Согласно Сталину, австрийские социал-демократы совершили решающую ошибку, постулировав нации как неизменные сущности. Он доказывал, что на самом деле «нация является… исторической категорией определенной эпохи, эпохи подымающегося капитализма». Обращая внимание на Российскую империю, он объяснял, что «серьезная ломка» 1905 года и последовавший «промышленный подъем» подтолкнули развитие капитализма, особенно на западных окраинах. Именно капитализм ускорил процесс «хозяйственной консолидации национальностей России», и те «должны были придти в движение». Новая Государственная дума, институт буржуазного государства, «дала новые возможности для оживления наций, новую широкую арену для мобилизации» национальных политических партий[58].
Сталин также разбирал вопрос «прав нации». Он отмечал, что любая существующая нация в принципе имеет право на экстерриториальную автономию и «право вступить с другими нациями в федеративные отношения». Но это не значит, что социал-демократы огульно, без разбора поддерживают эти права. «Обязанности социал-демократии, защищающей интересы пролетариата, и права нации, состоящей из различных классов, – две вещи разные». Сталин настаивал, что даже поддержка социал-демократами права на отделение не безусловна: отделение должно быть выгодно для «трудящихся слоев»[59]. Например, социал-демократы не поддержали бы отделение от России «закавказских татар» (азербайджанцев), поскольку это значило бы отдать их массы на милость татарских «беков и мулл»[60]. Эта оговорка, а также убежденность в способности лишь партии определять, что для масс «выгодно», были центральными пунктами большевистской позиции.
Сталин рекомендовал свое решение национального вопроса для наций, которые предпочли бы не отделяться от Российской империи на этапе «переходного времени» поднимающегося капитализма. Предполагая, что национальные движения возникли в результате политического или экономического угнетения и что у большинства людей нет глубоких национальных чувств, он доказывал: «национальный вопрос» может быть «решен» предоставлением населению «реальных прав у себя на месте». В частности, он предлагал дать «областную автономию» таким «определившимся единицам», как Закавказье, Украина и Польша. Областная автономия отличается от экстерриториальной автономии и федерализма тем, что не делит население по строго этнографическим границам. Национальное большинство и национальные меньшинства станут жить вместе в автономных областях, и у их членов будут одинаковые права, включая право использовать родной язык. Для поощрения духа интернационализма «рабочие всех национальностей» каждой автономной области будут организованы в пролетарские организации, объединенные «в единую партию»; со временем «интернациональная солидарность» вытеснит национальные чувства[61].
Пока Сталин писал свою первую большую статью, Ленин продолжал развивать критику аргументов австрийских социал-демократов и Розы Люксембург[62]. В начале 1914 года он написал статью «О праве наций на самоопределение», важную теоретическую работу, опубликованную тоже в журнале «Просвещение»[63]. Ленинская статья, как и сталинская, была полемической и предназначенной для других социал-демократов. Большевики прибегали к такой полемике для облегчения дискуссий по важным вопросам. Лишь позже эти работы получили статус «священных писаний», в которых советские лидеры и чиновники подыскивали подходящие цитаты для пропаганды либо обоснования тех или иных политических мер. Эти две статьи имели разное назначение и фокусировались на разных вещах. Работа Сталина была направлена против сторонников экстерриториальной автономии и писалась как призыв к другим социал-демократам «дать отпор национализму»[64]. Статья Ленина была направлена против тех социал-демократов, что отвергали сам принцип национального самоопределения. Ленин объяснял, почему большевистская поддержка
Обращаясь к исторической теории Маркса (согласно которой разные экономические структуры соответствуют разным стадиям исторического развития), Ленин доказывал, что марксисты обязаны анализировать все общественные вопросы с учетом «конкретных особенностей» исторического момента. Он объяснял, что в отношении национального вопроса марксисты должны ясно различать две эпохи – «развивающегося капитализма» и «развитого». В период развивающегося капитализма буржуазия и пролетариат объединяются для свержения абсолютистского режима, национальные движения становятся массовыми и вовлекают в политику
Но Ленин предупреждал, что принципиально важно не только указать точно, на какой стадии марксистского исторического развития находится та или иная страна, но и оценить конкретные политические условия в этих странах. Он отмечал, что в таких многоэтничных государствах, как Российская империя, зачастую одни группы доминируют над другими. Ленин явно проводил грань между двумя типами национализма: национализмом угнетающих наций и угнетенных. Он доказывал, что национализм первого типа шовинистичен, тогда как во втором есть «общедемократическое содержание». Согласно Ленину, «великорусы в России нация угнетающая» в силу того факта, что царский режим отвергает «равенство национальностей». Напротив, национальные движения на западных и восточных окраинах страны – это проявления «национализма угнетенных наций» и родились в ответ на угнетение великорусами, после того как их участники познакомились с национальными идеями через «родственные национальности» в соседних странах[67]. Ленин доказывал, что социал-демократы обязаны поддержать, по крайней мере в принципе, право этих угнетенных наций на отделение от Российской империи. Он спорил с утверждением кадетов и многих социал-демократов о том, что право на отделение приведет к «распаду государства» и затормозит экономический прогресс. Согласно Ленину, большинство народов хотят только равноправия и «на отделение они пойдут лишь тогда, когда национальный гнет и национальные трения делают совместную жизнь совершенно невыносимой»[68].
В 1913 и 1914 годах Ленин распространял свои взгляды на национальный вопрос среди европейских социал-демократов и работал из эмиграции над тем, чтобы эти его взгляды обсуждались во внутрироссийских дискуссиях[69]. В мае 1914 года в письме к одному армянскому социал-демократу он заявлял, что большевикам необходимо представить в IV Государственную думу свой собственный законопроект о «равноправии наций» в противовес меньшевистским предложениям об экстерриториальной автономии. Такой законопроект обеспечивал бы «права национальных меньшинств» и устанавливал бы меры по реализации принципа «областной автономии». В частности, рекомендовалось, чтобы государство заменило 97 губерний на новые «автономные области», организованные на основании местных «бытовых или хозяйственных условий» и «национального состава населения». Ленин отмечал, что для успешной реализации такого закона Думе понадобится подробная информация о населении России. Он рекомендовал, чтобы в «местностях с неоднородным национальным составом населения» Дума проводила перепись каждые пять лет. Также он предлагал, чтобы местные жители сами собирали этнографические данные о себе[70]. Ленин не знал, что в это время Ольденбург и его коллеги из ИРГО планировали свое собственное этнографическое исследование Российской империи. Они тоже доказывали, что Дума нуждается в этнографических знаниях для проведения успешных реформ.
ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ И ИМПЕРАТОРСКОЕ РУССКОЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО
В десятилетие после 1905 года эксперты по всей России активно участвовали в политической жизни, а С. Ф. Ольденбург был общепризнанным экспертом-активистом. Убежденный, что интересам науки лучше всего служит конституционная монархия, Ольденбург имел в 1905 году, когда была учреждена Государственная дума, основания для оптимизма. В том же году он стал членом кадетской партии и примкнул к другим интеллектуалам, верившим, что развитие науки и культуры облегчит социальную и культурную трансформацию России[71]. Также он стал активным участником ИРГО. Географическое общество давно выступало за политические и общественные реформы, в том числе за гражданские свободы, распространение просвещения и расширение профессиональной автономии[72]. После учреждения Думы оно стало открыто высказываться в пользу научного государственного управления и целенаправленно обратилось к исследованиям проблем практической государственной важности – таким, как национальный вопрос в империи[73].
Члены Отделения этнографии ИРГО были особенно заинтересованы в изучении недавнего «взрыва национализма» среди народов Азиатской России. Большевики уделяли все внимание национальным движениям на западных окраинах, а этнографы смотрели на восток; когда этнографа и члена Отделения этнографии Льва Штернберга в 1910 году попросили написать статью о «национальных движениях в Российской, Германской и Австро-Венгерской империях», он решил сосредоточиться на коренных жителях («инородцах») Киргизской степи (часть современного Казахстана), Туркестана и Сибири[74]. Для этнографов вопрос стоял так: каким образом инородцы империи приобрели национальное самосознание без прямого влияния европейской национальной идеи? В статье 1909 года Ольденбург рассуждал о том, что в Азиатской России национальный вопрос связан с колониальным: русская колонизация привела к подъему национализма на востоке страны[75]. Штернберг выражал сходное мнение. Он отмечал, что события 1905 года – позорное поражение в войне с «маленькой Японией» и последовавшие демонстрации по всей империи – дискредитировали «старые порядки» и послужили катализатором для «национального самовыражения» в Азиатской России. Но он доказывал, что проводимая царским правительством колонизация и русификаторская политика предшествовавшего десятилетия послужили более фундаментальными причинами «национального пробуждения» на Востоке[76].
Штернберг поделил инородцев на две группы. Первые жили в регионах, отдаленных от центра (например, в Туркестане), и вплоть до введения новой имперской колонизационной политики пользовались относительной экономической и культурной независимостью. Согласно Штернбергу, у этих инородцев национальное самосознание развилось как непосредственный результат колонизации их земель. Он приводил в пример племена Киргизской степи, которые давно имели общие «язык, быт и верования», но не считали себя «единым народом» или «народностью», пока русская колонизация не поставила под угрозу их учреждения, земли и доступ к воде[77]. Штернберг утверждал, что буряты «начали сознавать себя народом» также ввиду российского колониального угнетения: пока русские не попытались захватить их землю, буряты «составляли собою агрегат родов, племен, но не народ»[78]. Вторую группу Штернберг описывал, в противоположность первой, как инородцев, живших вперемежку с русскими в регионах, давно включенных в империю (таких, как Поволжье). Согласно Штернбергу, эти инородцы сталкивались примерно с теми же экономическими проблемами, что и русские крестьяне, и не видели в «земельном вопросе» колониального угнетения. Он утверждал, что на развитие у них национальных чувств повлияли другие вещи, например языковая русификация и принудительное крещение в православие[79].
