Хроники всего мира: Время расцвета

LZ 121 «Полярная (северная) звезда»

© Rosebud Archiv | Hadhuey | wikimedia.org

Ганс Курт Флемминг, капитан, пожалуй, второго в мире по известности дирижабля после «Гинденбурга» – LZ 127 «Graf Zeppelin». И родной дед немецкого микробиолога, полного своего тёзки, Ганса-Курта Флемминга.

© listal.com

Соглашение между РСФСР и Германией об отправке на родину военнопленных и интернированных гражданских лиц обеих сторон, 19 апреля 1920 года

© «Документы внешней политики СССР», т. II. М., 1958, стр. 459—462 | Российское историческое общество | Электронная библиотека исторических документов

Обтекаемый автомобиль Пауля Ярая: было – стало

© Иллюстрация: Prof. Massimo Grandi | tcct.com

Варианты стрижки боб из «Битвы за стриженые волосы»

© Журнал Photoplay, июнь 1924 г.

Афиша немого фильма «Сумурун» («Одна арабская ночь»). Ну понятно всё, да?

© Ufa | Union | Murnau Stiftung

Посмотреть полную версию фильма «Сумурун»

© Motion Pictures

Листья гинкго билоба, дерева Гёте. Поэт показал его метафорой влюблённых в стихах, которые посвятил своей любимой – Марианне.

Лист от древа, что с востока

В тихий сад попало мой,

Смысла тайного истоком

Представляется порой.

На две части ли живое

Разделилось существо?

Или нам являют двое

Единенья естество?

И, вопросам сим внимая,

Суть постигну их глубин:

В песнях чувствуешь, когда я

И раздвоен, и един?

© kidwelcome.ru | перевод Владимира Рудина stihi.ru

Глава 15. Ренессанс

На четвёртый год правления Хунъу в деревне Чжидай, что в землях Даюань, в семье Ма родился Хэ, прозванный также Саньбао. У родителей уже было четыре дочери и старший сын, родня их ни в чём не нуждалась, поэтому Саньбао часто слушал рассказы отца и деда о путешествиях, что те совершили. На тринадцатый год Хунъу армия императора напала на земли Юань, и в битве той погиб Ма, а младшего сына его вывез в Нанкин помощник командующего армией Мин Лань Юй. В столице мальчика оскопили и доставили во дворец Чжу Ди учеником. На пятый день седьмого лунного месяца первого года императора Цзяньвэня Чжу Ди восстал против своего племянника, разбил его армию и взошёл на трон, назначив Ма Хэ управлять Чжэнчжоу, Хэбэем и Хэнанем. Спустя пять лет император Юнлэ, ранее называемый Чжу Ди, за заслуги произвёл Хэ в ранг внутренних чиновников и нарёк его «Чжэн». Высокий как скала и крепкий как камень, Чжэн Хэ имел на белом лице короткий нос, чёрные брови и ясный взор, голос был зычным, а походка упругой.

По императорскому указу Чжэн отправился посланником, но плавание через море в Сиам и Чжили лишь распалило детские мечты, отчего он с горячим сердцем принял приказ Юнлэ на третий год его правления возглавить флот династии Мин, состоящий из многих сотен кораблей и десятков тысяч солдат, отправившись через Западное море, дабы распространить доброту и величие императора. Злые языки говорили, что истинной целью «евнуха Трёх Сокровищ», старшего посланника династии Мин, была не награда правителям тех стран, что успешно платили дань, а арест бежавшего племянника императора – Цзяньвэня.

Основой флота Чжэн Хэ были корабли удачи, именуемые фучуань. Известно, что остродонный фучуань широк как дом и высок как башня, борта его защищены пластинами с обеих сторон. Корабль разделён на четыре уровня, нижний из которых заполнен землёй и камнями, на втором – солдаты, на третьем этаже – основная палуба, а верхний оборудован для ведения боя. У фунчуаня достаточно сил, чтобы потопить вражеский корабль, а лучники и артиллерия добивают сверху выживших противников. Четверть флотских кораблей везли сокровища для вознаграждения, на остальных же шли воины, чиновники, каллиграфы, врачи, провизия, кони и множество снабжения и вспоможения, столь необходимых в дальних походах. В дар же везли шелка и атлас, фарфор и минералы, медь и…

В дверь коротко стукнули. Эмма подпрыгнула от неожиданности и захлопнула книгу:

– Открыто!