Этнографы, как и большевистские лидеры, считали национальные движения реакцией на экономическое и политическое угнетение. Штернберг указывал на примечательное отсутствие национального сепаратизма в Азиатской и преобладающей части Европейской России и утверждал, что большинство нерусских хочет расширения своих экономических и культурных прав, а не независимости от империи[80]. (Как и Ленин, он считал, что угроза сецессии минимальна.) Но большевики обсуждали потенциальную роль национальных движений в социалистической революции, а Штернберг и его коллеги мечтали о более либеральной версии Российской империи. Этнографы предполагали, что царский режим может предотвратить подъем национального сепаратизма, ставшего серьезной проблемой в Австро-Венгерской империи, если изучит и удовлетворит потребности своих нерусских подданных[81]. Они видели себя в новой роли заступников нерусских национальностей и поборников «объединенной России»[82].
Этнографы обсуждали эту возможную новую роль в декабре 1909 года на XII Съезде русских естествоиспытателей и врачей в Москве. Видные члены ИРГО Дмитрий Анучин, Владимир Богданов и Всеволод Миллер участвовали в работе этнографической подсекции съезда, где люди, которые определили себя как «профессиональные этнографы», – пестрая группа, включавшая антропологов, географов, статистиков и лингвистов, – говорили о необходимости предоставить им более существенную роль в деле изучения и управления империей. Противопоставляя практическую ориентацию европейских и американских этнографов собственному «академизму», они призывали к серьезной реформе своей дисциплины[83].
На первый взгляд комментарии этнографов кажутся неискренними. Многие российские этнографы играли важную роль в мероприятиях государства по категоризации населения и прославлению империи. Некоторые члены Отделения этнографии, например Вениамин Семёнов-Тян-Шанский и Серафим Патканов, служили в Центральном статистическом комитете МВД, участвовали в планировании и проведении Всероссийской переписи 1897 года. Другие члены комиссии, включая Анучина, организовывали крупномасштабные этнографические выставки в России и за рубежом, на международных ярмарках, таких как Всемирная Парижская выставка[84].
Но этнографы ИРГО – которые ездили по всему миру, участвовали в международных конференциях и читали европейские и американские научные журналы – считали, что вносят гораздо меньший вклад в дела империи, чем их коллеги в Западной Европе. И это было отчасти правдой. МВД клеймило этнографию (с ее вниманием к национальности) как «рассадник сепаратизма» и считало профессиональных этнографов (высказывавшихся за уступки нерусскому населению) политически неблагонадежными, тем более что Штернберг, Владимир Богораз и некоторые другие эксперты занялись этнографией, будучи сосланными в 1890‐х годах в Сибирь за антиправительственную деятельность[85]. По этим и иным причинам царь и его министры обращались за информацией о населении к местным генерал-губернаторам и военным статистикам, а не к профессиональным этнографам[86].
Но верно также, что российские этнографы идеализировали положение своих европейских коллег, зачастую преувеличивая роль британских и французских антропологов в колониальных проектах их государств. Несомненно, европейские антропологи из целого ряда стран обеспечивали колониальные власти этнографической информацией и помогали своим правительствам вырабатывать «формы управления покоренными народами»[87]. Но Ольденбург и Штернберг вдохновлялись европейскими дискуссиями о «прикладной антропологии» и «прикладной этнографии» задолго до того, как эти области четко оформились. Штернберга, по-видимому, вдохновляло намерение британского правительства учредить Имперское бюро антропологии – проект, который в то время ничем не закончился[88].
На съезде 1909 года Штернберг предложил, чтобы российское правительство учредило свое собственное этнографическое бюро на основе европейской модели, которое проводило бы исследования по всей империи и составляло бы карты для официального пользования[89]. Штернберг уверял своих коллег, что бюро такого типа может работать на либеральную повестку, обеспечивая Думу информацией, необходимой для улучшения условий жизни инородцев империи. Другие этнографы не испытывали восторга от этого предложения, предупреждая, что их собственные цели неизбежно будут подчинены целям царской бюрократии. Анучин выступал с наиболее громкой критикой, утверждая, что правительственное этнографическое бюро приведет к потере профессиональной автономии. После не слишком продожительных прений большинство поддержало Анучина и отвергло предложение Штернберга[90].
По следам московского съезда Отделение этнографии провело еще одну встречу – в Санкт-Петербурге[91]. Ольденбург, только что выбранный председателем Отделения, руководил дискуссией о его целях. Этнографы призывали к более тесному сотрудничеству между экспертами и Думой и выражали надежду, что Дума использует экспертные этнографические знания как инструмент политических и социальных реформ[92]. Именно в этом контексте Отделение этнографии включило предложения Штернберга в свою собственную повестку: оно собиралось учредить новую этнографическую исследовательскую комиссию для обеспечения Думы этнографическими отчетами и картами империи. В сентябре 1910 года Ольденбург и его коллеги организовали Комиссию по составлению этнографических карт России. Следующие шесть лет Ольденбург председательствовал или по крайней мере вел активную деятельность в Отделении этнографии и в Комиссии по составлению этнографических карт[93]. Под его руководством картографическая комиссия обсуждала дефиницию понятия «народность», валидность языка как определяющей характеристики национальности и целесообразность применения тех же критериев для категоризации народов Азиатской России, что и для народов России Европейской. Благодаря этой комиссии заметно продвинулось составление подробной этнографической карты Российской империи[94].
ЯЗЫК НАЦИОНАЛЬНОСТИ
Между 1908 и 1914 годами большевики и этнографы ИРГО участвовали в совершенно разных интеллектуальных и политических предприятиях. Ленин и Сталин участвовали в острой политической дискуссии с другими социалистами о пути к социализму; Ольденбург и его коллеги накапливали научные знания об империи. К 1917 году, когда Ленин и Ольденбург возобновили знакомство, революционеры и эксперты выработали свой собственный язык национальности. Их терминологии во многом пересекались, что можно объяснить принадлежностью большевиков и этнографов к одному миру: и те и другие, как и прочие русские интеллектуалы, участвовали в общеевропейской дискуссии о национальной идее. Но, хотя большевики и эксперты использовали в основном те же термины и, казалось бы, говорили на одном языке, на самом деле они определяли эти термины немного по-разному. Позже стало очевидно, что эти две группы, опираясь на разные европейские интеллектуальные традиции, зачастую вкладывали в одни и те же слова разный смысл.
Ольденбург и его коллеги использовали термины «этнографическая группа» и «племя» (последнее переводится на английский как tribe и иногда как ethnicity) более или менее синонимично. Они также употребляли термины «народность» и «национальность» (оба можно примерно перевести как nationality). Чаще всего этнографы использовали термин «народность», происходящий от слова «народ» (people или Volk). В 1846 году, когда Николай Надеждин утверждал, что российские этнографы должны в первую очередь изучать категорию народности, он имел в виду, что они должны изучать этнографические материалы, отражающие «сущность» русского народа[95].
Надеждин, один из основателей нового Отделения этнографии ИРГО, находился под влиянием идей немецкого романтика Иоганна Гердера. Гердер считал, что каждый народ обладает своим уникальным духом (Volksgeist), выражающимся в языке, культуре и обычаях простонародья (Volk). Надеждин также противопоставлял себя сторонникам «теории официальной народности», как ее сформулировал в 1830‐х годах министр просвещения и советник царя Николая I Сергей Уваров. После Французской революции (и на фоне популярности национальных движений, распространившихся в Европе в 1820‐х и 1830‐х годах) Уваров искал новую государственную идеологию, которая позволяла бы России выглядеть частью «европейской цивилизации», но в то же время сохранять собственную «систему социальных ценностей»[96]. Он пришел к формуле «Православие, Самодержавие, Народность», где царь представлялся «воплощением» русского народа или нации[97]. В 1840‐х годах русские интеллектуалы, включая Надеждина, использовали идеи немецких романтиков, чтобы «трансформировать образ русского народа» и освободить его из этих «объятий самодержавия»[98].
Надеждин интересовался в первую очередь русским крестьянством. Но другие члены Отделения этнографии впоследствии применили тот же подход к изучению нерусских народов империи, в том числе инородцев. Начиная с 1850‐х и 1860‐х годов этнографы собирали и публиковали этнографические материалы, например фольклорные произведения и описания быта, отражавшие «сущность» многих коренных народов империи[99]. К 1890‐м годам, когда в России вошли в моду теории культурной эволюции, эксперты Отделения этнографии использовали термин «народность» в нескольких значениях[100]. Иногда они обозначали им отдельный народ со своим языком, этнической или национальной культурой и характерной внешностью – говорили о «русской народности», «бурятской народности», «грузинской народности» и т. д. Иногда они использовали этот термин в более узком смысле, относя лишь к той подгруппе народа, которая сохранила свою «народную» (
В начале ХХ века русская этнография по сути оставалась наукой о народностях. Поэтому, когда в 1910 году собралась новая картографическая комиссия ИРГО, казалось естественным, что она организует свою исследовательскую работу на основе категории «народности». Но когда этнограф Дмитрий Зеленин высказал это предложение, последовал спор: какую дефиницию комиссия должна дать этому «слабому и неопределенному понятию»? Какие характеристики важнее всего для отличения одной народности от другой?[101] Несколько членов картографической комиссии, включая Алексея Шахматова, настаивали, что один из самых надежных индикаторов народности – «родной язык»[102]. Эти этнографы предлагали положить в основу работы комиссии материалы Всероссийской переписи 1897 года. Перепись не включала отдельного вопроса о народности, а классифицировала большинство подданных империи по родному языку и вероисповеданию; Центральный статистический комитет, исходя из этих результатов, составил «список народностей империи»[103]. Другие члены комиссии критиковали эту формулу, заявляя, что народность есть нечто большее, чем отражение языка (или языка и религии). Штернберг (только что окончивший статью о росте национального самосознания у инородцев империи) настаивал, что комиссия должна обращать внимание на «самоопределение» населения[104]. Фёдор Волков утверждал, что для комиссии принципиально важно также картографировать антропологические (физические или расовые) характеристики[105]. Большинство членов комиссии, в том числе Николай Могилянский, хотели, чтобы она уделила основное внимание сочетанию языка и других этнографических характеристик, включая те элементы материальной и духовной культуры, которые являются выражением народного быта[106].
Эти разногласия в вопросе о смысле и лучших индикаторах народности отчасти отражали тот факт, что этнография, иногда называемая этнологией, не имела в России (и других странах) глубоких корней как отдельная научная дисциплина, а включала в свою область множество дисциплин, в том числе географию, антропологию, историю, лингвистику и фольклористику[107]. Члены комиссии предпочитали разные методологии отчасти потому, что обучались разным наукам. Зеленин и Евфимий Карский были лингвистами, Волков и Сергей Руденко – физическими антропологами, Вениамин Семёнов-Тян-Шанский – географом. Члены комиссии не только имели разную подготовку, но и заимствовали подходы из конкурирующих европейских традиций. Руденко и Волков были последователями «французской школы» антропологии Поля Брока и изучали расовые характеристики. Могилянский, взявший свою методологию из немецкой
Картографическая комиссия в духе компромисса приняла широкий комплексный подход. Примечательно, что комиссия согласилась считать родной язык «основной категорией» народности; она учредила лингвистическую подкомиссию, которая начала составлять по материалам переписи 1897 года предварительный список народностей империи. Комиссия также приняла решение брать данные об антропологическом типе для дополнения – а иногда и для корректировки – данных о языке. Антропологическая подкомиссия взяла на себя полевую работу по картографированию распределения конкретных физических признаков; ее представители собирали данные о цвете волос, глаз, кожи и делали измерения головы и тела. Комиссия также учредила шесть добавочных подкомиссий для составления карт, характеризующих различные аспекты быта (хозяйственные практики, типы одежды и жилища, этническое искусство, музыку, религию) всех народов, включенных в предварительный список народностей. В совокупности лингвистические, антропологические и культурно-бытовые карты должны были выявить корреляции между родным языком, физическим типом и бытом народов Российской империи и позволить экспертам определить, какие народы смешались друг с другом[110].
Но к 1912 году картографическая комиссия пришла к пониманию, что язык, возможно, не лучший выбор в качестве индикатора народностей во всех регионах империи. Этнографы смогли составить на основе лингвистических данных предварительный список народностей Европейской России. Однако по мере продвижения на восток все очевиднее становилась необходимость в новом подходе. Во-первых, данные переписи о родном языке для крупных регионов Туркестана, Киргизской степи и Сибири были неполны и содержали ошибки. Во-вторых, даже лучшие лингвисты России не владели всеми языками народов этих регионов. В-третьих, многие инородцы империи подверглись в последние десятилетия языковой русификации и на вопрос о родном языке называли русский. Некоторые члены картографической комиссии, например специалист по Сибири Серафим Патканов, утверждали, что было бы неправильно причислять эти народы к русскому[111].
Патканов, служивший в Центральном статистическом комитете и активно участвовавший в проведении Всероссийской переписи 1897 года, давно интересовался связью между языком и национальностью. Он рассматривал этот вопрос в опубликованной объяснительной записке к итогам переписи 1897 года, комментируя данные о народностях империи, как их определили по родному языку и вероисповеданию. Патканов писал, что «часть цыган, греков и др. и многих Сибирских инородцев сильно обрусела» и, кроме того, множество народов было принудительно ассимилировано другими народами (например, татарами и башкирами). Вместе с тем он доказывал, что такие народы могли и сохранить свою национальную идентичность. Подобно тому как «ирландцы, крепко держащиеся за свою национальность, почти совсем позабыли родной язык, усвоив взамен него английский», так и многие народы России восприняли «язык и отчасти даже физические признаки» от соседей, но сохранили ощущение принадлежности к своей изначальной национальности[112].
Поскольку в картографической комиссии ломали голову над тем, как вернее всего отличить обрусевших инородцев от русских, Патканов предложил взять данные переписи 1897 года из категории «сословие». Почти все подданные Российской империи принадлежали к какому-нибудь сословию – дворянству, крестьянству, купечеству, мещанству, духовенству или инородцам[113]. Патканов отметил, что, сопоставляя данные переписи о родном языке и о сословии, можно оценить, сколько людей, записанных как «русские», на самом деле инородцы. Далее он рекомендовал комиссии изучить выборку заполненных переписных листов из Азиатской России, чтобы получить представление об этнографическом составе отдельных регионов. В некоторых частях Сибири счетчики отмечали прямо в переписных листах, к какому племени или этнографической группе (например, к бурятам, вогулам, остякам) относятся инородцы[114]. Но Патканов предупреждал, что оформление этих данных далеко не стандартизировано. Он предлагал комиссии самостоятельно провести обширные антрополого-этнографические исследования в Азиатской России[115]. Коллеги Патканова поддержали его предложение, согласившись, что Азиатская Россия требует иного подхода, чем Европейская. Для упрощения работы картографическая комиссия разделилась на две: первая, под руководством Волкова, занялась Европейской Россией и некоторыми частями Кавказа, а вторая, под руководством Штернберга, – Сибирью, Туркестаном, Киргизской степью и Дальним Востоком[116].
В то время как этнографы ИРГО организовывали экспедиции в Азиатскую Россию, Ленин и его сторонники уделяли внимание почти исключительно «наиболее развитым» национальностям империи: полякам, финнам, литовцам, украинцам на западных окраинах и грузинам в Закавказье. У этих групп были свои национальные интеллигенции, национальные движения и ясно оформленные требования национальных прав; Ленин рассуждал о том, что они вступили в эпоху «развитого капитализма» и по уровню национального и классового самосознания аналогичны западноевропейским национальностям прошлого века. Большевики заимствовали из Западной Европы, особенно из Франции, не только примеры национального развития, но и терминологию. В то время как в картографической комиссии ИРГО шло обсуждение термина «народность», большевики в своих работах чаще всего использовали два термина: «нация» и «национальность», образованные из французских слов
Определение термина «нация» предложил большевикам Сталин в своей основополагающей статье 1913 года. Сталин утверждал, что «нация – не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей», образовавшаяся «из разных племен и рас». Нация возникает «на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»[119]. Для иллюстрации соотношения между нациями и племенами Сталин привел примеры из западноевропейского контекста: «Нынешняя итальянская нация образовалась из римлян, германцев, этрусков, греков, арабов и т. д. Французская нация сложилась из галлов, римлян, бриттов, германцев и т. д. То же самое нужно сказать об англичанах, немцах и прочих»[120].
Сталин также проработал вопрос о связях между языком, идентичностью и принадлежностью к нации. Он доказывал: чтобы какая-либо группа составила нацию, ее членам не обязательно иметь собственный отдельный язык; подобно Патканову, он отметил, что ирландцы и англичане «не составляют одной нации», хотя те и другие говорят по-английски. Чтобы считаться нацией, утверждал Сталин, члены группы должны иметь общий язык и территорию, а кроме того, национальное самосознание. Критикуя позицию Бунда, он заявлял, что евреи не являются нацией, поскольку «живут в разных частях земного шара» и «не понимают друг друга (говорят на разных языках)»[121].
Большевики также употребляли термин «народность», хотя и реже этнографов. Этнографы иногда называли народностью простонародье (например, русское крестьянство), а иногда – народ в общем смысле, в то время как для большевиков этот термин обычно связывался с «отсталостью». В языке Ленина слово «народность» обычно обозначало менее развитый народ, лишенный национального самосознания, – народ на докапиталистической или раннекапиталистической стадии исторического развития, еще не сформировавший «буржуазно-демократического националистического движения»[122]. Ленин часто называл этим термином инородцев, например описывая «русификацию нерусских народностей». В начале Первой мировой войны, развивая свое положение о связях между империализмом и национализмом, он применял этот термин к «угнетенным народностям» европейских колоний[123].
Употребление Лениным терминов «народность» и «национальность» было далеко не систематичным, но до некоторой степени отражало идеи Виссариона Белинского, радикального социального мыслителя и литературного критика. В 1840‐х годах в своей прославленной статье о русской истории Белинский утверждал, что народность и национальность представляют два разных уровня национального развития. Белинский объяснял: народность – отражение «народной жизни»; «народ» имеет общий язык и культуру, но лишен определенного национального самосознания. Напротив, национальность присуща развитой культурной нации, чьи представители обладают национальным самосознанием, а также национальным языком и культурой[124]. Как и Николай Надеждин, Белинский в своем определении народности испытал влияние немецкого романтизма начала XIX века. Но он не разделял надеждинского восхищения народностью, а, наоборот, ставил национальную культуру выше народной, доказывая, что первая (основанная на последней) имеет смысл для «просвещенного человечества» в целом[125].
Имперские этнографы разделяли с большевиками тот взгляд, что человечество эволюционирует в порядке прохождения стадий исторического развития. Кроме того, видные представители обеих групп считали экономические структуры и отношения детерминантами культурных и социальных форм и движущей силой изменений. Эта общность идей не была случайной. Некоторые из антропологических теорий, сформировавших русскую этнографию в конце XIX века, вдохновляли также Маркса и Энгельса. Маркс с большим интересом читал Льюиса Генри Моргана с его идеями периодизации «прогресса в истории человечества», и русские этнографы тоже обсуждали эти идеи. Культурно-эволюционистские теории Эдварда Б. Тайлора – особенно его положение, что все народы независимо от расы проходят одни и те же стадии «дикости, варварства и цивилизации», – повлияли и на работу Энгельса по истории культуры, и на идеи русских этнографов о стадиях культурного развития (Тайлор в 1880‐х годах жил в Петербурге и сотрудничал с членами Отделения этнографии)[126].