При полном параде, в белоснежном кителе и с фуражкой под мышкой, вошёл Леманн.

– Мы опаздываем, выходить пора!

Она засуетилась, сунула «Хроники» в тумбу:

– Да я собралась, просто зачиталась, пока тебя ждала.

Эрнст покрутил свободной рукой, мол, живей, живей, и Эмма глянула в высокое трюмо на выходе, поправила волны коротких волос, нацепила лёгкую шляпку колоколом и расправила широкий шёлковый узел на бёдрах.

– Живее, – повторил уже из коридора Эрни, и Эмма побежала за приятелем в прохладной полутьме третьего этажа.

* * *

– … пришёл ли ты сюда, чтобы связать себя узами брака со своей невестой, после тщательного обдумывания и по собственной воле?

Жених на секунду задумался и кивнул:

– Да.

– Будешь ли ты, – продолжил пастор, – любить и уважать свою жену и быть верным ей во все дни её жизни?

– Да, – без промедлений ответил тот снова.

У Эммы вдруг горячо защипало в носу, и она сентиментально шмыгнула. Леманн молча протянул ей идеально чистый носовой платок, который словно держал наготове. Покуда она промакивала слёзы, ответила и невеста, и новобрачные приступили к клятвам. У Лидии от счастья блестели глаза, а будущий муж улыбался ей ободряюще и ласково.

– Перед Богом я принимаю тебя в жёны и клянусь в своей верности в хорошие и плохие времена, в здравии и болезни, пока смерть не разлучит нас. Я хочу любить, уважать и чтить тебя каждый день моей жизни, – Людвиг взял крохотное колечко и протянул его к тут же распахнувшейся, словно птица, кисти невесты. – Носи это кольцо в знак нашей любви и верности. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Тут уж Эмма Остерман не выдержала и заревела во все глаза от разбиравших её чувств, потому что лишь однажды видела Дюрра таким же счастливым – в их первую ночь. Но она была рада, что наконец-то Людвиг обрёл любовь и успокоился, да, успокоился, засветился необыкновенным внутренним светом, которого не могла подарить ему Эмма, потому что меж ними было что-то болезненное, то, что должно было спасать обоих, но лишь тянуло вниз. Теперь же, когда «Дюррхена пристроили», по выражению Эрни, она и сама успокоилась от того, что достойные люди получили заслуженное вознаграждение. Может быть, и на её долю ещё выпадут счастливые мгновения…

После бракосочетания все, кроме молодожёнов и их близких, вернулись к работе. Уже полгода велась работа над новым бортом, который впервые строили общими усилиями с американцами под управлением совместной компанией «Гудиер-Цеппелин». Раньше «Гудиер» производил автомобильные шины и прочие резиновые изделия, но сейчас корпорация решилась на диверсификацию и выделила немцам на строительство дирижабля бюджет, потому что у тех собственных средств не было. Гиперинфляция в Германии достигла, казалось, небывалых высот – за американский доллар теперь давали более трёхсот тысяч с полтиной, при том, что ещё в январе не доходило до двух тысяч бумажных марок. Благодаря вливаниям Штатов конструкторское бюро под управлением Дюрра впервые разработало такую махину: двести метров в длину, почти тридцать метров в диаметре, больше семидесяти тысяч кубов газа – и всё это могло нестись на скорости около ста тридцати километров в час. Сомнений в том, что такая машина может преодолеть океан, не возникало.

Через пару недель Леманн вернулся в Штаты с особым заданием Хуго – обсудить с американцами вопрос полной передачи прав на производство «цеппелинов». Перед отъездом он наставлял помощницу:

– Если дело выгорит, мне нужно будет надолго перебраться в Акрон. Понадобится вся рабочая и сопроводительная документация, расчёты, сметы, чертежи. Нужно, чтобы уже сейчас, до передачи «сто двадцать шестого», ты сняла копии с необходимых бумаг. Справишься?

У Эммы упало сердце, она кивнула, но потом не выдержала и спросила:

– А я?

Друг ласково погладил её по предплечью:

– С радостью, если ты готова оставить своих.