Но у этнографов и большевиков были разные представления об эволюционном развитии, и они описывали эволюционизм в разных терминах. Штернберг и другие последователи культурно-эволюционистской школы пытались картографировать народности империи соответственно месту каждой из них на «всемирной лестнице культуры». Этнографы спорили о том, какие народы считать народностями (объединенные языком, культурой, религией или физическим типом или только обладающие национальным самосознанием), и пытались понять процесс сплочения племен в народности. Ленин и другие большевистские теоретики, напротив, утверждали, что разные типы этноисторических групп соответствуют разным стадиям социально-экономической организации, перечисленным Марксом и Энгельсом, – первобытному коммунизму, феодализму, капитализму, социализму и коммунизму. Ленин писал о родах и племенах «феодальной эпохи», о возникновении и развитии народностей, национальностей и наций в условиях капитализма. (Но только в 1920‐х и 1930‐х годах эти термины стали систематически связываться с конкретными стадиями развития в марксистской теории.) Этнографы опирались на работы британских и американских культурных эволюционистов, чтобы понять связь между «современными» культурами и их «первобытными» предшественницами, и изучали то, что марксистские мыслители считали частью надстройки, – культуру, структуры родства и язык. Большевики же больше всего интересовались социально-экономическими условиями, порождающими различные типы национальных движений. Ленин считал, что национальные движения могут быть прогрессивными силами перемен на позднефеодальной и раннекапиталистической стадиях развития общества, но становятся реакционными на позднекапиталистической и социалистической стадиях.
Когда Россия вступила в Первую мировую войну, важность языка национальности возросла. Различные организации и индивиды, в том числе Вудро Вильсон, германское правительство и большевики, провозгласили принцип «национальных прав». Было неясно, в чем состоят эти права, но еще менее ясно, какие группы – нации, национальности, народности или племена – ими обладают[127].
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И МОБИЛИЗАЦИЯ НАУКИ
Экономические и организационные потребности Первой мировой войны облегчили налаживание тесного сотрудничества между экспертами и правительствами по всей Европе и привели к новым, более активным мероприятиям по организации, инвентаризации и мобилизации народов и ресурсов. Новые области прикладных общественных наук, до 1914 года боровшихся за правительственную поддержку, были признаны полезными для государства. Экономисты, географы и антропологи во Франции, Германии и Британии обеспечивали свои правительства картами и описями ресурсов своих стран[128]. Российские эксперты, включая членов ИРГО и Академии наук, тоже сорганизовались для помощи военным усилиям правительства, но их участие было более ограниченным, чем у их европейских коллег. Царский режим не был склонен пользоваться услугами российских профессионалов и по-прежнему полагался в управлении делами тыла прежде всего на военных экспертов и чиновников.
Гигантские потребности войны привели к экономическому кризису в Российской империи. До 1914 года Россия сильно зависела от Запада, особенно от Германии, в производстве оружия, машиностроении, высоких технологиях и даже добыче сырья. С началом войны импорт прекратился[129]. Западные окраины, где концентрировалась промышленность, были быстро захвачены Германией, что еще более усложнило экономические проблемы[130]. Царский режим не знал, можно ли найти внутри России важные природные ресурсы, в том числе необходимые для производства боеприпасов; Николай II и его предшественники не поддерживали детальных научных исследований производительных сил империи[131].
Война также усугубила национальную проблему в России, поскольку обе стороны конфликта использовали национальную идею – и, в частности, обещания национального самоопределения – как политическое оружие для поддержки сепаратистских движений во вражеских государствах. Германское правительство поощряло нерусский национализм в Российской империи, выступая за независимость Польши и поддерживая украинские, финские, еврейские и другие националистические организации. Страны Антанты использовали аналогичную тактику против Австро-Венгерской империи[132]. Тем временем такие мероприятия, как депортация немцев, поляков, украинцев, евреев и других групп с западных окраин и призыв инородцев, которые прежде не подлежали воинской повинности, обострили неприязнь нерусских народов к империи[133].
В предвоенное десятилетие многие российские этнографы, географы и экономисты усвоили ту точку зрения, что с помощью научного и другого экспертного знания можно «рационализировать хозяйственное производство», разрешить так называемый национальный вопрос и превратить Российскую империю в «современное» государство[134]. Глядя на европейские колониальные державы, некоторые из этих экспертов выражали интерес к инвентаризации и использованию богатых производительных сил Азиатской России ради снижения зависимости от других стран[135]. Когда началась война, российские экономисты стали утверждать, что такой подход следует применить ко всей России, чтобы страна могла справиться с вызовом тотальной войны. В начале 1915 года выдающийся геохимик Владимир Вернадский (коллега Ольденбурга и член Государственного совета, верхней палаты молодого российского парламента) предложил, чтобы правительство и Академия наук организовали новую научную комиссию для поддержки военных усилий путем изучения естественных производительных сил империи[136]. Царский режим первоначально отнесся к предложению прохладно, но в конце концов принял его. В мае 1915 года Военное и Морское министерства выделили средства на учреждение Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС). Эта новая комиссия служила техническим совещательным органом для военных нужд, инвентаризируя ресурсы и содействуя военной мобилизации экономики. В нее входили несколько видных этнографов (Ольденбург, Анучин, Вениамин Семёнов-Тян-Шанский и Лев Берг), а также геологи, геохимики и другие ученые[137].
В 1915 году, с началом дискуссий о КЕПС, Анучин предложил организовать параллельно ей вторую правительственную комиссию – по исследованию «населения», самой «мощной производительной силы» России. Анучин отмечал: «У нас нет ничего подобного американскому Bureau of Ethnology или английским организациям для изучения народов Индии»[138]. Некоторые европейские правительства, опираясь на свой колониальный опыт и отвечая на запросы войны, организовали у себя в метрополиях новые учреждения по изучению населения как экономического ресурса. Анучин хотел последовать их примеру. Академия наук обсудила его предложение, но отвергла как неосуществимое[139].
Всего шестью годами раньше Анучин возражал против предложения Штернберга организовать центральное государственное этнографическое бюро. Теперь же он утверждал, что бюро такого типа крайне необходимо. Чем объяснить перемену его точки зрения? Конечно, между 1909 и 1915 годами многое изменилось. Во время Первой мировой войны ученые в исследовательских институтах и университетах Москвы и Санкт-Петербурга (переименованного в 1914 году в Петроград) имели гораздо меньше возможностей для независимых исследований. Антропологи и этнографы были призваны на службу в военные госпитали и другие учреждения. Научные бюджеты были урезаны, а поездки ограничены. Действительно, между 1914 и 1916 годами этнографические исследования ИРГО практически прекратились[140]. Анучин понял, что поддержка любых исследований, не обслуживающих непосредственно военные нужды, будет ограниченной[141].
Этнографы были мотивированы не только профессиональными соображениями, но и стремлением защитить «государственные интересы» России[142]. По их мнению, правительство нуждалось в этнографических исследованиях настолько же, насколько этнографы нуждались в правительстве. В конце 1916 года Ольденбург узнал, что немцы при помощи своих собственных этнографов картографируют этнический состав недавно оккупированных западных губерний Российской империи. Немцы ссылались на эти этнографические данные в обоснование организации литовских, белорусских и других национальных учреждений и административных единиц на этих оккупированных территориях (которые включали Land Ober Ost)[143]. Ольденбург называл апелляции немцев к национальной идее формой политической войны и осуждал российское правительство за незнание этих территорий. Он огорчался, что российский МИД использует данные генерал-губернаторов и военных статистиков, которых ученый считал некомпетентными, а не обращается за помощью к Академии наук[144].
В начале февраля 1917 года Ольденбург обратился к председателю Академии наук и порекомендовал создать «специальную комиссию» этнографов для поддержки военных усилий и будущего заключения мира; он доказывал, что экспертное этнографическое знание имеет колоссальное значение во время войны, которая «ведется в значительной мере в связи с национальным вопросом». Ходатайство Ольденбурга привело к учреждению Комиссии по изучению племенного состава населения России (уже знакомой нам КИПС); Академия наук выделила КИПС скромный бюджет и предложила Ольденбургу обратиться за дополнительной поддержкой в министерства[145].
В комиссию Ольденбурга вошли двенадцать ведущих петроградских антропологов, этнографов, лингвистов и географов, девять из которых ранее были членами картографической комиссии Географического общества (к тому моменту прекратившей свою деятельность)[146]. Эта новая комиссия опиралась на исследования картографической комиссии ИРГО[147]. Но картографическая комиссия имела целью создать этнографическую карту всей империи, а цель КИПС была скромнее – составить карты территорий, лежащих «по обе стороны наших границ европейских и азиатских, там, где они соприкасаются с землями наших противников»[148]. Некоторые члены комиссии работали над этнографической картой западных окраин, включая Литву, Польшу, Галицию, Рутению (Закарпатье), Буковину и часть Бессарабии; значительная доля этих территорий была оккупирована немецкими войсками. Другие члены комиссии занялись восточными границами, картографируя этнический состав тех частей Кавказа и Туркестана, что граничили с Северной Персией; в ходе войны Россия приобрела ряд территорий в этих регионах[149].
Этнографы комиссии дискутировали о методологии, и этот спор напоминал прения в картографической комиссии ИРГО. Но теперь, в разгар войны, этнографы стремились подчеркнуть практическое значение своих предложений. Некоторые этнографы, например Карский, предлагали КИПС составлять свои карты на основе родного языка, т. е. согласно европейским нормам, – чтобы облегчить проведение послевоенных границ[150]. Другие, например Руденко, предлагали комиссии заняться антропологическим изучением населения: собирать данные о физическом типе, чтобы осветить «степень пригодности» разных народов к исполнению воинской и других государственных повинностей во время войны[151].
После продолжительной дискуссии КИПС выбрала отправной точкой решение картографической комиссии применять разный подход в Европейской и в Азиатской России. Это облегчило бы для КИПС использование работ картографической комиссии. Также КИПС принимала в расчет условия военного времени. Она не могла проводить полевые исследования на западных окраинах, где все еще гремели бои, и должна была составить карты этих регионов на основе тех данных о родных языках, которые уже были собраны картографической комиссией. Но КИПС собиралась провести этнографо-антропологические полевые исследования на восточных окраинах, где данные переписи были некачественными и где корреляция между языком и народностью оставалась весьма неопределенной[152]. Это решение картографировать народы западных окраин прежде всего на основе языка, а восточных – на основе комбинации признаков, включая физический тип, отразилось в новых картах, которые после 1917 года повлияли на представления большевиков о территориях, которыми они управляли.
Когда комиссия выработала свой подход, Ольденбург обратился за поддержкой к царским министрам; он подчеркивал «исключительное значение» этнографии для военных усилий и обещал предоставить законченные карты в течение шести месяцев[153]. 23 февраля 1917 года Ольденбург доложил в КИПС, что министр иностранных дел Н. Н. Покровский с энтузиазмом воспринял предложение комиссии. Встреча Ольденбурга с министром просвещения, назначенная на следующий день, так и не состоялась[154]. В протоколах комиссии сухо отмечается, что она была отменена вследствие «политических событий и государственного переворота»[155].
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА И БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ
Первая мировая война оказалась критическим моментом как для экспертов, так и для большевиков. Она подтолкнула тех и других яснее продумать свои идеи и сформулировать программы действий. В то время как Ольденбург мобилизовал российских ученых на помощь военным усилиям, Ленин оставался в Европе и призывал к всемирной социалистической революции, побуждая социалистов и солдат «направить оружие не против своих братьев, наемных рабов других стран, а против реакционных и буржуазных правительств и партий всех стран»[156]. Объясняя свою позицию по вопросу войны, Ленин настаивал, что текущий международный конфликт – это не «национально-освободительная война» наподобие войн прошлого века, ниспровергших феодализм, а «империалистская война», знаменующая конец капитализма, – война, в которой социалисты не должны выбирать сторону[157]. В ответ на ленинские тезисы о войне многие видные большевики предлагали исключить из программы партии право наций на самоопределение[158]. Если национальные войны принадлежат прошлому, если текущая цель – всемирная социалистическая революция, почему социалисты вообще должны поддерживать национальные движения?
В 1916 году Ленин обратился к этой проблеме, расширив рамки своего анализа национального вопроса за пределы Европы и включив в него европейские колонии. Ленин писал: «Европейцы часто забывают, что колониальные народы
Ленин вновь подчеркнул важность марксистской шкалы исторического развития. Но теперь он утверждал, что страны мира можно разбить на три основные группы в зависимости от их местоположения на пути к социализму: «передовые капиталистические страны Западной Европы и Соединенные Штаты», «восток Европы» и «полуколониальные страны… и все колонии»[160]. Для каждой группы стран национальный вопрос следует оценивать отдельно[161]. Ленин утверждал, что для Франции, Англии и других «передовых капиталистических стран» прогрессивные национальные движения «давно закончены». «В
Ленин утверждал, что националистические движения в странах «востока Европы» – в Австро-Венгрии, России и на Балканах – сложнее для оценки, так как эти страны населены народами, находящимися на разных стадиях национального развития. Национализм угнетенных наций (или народов колоний) в этих странах прогрессивен постольку, поскольку содействует краху феодализма и развитию капитализма[164]. В то же время национализм угнетающих наций (таких, как великороссы в России) – реакционная сила, тормозящая развитие других народов. Ленин доказывал, что в ходе подготовки к социалистической революции важно воспитывать солидарность между трудящимися угнетающих и угнетенных наций внутри этих стран[165].
Глядя в будущее, Ленин распространил свой анализ национализма угнетающих и угнетенных наций и на эпоху раннего социализма. Он сосредоточил внимание на отношениях между трудящимися из передовых и из колониальных стран (или регионов). Ленин объяснял, что после революции социалисты и трудящиеся европейских наций-угнетательниц предоставят колониям право свободно отделиться, но не будут рекомендовать им отделяться. В то же время социалисты будут содействовать политической и экономической унификации, предоставляя «неразвитым народам в колониях
Ленин подчеркивал, что и после русской социалистической революции социал-демократы внутри России по-прежнему должны будут пропагандировать право национального самоопределения. Он критиковал большевиков, утверждавших, что социалистическая революция в России мгновенно устранит национальный вопрос. Ленин настаивал: неверно, что «демократическое государство победившего социализма будет существовать без границ» или что «границы будут определяться „только“ по потребностям производства». Он доказывал, что после революции важно будет прочертить государственные границы «демократически», в соответствии с этнографической и экономической ориентацией населения[168]. Ленин продолжал подчеркивать важность сбора точной порегионной информации об этническом и языковом составе Российской империи и о распределении ее экономических ресурсов (производительных сил).
1917
Февральская революция 1917 года была стихийным массовым восстанием, заставшим врасплох и Ольденбурга, и Ленина. 23 февраля в столице начались демонстрации, спровоцировавшие всеобщую забастовку и солдатский мятеж. 27 февраля новосформированный Временный комитет Думы объявил о переходе власти к нему; в тот же день рабочие и солдаты в Петрограде учредили свой собственный представительный орган – Совет рабочих и солдатских депутатов. Ольденбург во время этих событий был в Петрограде. Он внимательно наблюдал, как Временный комитет Думы формирует Временное правительство с преобладанием кадетов и как это правительство пытается сосуществовать с Петроградским Советом в режиме, получившем известность как «двоевластие»[169].
Ленин в бурные февральские дни находился в Швейцарии, откуда послал телеграмму в Петроград, убеждая большевиков отказаться от признания Временного правительства[170]. Через два месяца он вернулся в Петроград и начал активно призывать к социалистической революции. И большевики, и меньшевики были озадачены позицией Ленина; большинство полагало, что Россия переживает буржуазно-демократическую революцию и лишь десятилетия спустя пролетариат будет готов захватить власть[171]. Ленин возражал: «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» уже осуществилась («в известной форме и до известной степени») через Петроградский Совет. Он утверждал, что настал подходящий момент завершить «переход от первого [буржуазно-демократического] этапа революции ко второму [социалистическому]»[172].
Тем временем новости о событиях в Петрограде распространялись по империи, и их встречали с энтузиазмом и надеждой. Крушение царского самодержавия пробудило у национальных политических партий надежды на удовлетворение их требований предоставить нерусским народам империи более широкую политическую и культурную автономию. Украинские и грузинские лидеры призывали к созданию Российской федерации с автономными национальными регионами, а еврейские и армянские – к институционализации экстерриториальной автономии, польские и финские требовали полной национальной независимости[173].
Временное правительство понимало политическую важность национального вопроса и немедленно выпустило законы, отменяющие все ограничения на основе религии и национальности[174]. Оно также попыталось предоставить толику самоуправления национальным меньшинствам империи, официально передав власть на местах от генерал-губернаторов к представителям местного нерусского населения[175]. Этим оно лишило властных полномочий тех самых бюрократов, от которых царский режим получал информацию о населении. Но Временное правительство не хотело менять административно-территориальную организацию России. Большинство его министров выступало против федерализации страны и предоставления автономии национальным меньшинствам, утверждая, что это еще больше ослабит Российское государство[176]. И даже те министры, что выступали за реформу государственного устройства, отказывались действовать: они считали себя временными руководителями России, правящими лишь до выборов в представительный орган – Учредительное собрание. Некоторые нерусские группы не желали ждать Учредительного собрания. Радикальные украинские националисты требовали автономии Украины в рамках Российской федерации[177]. В Башкирии и Киргизской степи коренные жители требовали автономии и пытались изгнать русских поселенцев[178].
На фоне политической нестабильности в стране Ольденбург стремился убедить Временное правительство, что научные данные об этническом составе России помогут правительству удовлетворить требования населения и гарантировать справедливое представительство нерусских народов в Учредительном собрании. В апреле он попросил Временное правительство поддержать усилия КИПС по изучению народов и территорий на окраинах и внутри России. Он отметил, что в распоряжении КИПС уже есть материалы, на основе которых можно будет решить вопросы об этническом составе населения, ожидаемые в рамках будущего Учредительного собрания[179]. Ольденбург, друживший с ключевыми деятелями правительства, получил обещание государственной поддержки. Но КИПС не смогла возобновить научную работу до сентября 1917 года; позже Ольденбург вспоминал, что политические осложнения весны и лета того года – война, беспорядки, попытка правого переворота – нарушили работу комиссии[180].
Пока Временное правительство умоляло национальных лидеров потерпеть до созыва Учредительного собрания, большевики провозгласили право наций отделяться от государства[181]. В конце апреля Сталин по просьбе Ленина подготовил «Доклад по национальному вопросу», где изложил официальную позицию большевиков[182]. В первую очередь он требовал: «…угнетенным народам, входящим в состав России, должно быть предоставлено право самим решить вопрос – хотят ли они оставаться в составе Российского государства». В то же время он требовал, чтобы народам, не желающим отделяться (по прогнозу Сталина – 90% национальностей России), была обеспечена расширенная автономия в составе Российского государства: жителям отдельных регионов, таких как «Закавказье, Туркестан, Украина», следует предоставить самоуправление в форме областной автономии, а их границы определить на основе экономической и этнографической информации. Национальным меньшинствам должны быть гарантированы равные права и «свободное развитие». Сталин призывал к объединению рабочих всех национальностей в «единый нераздельный пролетарский коллектив»[183].
В докладе Сталина не было почти ничего нового: по сути, в нем воспроизводились основные пункты партийной резолюции от октября 1913 года. Но контекст – это все. В 1913 году большевистская позиция по национальному вопросу всего лишь спровоцировала дебаты среди социал-демократов. В 1917 году она реально повлияла на дискуссии об устройстве будущего Российского государства. Большевистское «решение» обсуждалось на рабочих и солдатских съездах по всей России и было принято благосклонно; предложения областной автономии отвечали чаяниям многих нерусских лидеров. К маю 1917 года кадеты признали, что их позицию по национальному вопросу необходимо скорректировать, и пообещали найти свое собственное «решение», которое позволило бы разным регионам России пользоваться большей территориальной автономией[184].