– Боже, Эрни, – выдохнула наконец она, – кого «моих»? Я здесь одна, а переписываться или телефонировать родным можно и из Америки. Может быть, мне уже пора, может быть именно там всё наладится?

Тот пожал плечами:

– Может, Эмхен. Скорее всего, и Арнштейну тоже придётся перебраться туда главным инженером, так что немецкая диаспора соберётся приличная. Работать среди знакомых будет проще. Так что готовь потихоньку баулы, но первым делом – документы.

К ноябрю результат поездки Эрнста опубликовали двумя крохотными заметками в «Нью-Йорк Таймс» с разницей в неделю: «Согласно сегодняшнему официальному объявлению, все патенты и права на производство дирижаблей Zeppelin были приобретены компанией “Шины и резина Goodyear”. Соглашение включает в себя право производства всех двигателей, механизмов и вспомогательного оборудования этого типа дирижабля», а затем – «Компания “Шины и резина Goodyear" объявила вчера, что после завершения переговоров с немецкой компанией Zeppelin в этой стране будет создана корпорация в качестве дочерней структуры “Goodyear” для строительства летательных аппаратов легче воздуха типа “цеппелин”». Колсман передачу прав на производство кораблей не одобрял, но Хуго настоял на развитии дирижаблестроения, даже если идею фон Цеппелина придётся передать в другие руки.

– Он жив, если живы его корабли! – кипятился Эккенер.

Альфред на это жёстко ронял:

– Благими намерениями выстлана дорога в ад.

Покуда начальство спорило, Эмма собирала кипы бумаг, сортировала их по производственным вопросам, подшивала в папки и собирала в лёгкие алюминиевые ящики, которые хотя бы частично компенсировали тяжесть груза при транспортировке. Она знала, с каким трудом экипажи и конструкторы борются за каждый килограмм, как взвешивают дирижабли перед стартом, выявляя безбилетников или незарегистрированный багаж. Леманн договорился о лимите необходимых ему документов, и задачей Эммы было скомпоновать груз так, чтобы ещё остался запас на её личные вещи. Основных предметов одежды и быта она и так лишилась во время переезда с площади Вильгельма в общежитие, поэтому планировала ограничиться самым необходимым, решив, что докупит зимнюю одежду на месте. В публичной библиотеке Эмме нашла старенький том энциклопедии Брокгауза, из которого вычитала, что зимы в Огайо суровые, и температура может опускаться до минус двадцати по Цельсию. Всё равно с одёжкой не угадаешь, подумала она, а там местные подскажут. Мысли о грядущей поездке её ужасно захватили, и больше всего она думала не о самом переезде, а о первом своём полёте по воздуху – да сразу через океан. От страха в животе появлялся узел, хотя высоты Эмма никогда не боялась, но случай с Феликсом не прошёл зря, и она, бывало, по ночам просыпалась вся в поту от ужаса. Но отменить переезд или пересечь Атлантику пароходом ей даже в голову не приходило. Теперь, когда ей выпало мало того, что перебраться в Соединённые Штаты, ставшие воплощением всего нового, так ещё и, наконец-то, она чувствовала себя более чем заслуженным винтиком в общей машине – Эрнста Леманна назначили вице-президентом «Гудиер-Цеппелин», а выполнять обязанности его помощницы было ответственно и, чего уж там, весьма лестно.

Пока Эмма Остерман перепечатывала нужные документы, покуда множились в крохотном архиве блестящие ящики с уже готовыми копиями, наступил тысяча девятьсот двадцать четвёртый. В России, ставшей теперь Советским Союзом, умер главный большевик – Ленин, в Мюнхене закончился судебный процесс над Гитлером и Людендорфом после неудавшегося переворота, из-за которого Эмма с Эрнстом сильно повздорили в своё время, в быт проникло радио, сначала робко, а потом всё настойчивее, всё уверенней, летом Эмма оплакала кончину Кафки, чьими рассказами, бывало, зачитывалась по вечерам, а когда появились рейхсмарки в дополнение к прошлогодним рентным деньгам новый LZ 126, наконец, был готов. Казалось, Людвиг в этот раз превзошёл сам себя: то ли так благотворно на него повлияла женитьба, то ли огромное количество новых технологий сошлись в одной точке, тем не менее, все на верфи сходились во мнении, что «сто двадцать шестой» – особенный. Иногда Эмма заходила в ангар в поисках Леманна и замирала перед серебристым гигантом, не веря, что именно он понесёт её через Атлантику туда, в новую жизнь. Испытательные полёты проводил сам Эккенер по привычным внутренним маршрутам: вдоль озера в Мюнхен, потом в столицу. Пару раз машину поднял Эрнст и потом взахлёб рассказывал помощнице о своих впечатлениях при управлении этаким исполином. Через несколько недель Хуго счёл «цеппелин» достаточно проверенным и распорядился экипажу готовиться к транспортировке и передаче Штатам судна. Вылет назначили на одиннадцатое октября.