В июне 1917 года, когда делегаты Советов (местных государственных органов) со всей России собрались на Всероссийский съезд Советов в Петрограде, они включили основные пункты большевистской программы в свои собственные резолюции: в частности, съезд выступал за политическую автономию регионов, «отличающихся этнографическими или социально-экономическими особенностями». Соглашаясь с Временным правительством, что все решения по национальному самоопределению следует отложить до созыва Учредительного собрания, съезд, однако, настаивал «на более энергичной, чем до сих пор, деятельности Временного Правительства для удовлетворения потребностей» национальных меньшинств[185]. Съезд предложил Временному правительству издать декрет о праве всех национальностей использовать родные языки «в школе, суде, органах самоуправления, при сношении с государственной властью и т. д.». Он также призвал к образованию при Временном правительстве «советов по национальным делам» («куда входили бы представители всех национальностей России»), которые помогали бы министрам подготавливать материалы по национальному вопросу для Учредительного собрания. Наконец, съезд предложил Временному правительству опубликовать декларацию «о признании за всеми народами права самоопределения вплоть до отделения», которое будет осуществляться с одобрения Учредительного собрания.
Ольденбург включился в повседневную работу Временного правительства в конце весны, когда был избран в Центральный комитет кадетской партии. В мае 1917 года он был свидетелем формирования коалиционного кабинета министров из кадетов и умеренных социалистов, а через два месяца наблюдал его падение, когда вопрос об украинской автономии вызвал кризис государственной власти[186]. Ввиду правительственного кризиса пробольшевистские солдаты и рабочие вышли на улицы Петрограда. Воинские части, верные Временному правительству и Петроградскому Совету, подавили беспорядки. Обвинив большевиков, Временное правительство приказало арестовать вождей партии. Ленин и другие большевистские лидеры бежали в Финляндию[187].
С отступлением «большевистской угрозы» либералы и умеренные социалисты сформировали второй коалиционный кабинет. Из пятнадцати его членов лишь четверо было кадетами, и один из них – Ольденбург, новый министр просвещения. Свою должность он занимал только пять недель, до распада этой второй коалиции[188]. Освободившись от министерских обязанностей, Ольденбург вновь занялся делами КИПС. С помощью своих контактов в Министерстве просвещения он добился финансирования для этой комиссии[189]. В сентябре КИПС собиралась четыре раза и возобновила работу над этнографическими картами России[190]. В начале октября она начала функционировать как официальный орган при новом национальном отделе МВД Временного правительства. КИПС и национальный отдел сообща работали над законами, гарантирующими использование местных языков в органах местного управления и защищающими коренное население Киргизской степи от русских поселенцев[191].
Когда КИПС начала сотрудничать с национальным отделом, Временное правительство выпустило долгожданное обращение по национальному вопросу. Оно подтвердило свое намерение гарантировать национальным меньшинствам («в местах их постоянного жительства») право «пользования родным языком в школе, суде, органах самоуправления и в сношениях с местными органами государственной власти». Также Временное правительство пообещало инициировать широкомасштабную дискуссию о национальном самоопределении[192]. В середине октября оно создало новую Комиссию по национальным делам с целью подготовки материалов по национальному вопросу для Учредительного собрания. Во главе этой комиссии правительство поставило Ольденбурга[193].
Комиссия по национальным делам, как и само Временное правительство, просуществовала недолго. В течение сентября и октября страну сотрясали массовые демонстрации, и еще сохранявшийся у правительства авторитет стремительно падал. Ленин 9 октября вернулся в Петроград и на следующий день участвовал в заседании большевистского Центрального комитета, преобладающая часть которого проголосовала за захват власти[194]. Большевики начали действовать 24 октября и к следующему дню заняли стратегические пункты по всей столице, арестовав главных деятелей Временного правительства. Когда вечером того дня собрался II Всероссийский съезд Советов, большевики объявили о низложении Временного правительства. Они провозгласили переход власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов во всей России и на следующий день объявили Ленина главой Совета народных комиссаров. В Петрограде большевики быстро добились победы. Настоящие проблемы с консолидацией власти и распространением революции были впереди.
Ольденбург, как и большинство его коллег из Академии наук, с негодованием воспринял захват власти большевиками. Но, вопреки своей антипатии к большевикам, он скоро понял, что сотрудничество с ними необходимо. Россия все еще вела войну, и Ольденбург не желал, чтобы ее разгромили иностранные державы. Как и другие члены кадетской партии в руководстве Академии наук, он сохранял надежду, что большевистское правление постепенно примет менее радикальные формы[195]. Также Ольденбург понимал, что выживание Академии зависит от ее сотрудничества с новым советским правительством и гарантированной государственной поддержки. За годы войны и революции условия жизни и работы в России сильно ухудшились. Академия плохо отапливалась, не хватало электричества, не говоря уже о средствах на продолжение научной работы[196].
Ленин и Ольденбург возобновили знакомство в ноябре 1917 года, когда последний приехал в Смольный институт, штаб-квартиру партии большевиков, в составе небольшой делегации профессоров с протестом против ареста группы министров Временного правительства. Месяцем позже Ольденбург вернулся в Смольный, чтобы поговорить с Лениным о судьбе Академии наук. Этим двоим было о чем побеседовать, и их разговор о роли науки и месте ученых в новом Советском государстве продолжался больше двух часов[197]. К концу встречи Ленин и Ольденбург пришли к взаимопониманию. Академики должны помогать советскому режиму в решении неотложных задач «государственного строительства». За это Академия будет получать финансовую и политическую поддержку. В течение следующих недель советские лидеры решили, что Академия будет подотчетна отделу по мобилизации научных сил – одному из подразделений Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса), преемника Министерства просвещения Временного правительства. В феврале 1918 года Ольденбург и еще шесть академиков (трое из них – члены КИПС) подписали резолюцию, подтверждающую лояльность Академии советскому режиму[198]. Через несколько недель в Брест-Литовске большевики заключили мир с германским правительством – и использовали при этом карты западных окраин, подготовленные КИПС[199].
Российские этнографы желали в свое время работать с царским режимом и после с Временным правительством, предоставлять свою помощь, но их потенциал распознали только большевики. Царский режим неохотно поддерживал профессиональное изучение национальностей России, а Временное правительство не имело возможности отдать приоритет этим исследованиям. Большевики же оказались заинтересованы в этнографических картах, заметках, публикациях и консультациях; они поощряли КИПС к систематическим исследованиям и финансировали полевые работы по всей Советской России. Со своей стороны, Ольденбург и многие его коллеги быстро поняли, что их научные и профессиональные интересы вполне совместимы с практическими интересами советского правительства. Они привнесли в свое сотрудничество с большевиками идеализированную модель экспертного участия в научном управлении, которую позаимствовали в основном из европейского колониального контекста.
КИПС и КЕПС, две комиссии, организованные Ольденбургом и Вернадским для поддержки военных усилий, тесно сотрудничали с новым советским правительством. КЕПС продолжала систематическое изучение производительных сил России и помогала большевикам определить, как лучше всего организовать новые производства и задействовать природные ресурсы страны[200]. КИПС по-прежнему занималась этнографией и обеспечивала большевиков картами и детальной информацией не только о населении окраин, но обо всех национальностях и племенах бывшей Российской империи[201]. Этнографы КИПС помогали новому советскому правительству при заключении договоров и проведении границ с другими странами. Они также служили экспертами-консультантами по национальному вопросу и помогали большевикам нести социалистическую революцию в нерусские регионы бывшей Российской империи[202].
Альянс между большевиками и бывшими имперскими экспертами серьезно повлиял на сам процесс формирования Советского Союза. Конечно, наркомом по делам национальностей в советском правительстве и его признанным экспертом по национальному вопросу был Сталин. В таком качестве он задал теоретические рамки советской национальной политики. Но Ольденбург и другие этнографы КИПС фундаментально повлияли на эту политику своей работой над картами, переписями и инвентарями населения. Этот революционный альянс – революционный благодаря своему происхождению и нацеленности на преобразование России в современное государство – был основан на общей для этнографов и большевиков высокой оценке научного подхода к управлению. Однако он не был основан на общей вере в марксистскую идеологию или социализм, а потому с самого начала был непрочным. Ольденбург и его коллеги являлись патриотами государства, для них научное государственное управление было само по себе желаемым результатом, а также инструментом реализации национальных и имперских интересов России. Большевики, напротив, воспринимали научное государственное управление как инструмент осуществления более радикальной революции.
В течение следующего десятилетия большевики и эксперты сотрудничали в распространении советской власти. Во время и после Гражданской войны этнографы КИПС провели десятки этнографических экспедиций, составили новые карты и участвовали в обсуждениях административно-территориального устройства Советского государства. В середине 1920‐х годов этнографы помогли провести 1-ю Всесоюзную перепись населения, позволившую большевикам завершить концептуальное завоевание земель и народов бывшей Российской империи. Решения, принятые этнографами, – например, как определить «национальность» индивида в «азиатских», а как – в «европейских» регионах бывшей Российской империи, какие народы включить в список национальностей СССР и как провести границы в регионах с этнически смешанным населением – фундаментальным образом влияли на советскую политику и практику.
ГЛАВА 2. ПРИНЦИП НАЦИОНАЛЬНОСТИ VERSUS ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ
Эпоха великих открытий давно прошла, но разве преобразование старой России в СССР – не открытие нового континента?
Между 1917 и 1924 годами Красная армия прошагала тысячи километров, пробольшевистские силы успешно завершили восстания на периферии, а советское правительство зафиксировало территориальные приобретения революции, учредив новые границы и официальную конституцию. Большевики физически отвоевали бóльшую часть территории Российской империи, но формирование Советского Союза лишь начиналось[204]. Новые руководители Советской России планировали не только установить формальный политический контроль над землями и народами бывшей Российский империи. Они намеревались порвать с имперским прошлым и реализовать революционную повестку. В частности, большевики желали решить проблему «многоукладности» – построить социализм на огромной территории с регионами и народами, находящимися «на самых разнообразных ступенях исторического развития»[205].
И большевистские лидеры, и либеральные эксперты, сотрудничавшие с ними с конца 1917 года, ориентировались на Западную Европу и разделяли веру в потенциал научного государственного управления. И те и другие вдохновлялись идеей Просвещения о том, что современное правительство может с помощью экспертного знания революционизировать экономическое производство, социальные структуры и человеческое сознание[206]. И те и другие стремились с помощью этого знания трансформировать бывшую Российскую империю. Организуя рациональную административную структуру и централизованное хозяйственное планирование, новый режим и его эксперты пытались превратить бывшую империю и ее «отсталые» окраины в «федерацию хлопка и льна, угля и металла, руды и нефти, сельского хозяйства и обрабатывающей промышленности»[207]. Уничтожая традиционные институты и древние родственные узы, они пытались ускорить «эволюционное время» и превратить кочевников Киргизской степи, коренные племена Сибири и неграмотных крестьян Центральной России в культурных граждан-социалистов[208]. Историк Э. Х. Карр утверждал, что «исчезновение старых ориентиров и старых названий, размежевание новых регионов и субрегионов, визиты московских специалистов и экспертов по планированию – все это было зримым символом консолидации революции в деревне»[209]. И эти меры были не только символическими. Советский режим нацелился на преобразование жизни народа посредством новых ориентиров, новых административно-территориальных границ и новых амбициозных экономических планов.
В дискуссиях об административно-территориальной структуре нового Советского государства сошлись доводы о времени, географии и о будущем революции. Никоим образом не было предрешено, что Советское государство примет форму этнотерриториального союза. После 1917 года ни большевистская партия, ни специалисты и плановики режима не имели единого представления о том, как реорганизовать обширные пространства бывшей Российской империи. Напротив, между 1918 и 1924 годами конкурировали две парадигмы, и у каждой находились сторонники и среди большевиков, и среди экспертов. Этими двумя парадигмами были этнографическая и экономическая. Первая имела отправным пунктом «этнографический принцип», или «принцип национальности», как его называли на Парижской мирной конференции, и находилась под влиянием идеи европейского национального государства. Ее сторонники пытались применить «национальную идею» к советским условиям, настаивая, что административно-территориальное деление должно соответствовать этнографическим границам[210]. А мотивом экономической парадигмы был «принцип экономической целесообразности», и на нее влияла европейская колониальная экономика[211]. Приверженцы этой парадигмы настаивали, что Советское государство должно быть организовано по специализированным хозяйственно-административным единицам, основанным на научной оценке местных «производительных сил» (согласно марксистской дефиниции, включающим в себя сырье, орудия производства и рабочую силу)[212]. Они отвергали «национальные права» и утверждали, что национализм исчезнет, когда благодаря государственной колонизации отсталых территорий в границах СССР установятся благоприятные экономические условия. Попытка компромисса между этими двумя парадигмами в конечном счете придала Советскому Союзу его уникальную форму.
Спор об административно-территориальной организации, или районировании, нового Советского государства был по сути спором о пути к социализму. Параллельно ему в партии большевиков шли дискуссии о национальном вопросе и интернационализме. Говоря о национальном вопросе в России до 1917 года, Владимир Ильич Ленин предполагал, что народы Российской империи стоят на разных ступенях исторического развития: народы Азиатской России все еще пребывают в «феодальной эпохе», а национальности западных окраин вступили в эпоху «развивающегося капитализма». Размышляя об исторической многоукладности населения, Ленин утверждал, что путь к интернационализму потребует терпения, и критиковал тех большевиков, которые считали, что социалистическая революция немедленно покончит с национальным вопросом в России. Он призывал к тщательному изучению этнического состава населения и утверждал, что границы нового Российского социалистического государства нельзя проводить «только по потребностям производства»[213]. Несмотря на позицию Ленина, среди большевиков не было согласия по национальному вопросу – даже после октября 1917 года. Достаточно спорным было партийное обещание национального самоопределения, осуждаемое некоторыми большевиками (например, Георгием Пятаковым) как измена марксистскому интернационализму[214]. Еще больше споров вызывал вопрос, что делать с «отсталыми народами» бывшей Российской империи, у которых не было национального самосознания или оно только начало пробуждаться[215]. Обязательно ли всем народам бывшей Российской империи проходить через «национальную» стадию развития? Или быстрое экономическое развитие сотрет все следы национализма (ревностного либо нарождающегося) и ускорит движение к коммунизму?
В классических трудах о большевистской революции описывается партия, обладавшая безусловным лидерством и четкими целями. Исходя из этой предпосылки, многие ученые пришли к выводу, что большевики разработали сложную административно-территориальную структуру Советского Союза как средство разделять и властвовать[216]. В этой главе я, напротив, доказываю, что Советский Союз принял свою форму именно потому, что партия не полностью контролировала процесс районирования и, по сути, даже не могла прийти к согласию о том, как к нему приступить[217]. Районирование было процессом проб и ошибок. Информация для него поступала от узкого круга администраторов и экспертов, которые сами по себе участвовали в межведомственной конкуренции за влияние и ресурсы. Наиболее твердую институциональную поддержку этнографической парадигме оказывал Наркомнац, или Народный комиссариат по делам национальностей, – правительственный орган, чьей официальной задачей было привлечь нерусские народы на сторону революции. Главным приверженцем экономической парадигмы был Госплан, или Государственная общеплановая (с июля 1923 года – плановая) комиссия, – правительственное учреждение, в котором по большей части беспартийные ученые и инженеры составляли централизованный экономический план[218]. Бывшие имперские этнографы служили экспертами-консультантами и в Наркомнаце, и в Госплане, формируя такую новую область, как прикладная советская этнография, и оказывая влияние на само становление Советского Союза.
ПРИНЦИП НАЦИОНАЛЬНОСТИ
С окончанием в 1918 году Первой мировой войны закончилась и эпоха многонациональных династических государств. Победа Антанты повлекла распад Австро-Венгерской и Османской империй. К тому времени Российская империя также прекратила свое существование – и в политическом, и в территориальном смысле. Большевики уступили Германии западные губернии России по Брест-Литовскому договору в марте 1918 года. После поражения Германии эти и другие территории осуществили то, что местные лидеры (присвоив себе лозунг дня) объявили правом на национальное самоопределение[219]. К концу 1918 года Украина, Белоруссия, Грузия, Армения, Азербайджан, Латвия, Литва и Эстония подписали мирные договоры с иностранными державами и получили международное признание как независимые государства. Затем все эти страны по крайней мере до 1921 года фактически находились в состоянии гражданской войны и были в разное время оккупированы иностранными армиями.
Между 1919 и 1921 годами большевики с помощью военной силы, интриг и дипломатических мер сформировали альянсы с новыми независимыми государствами на месте бывшей Российской империи и установили контроль над ними. В ряде случаев советские лидеры подписали договоры с местными коммунистами, которые затем объявили свои государства независимыми социалистическими советскими республиками. Но в связи с борьбой Белых армий, поляков и интервентов Антанты против большевиков и их претензий фактический статус этих территорий менялся по нескольку раз. Тем временем не бездействовали и сепаратисты в «Азиатской России» и других частях бывшей империи. Самопровозглашенные национальные лидеры формировали местные ополчения и поднимали людей на национально-освободительную борьбу в Туркестане, на Дальнем Востоке и в Поволжье. Большевики, где могли, устанавливали связи с местными радикалами, однако во многих регионах не пользовались никакой поддержкой коренного населения[220].
То, что большевики смогли к 1922 году вновь объединить разобщенные части бывшей империи в единое советское государство, было само по себе примечательно[221]. Отчасти это стало результатом военных побед Красной армии. Но было верно и обратное: искусная политика большевиков в национальном вопросе помогла им выстроить альянсы с некоммунистами и выиграть Гражданскую войну. Царский режим, Временное правительство и белые пытались игнорировать национальную идею, а большевики интегрировали ее в свою идеологию и свое представление о Советском социалистическом государстве.
До революции большевики отвергли два «решения» национального вопроса, предложенные национальными политическими партиями, – федерализм и экстерриториальную автономию. Но вскоре после захвата власти большевики объявили «Российскую Советскую Республику» федерацией: Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой (РСФСР)[222]. В ходе войны и революции многое изменилось. Ранее Ленин критиковал федерализм как силу, разрушительную для государственного единства. Однако, столкнувшийся с распадом империи в 1918 году и вынужденный признать «независимую» (в действительности контролируемую немцами) Украинскую республику, он решил, что этнотерриториальный федерализм будет самым эффективным средством воссоединения территорий и народов России – и первым шагом к далекой цели объединения наций в социалистическом союзе[223]. В конце 1918 года большевистская Конституционная комиссия приняла рекомендацию Иосифа Сталина основать советскую федеративную систему на принципе «национально-территориальной автономии».
Идея этнотерриториальной федерации не была единогласно принята Конституционной комиссией. Сотрудник Наркомата юстиции Михаил Рейснер, выступая за то, чтобы Российская Советская Федерация была поделена на экономические районы, настаивал: национальный фактор вторичен и должен быть ограничен вопросами культуры[224]. Значительная фракция в партии большевиков поддерживала позицию Рейснера и по-прежнему высмеивала идею социалистической федерации национальностей[225]. Но этнотерриториальная модель доминировала, по крайней мере некоторое время, – военные и политические позиции советской власти были неустойчивы, и она не могла позволить себе оттолкнуть местных лидеров, союз с которыми обусловливался советской поддержкой их независимого национально-территориального статуса.