* * *

Всю ночь перед вылетом на озере бушевал ветер – первая ласточка смены сезонов, и Хуго решил перенести старт на следующий день. И точно, именно шквалистый ветер раздул непогоду, низкие тучи, и к вечеру воскресенья небо стало ясным, а звёзды чистыми хрустальными каплями засияли на тёмном бархате ночи. Эмма с Эрнстом ночевали прямо в кабинете: шеф уступил ей диван, а сам улёгся на стульях вдоль стены. В четыре утра поднялись, сполоснули лица и пошли по асфальтовой тропинке через уже оживлённую верфь к открытому ангару, где в свете огней тускло сиял оболочкой «сто двадцать шестой». Эмму захватило волнение скорого путешествия, и сердце её замолотило прямо в лиф, как будто хотело вырваться на свободу. Леманн прошёл внутрь, а её велел дожидаться на улице, пока корабль не выведут из ангара и не объявят погрузку.

Доктор Эккенер в этот рейс собрал самых ответственных и способных: Эрнста назначили вахтенным офицером, и он сменял командира на время отдыха, штурманом был Антон Виттеман, ещё четверо человек имели лицензию на управление дирижаблем. Всего в экипаже было двадцать семь человек, а пассажирами, кроме Эммы, летело ещё четверо американцев из ВМС США. Во время дежурного взвешивания на корабле обнаружили перевес и начали досмотр, в результате которого обнаружили двух «зайцев»: оператора кинохроники и репортёра службы новостей. Безбилетников выдворили за пределы аэродрома, оставив им удовольствие лицезреть подъём корабля с приличного расстояния. Наконец, под «сто двадцать шестым» зашумели дрезины, которые плавно выкатили «цеппелин» к месту старта. Спустя восемнадцать лет работы на графа Цеппелина, ровно в шесть утра Эмма Остерман впервые в жизни поднялась на борт летательного аппарата. В салоне двумя рядами стояли откидные сидения, похожие на те, что устанавливали в поездах. Всё её малочисленные баулы вместе с портретом родителей поместили в багажный отсек. С собой на борт она взяла лишь небольшой саквояж с самым необходимым. Через полчаса Эккенер дал команду на взлёт, глухо зашумели двигатели, и впервые Эмма махала из окна дирижабля тем, кто оставался там, на земле. Огромная толпа народу прощалась с кораблём, и помощница Леманна узнавала знакомые лица, тех, с кем проработала в компании Цеппелина многие года, видела неизвестных ей людей в рабочих комбинезонах и где-то там, вдалеке – толпу зевак. Едва заметно пол под Эммой дрогнул, и корабль оторвался от земли плавно, словно был в невесомости. Поднимаясь всё выше, из панорамных иллюминаторов Эмма видела, как появлялись крыши домов, выплывали откуда-то сбоку знакомые здания, словно вдруг плоская географическая карта становилась объёмной, обретала выпуклость, рельеф. Высота не замечалась, лишь объекты внизу становились меньше: вот размером с кирпич проплыла старая церковь святого Николая, а вот её прежний дом, в котором она счастливо жила с фрау Уллой, уплывала куда-то под Эмму линия набережной с мелкими белыми точками: то ли лебедями, то ли чайками, дальше замковый мост своим языком трогал озёрную воду, и вот, наконец, показались две знакомые луковицы башен Хофена. Эмма всё ловила себя на мысли, что у неё должно бы щемить в груди, или душить слёзы, но не было ничего, кроме невообразимой радости и захлёстывающего счастья. Даже когда мелким квадратом вдалеке показалось кладбище, на котором остались самые близкие ей люди, она не грустила, а помахала им рукой – прощайте, прощайте, мои любимые!