В годы Гражданской войны большевики старались лучше узнать народы бывшей Российской империи, имея целью привлечь их на свою сторону и подчинить советской власти. Революционеры, не владевшие даже азами знаний о языках и культурах бывших подданных империи, обратились за помощью к этнографам, работавшим при царском режиме. Комиссия по изучению племенного состава населения России играла особенно важную роль в борьбе большевиков за распространение революции на нерусские территории. Так, в разгар Гражданской войны большевики посылали этнографов КИПС в нестабильные регионы изучать их население и географию. Например, летом 1920 года этнограф Алексей Петров возглавил небольшую экспедицию на Северный Кавказ, картографируя территории и народы на своем маршруте с помощью вопросника, составленного КИПС. В нем были вопросы об основных горах, реках и «урочищах», о «точном названии (или названиях) каждого населения», о национальном самосознании, родственных связях, родных языках, знании русского языка, о религии и суевериях[226]. Многие советские учреждения опирались на этнографические данные, которые предоставляла КИПС. Основываясь на докладах КИПС о местных языках и культурах, партия посылала из Москвы таких эмиссаров, которые были способны лучше общаться с местным населением, а Наркомнац использовал этнографические карты КИПС для размежевания этнотерриториальных границ внутри РСФСР. Наркомат иностранных дел запрашивал у КИПС информацию для подкрепления советских претензий на спорные территории вдоль восточных и западных границ, а позже привлек эту комиссию к мирным переговорам с Польшей[227].
Усилиям большевиков по воссоединению территорий бывшей Российской империи помогала и их готовность сотрудничать с несоциалистическими местными элитами в нерусских регионах. В этом важную роль играл Наркомнац. Он связывался с местным населением и помогал большевикам заключать альянсы с новыми самопровозглашенными национальными лидерами, а кроме того, способствовал локальным переворотам и приходу к власти тех местных лидеров, кто либо симпатизировал большевикам, либо был готов продать свою лояльность за большевистскую поддержку[228]. Благодаря таким действиям большевики приобрели опору в регионах, где не было местных коммунистов. Например, в Туркестане Наркомнац привлекал в местные правительства и партийные организации молодых мусульман светской ориентации (джадидов). Новые «мусульмане-коммунисты» поддерживали властные притязания большевиков, а те поддерживали этих деятелей в их претензиях на лидерство, направленных против традиционных мусульманских авторитетов[229]. В рамках этой политики Наркомнац учредил на территории Советской России несколько национальных комиссариатов местного уровня. Начиная с февраля 1918 года они посылали делегатов участвовать в общей коллегии Наркомнаца, которая собиралась раз в неделю для обсуждения важных местных вопросов[230]. Через эту коллегию новые национальные представители стали подключаться к работе советского государственного аппарата, внося свои собственные этнографические знания о землях и народах бывшей империи и добавляя свои голоса в дискуссию о форме Советского государства.
Таким образом, за годы Гражданской войны национальная идея стала неотъемлемой частью физического и концептуального устройства Советской России. Большевики держались принципа национально-территориальной автономии, а администраторы и этнографы считали размежевание границ по этническим линиям средством интеграции нерусских территорий в Советское государство. В этот период Наркомнац курировал учреждение множества этнотерриториальных единиц внутри РСФСР: автономных социалистических советских республик, таких как Башкирская АССР, автономных национальных областей, таких как Чувашская АО, и национальных коммун[231]. В Наркомнаце обсуждалось размежевание этнотерриториальных единиц даже в тех районах Дальнего Востока и Туркестана, где местное население не стремилось получить автономный национальный статус. Примечательно, что ни партия, ни Наркомнац никогда не рассматривали всерьез идею выделить собственную этнотерриториальную единицу «великороссам». Это было бы неоправданно: молчаливо предполагалось, что русские – как государствообразующий народ бывшей Российской империи и доминирующая нация РСФСР – не нуждаются в собственной этнотерриториальной единице. Все территории, оставшиеся вне официальных этнотерриториальных единиц, считались «русскими» по умолчанию[232].
Хотя принцип национальности оставался в силе, многие большевики не были уверены, что при организации административно-территориальной структуры государства следует опираться только на этнографическую парадигму. И когда в 1921 году Гражданская война шла к завершению, одна группа московских экономистов и инженеров также призвала к осторожности. Тогда как Наркомнац настаивал на том, чтобы режим сохранял приверженность национальной идее, эти эксперты выступили с предупреждением, что полномасштабное применение этнографической парадигмы приведет к экономической недоразвитости. Могут ли сосуществовать принцип национальности и принцип экономической целесообразности? Которому из них отдать предпочтение в административной структуре Советского государства? Дискуссия о районировании началась.
ДИСКУССИЯ О РАЙОНИРОВАНИИ
В годы Гражданской войны большевики посвятили немало усилий государственному строительству. В условиях полной дезорганизации и разрухи революционеры приступили к созданию новых учреждений и межеванию новых границ, знаменуя тем самым свои победы и заявляя права на земли бывшей Российской империи. Официальный проект примерного плана строительства «рациональной» административно-территориальной структуры появился в декабре 1919 года, когда VII Всероссийский съезд Советов поручил Всероссийскому центральному исполнительному комитету (ВЦИК) «разработать практический вопрос» районирования РСФСР[233]. Съезд поручил ВЦИК составить четкие планы будущей организации всех административно-территориальных единиц, включая национальные республики, области и коммуны. Он также постановил реорганизовать все правительственные органы и учреждения (школы, больницы, суды) в логическом соответствии с этими административно-территориальными единицами[234].
Предполагалось, что районирование «положит конец… хаосу» прежних лет посредством масштабной реформы инфраструктуры федерации. Работники ВЦИК Тимофей Сапронов и Михаил Владимирский (оба – представители партийной элиты) назвали существующую систему административной организации «анархической» и развлекли Съезд Советов историями об административных неурядицах[235]. По словам этих чиновников, существующая административно-территориальная структура РСФСР сочетала в себе неадекватность царской системы губерний (Российская империя делилась на 97 губерний без учета этнографических и экономических соображений) и непродуманность «стихийных» перемен, произошедших во время Гражданской войны. В разгар боевых действий как армии, так и местные лидеры, Советы и деревни создавали административные единицы по собственному произволу. В частности, на Дальнем Востоке и в Сибири местная борьба с иностранными интервентами привела к импровизированному созданию новых административных единиц по мере захватов и потерь территорий в ходе боев[236].
После съезда ВЦИК учредил Административную комиссию и поручил ей выработать общие принципы административно-территориальной организации, или районирования, РСФСР[237]. Первоначально комиссия должна была оценить все существующие административные единицы и решить, насколько они жизнеспособны с экономической, военной, административной и географической точки зрения. Особое внимание она должна была уделить тем из них, которые были организованы недавно, и оценить их долгосрочный потенциал в качестве административных единиц. Для облегчения этой работы в феврале 1920 года Административная комиссия ВЦИК и Наркомат внутренних дел (НКВД) разослали во все местные государственные органы анкету с целью собрать «все материалы, могущие быть полезными и ценными» для возможной административной перекройки государства. Анкета требовала подробного отчета о хозяйственных предприятиях каждого региона (особенно об имевших военное или промышленное значение), природно-географических условиях, транспортной инфраструктуре (железных и обычных дорогах, портах) и экономических связях с соседними регионами. В ней также запрашивалась информация о национальном составе и экономической ориентации населения. Возможно, важнее всего было то, что авторы анкеты пытались оценить потенциальную реакцию на административную перекройку. Они спрашивали: «Поднимался ли в вашем уезде или губернии вопрос об изменении границ и о сформировании новых административно-экономических единиц? Если да, то по каким мотивам и чем кончилось дело?»[238]
Таким образом, хотя советский режим по-прежнему провозглашал свою преданность принципу национальности, он изучал идею реорганизации РСФСР согласно другим критериям. В следующем месяце на IX Съезде РКП(б) большевистские лидеры пообещали составить «единый экономический план» для всех территорий федерации. В ответ Административная комиссия ВЦИК начала всерьез обсуждать форму районирования, основанную на «экономическом принципе»[239]. За помощью в составлении плана деления России на экономические районы эта комиссия обратилась после партийного съезда к КИПС и Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС) – к двум комиссиям Академии наук, занимавшимся систематическим изучением земель и народов федерации. КЕПС, чей Комитет порайонного описания России уже занимался анализом естественных производительных сил страны, отправила Административной комиссии подробные замечания и рекомендации. КИПС, снабжавшая Наркомнац и другие учреждения этнографическими картами, согласилась сотрудничать с КЕПС в области инвентаризации производительного потенциала населения[240].
В межведомственных спорах о форме федеративного устройства Наркомнац громче всех защищал этнографическую парадигму, доказывая, что национальность есть «факт», требующий первоочередного внимания в период перехода к социализму[241]. Многие национальные представители в наркомате поддержали советский режим в расчете на то, что большевики признают их требования национального самоопределения и дадут национально-территориальную автономию. Пока глава Наркомнаца Сталин находился на фронте или занимался другими неотложными вопросами во время Гражданской войны и не выступал по вопросу районирования, борьбу вели наркомнацевские администраторы более низкого ранга. Вплоть до декабря 1920 года эти администраторы были уверены в господстве этнографической парадигмы. В ноябрьском номере наркомнацевской газеты «Жизнь национальностей» вышла статья по случаю учреждения Марийской, Вотской и Калмыцкой автономных национальных областей, где говорилось, что этнографический принцип отражает «всю сущность советской власти по национальному вопросу». Как писал автор статьи, создание полноценной этнотерриториальной федерации – самое действенное средство приобщить все национальности бывшей Российской империи «к общечеловеческой социалистической культуре». Автор предсказывал этнотерриториальное районирование Сибири и Кавказа (ожидая советской реконкисты всего Закавказья) и добавлял, что для этого потребуется составить новые этнографические карты[242].
Поделиться книгой: