Хроники всего мира: Время расцвета

* * *

Покуда над новорожденной Германской республикой витали строчки «Варшавянки», принесённые холодным восточным ветром, кажется, от самого Петрограда, покуда правые и виноватые обсуждали в Париже условия мирного договора, по Европе катилась весна. Казалось, потепление фиксировали не только метеорологи, но и большинство измотанных борьбой (то с внешним противником, то с внутренним) людей. В Шторкове весь март было пасмурно, гнездились тучи, изредка шёл дождь, иногда из-за грязных облаков выглядывало солнце, и все ждали, когда же ветер разгонит эту навязчивую хмарь, покажет весну во всей красе. Дождались. Двадцать пятого с самого утра серость ушла в ночь, небо заголубело радостно, квадратики света переползали по дому Остерманов, словно стирали скорбь и отчаяние, оставляя после себя чистоту и надежду.

Вилда хлопотала на кухне, ждала к завтраку Уве, которому вскоре нужно было поспешить в гимназию. Заварила хозяину крепкого чаю, достала с полки баночку настоящего конфитюра – обменяла давеча на старые ботинки Лизе, выложила на блюдце галеты, покромсала небольшой кусок сыра из старых запасов. На обед ему завернула в газету несколько варёных яиц, ломоть хлеба и пару кусков сахара, коричневого как канифоль. Утром завтракали по-простому, в кухне. Проскрипели половицы, Уве встал в дверях, облокотившись на косяк. Смотрел, как та без суеты накрывает на стол, собирает еду. Любовался отнюдь не красотой – уж красавицей Вилда точно не была, – но все её движения умиротворяли Остермана, привносили в дом спокойствие и уверенность. Пустота после смерти жены никуда не ушла, ему по-прежнему не хватало Лизе, особенно остро не хватало и без того редкой с ней близости, но он умел владеть собой, умел переключать ум и занимать тело: то в саду поработает, то угля наносит.

– Остывает, садись, – бросила Вилда, заправляя уголок газеты на свёртке.

Обошла Уве в дверях, в прихожей на полку рядом с его шляпой положила собранный обед. Вернулась в кухню, где Остерман задумчиво смотрел за окно на истошно яркое утро.

– О чём думаешь?

Уве повернул к ней лицо, внимательно посмотрел в глаза и ответил:

– Думаю, нам следует пожениться.

Новость о свадьбе Эмма восприняла легко – она любила Вилду с детства, вовсе не считала её строгой и уж, конечно, получала от неё ласки гораздо больше, чем от матери. Фрау Вебер не была чужой Остерманам, словно дальняя родственница, прожившая много лет в комнате по соседству. Она тащила на себе домашнее хозяйство, воспитание детей, дарила заботу и внимание, смазывала царапины и помогала делать уроки. Если отец в пятьдесят восемь лет решил дать себе второй шанс на счастье, Эмма будет только рада. С новыми соседками по комнате она так и не сблизилась, поэтому новостью поделилась только с Эрнстом, которого встретила в воскресенье после кладбища.

– Ты куда?

– К тебе в общежитие ходил, не застал и пошёл сюда. Так и подумал, что ты ещё не вернулась.

Эмма махнула на ближайшую лавочку:

– Пойдём, посидим. Сто лет тебя не видела.

Она уютно забралась Леманну под локоток и стала рассказывать сразу две свадебные новости: про отца и Вилду – наверняка, это никакая не любовь, Эрни, но ей-богу, брак, построенный на уважении, продержится гораздо дольше и будет счастливее; и про Карла Арнштейна, который женится на свояченице Пауля Ярая – молоденькой Берте Йеле. Вот! Теперь твоя очередь.

Эрнст закинул ногу на ногу, деловито ею закачал, начал официально:

– Как вам известно, фройляйн Остерман, военно-морские силы Германии расторгли контракт с Цеппелин Групп на производство L 72. Печально, что наша страна катится в тартарары. Но! – игриво воскликнул он и воззрился на подругу.

– Но?

– Но! – торжественно подтвердил Леманн. – Юридически и фактически дирижабль остаётся в нашем ведении, а это значит, – он изобразил такую потешную мину, что Эмма прыснула.

– Ну? – поторопила она.

– Но! Ну! Не подгоняй меня, я же не лошадь, – Эрнст замахал руками, словно птица. – Я пилот, понимаешь. И я хочу летать. И я буду летать! Потому что на «семьдесят втором» мы полетим в Америку!

Эмма взвизгнула, обняла приятеля за шею, потом отлипла и переспросила:

– Полетите? Точно-преточно?

– Так точно, фройляйн Остерман. Совет директоров и управление имперского флота одобрили нашу идею. Мы с Максом начали переоборудовать корабль, чтобы была возможность производить ремонты прямо в воздухе, и клянусь тебе, я бы начал совершать тестовые полёты уже сегодня, но мы ждём разрешения из Берлина. Потому что сама видишь, какая политическая ситуация. Однако! – Леманн игриво поднял вверх указательный палец, призывая подругу к полному вниманию. Та в ответ взметнула вопросительно брови.

– По штатному расписанию мне полагается личный помощник. Фройляйн Эмма, я не могу вам предложить руку и сердце – лишь руку. Ну и плечо. И то, и другое сугубо дружеского порядка. Но примете ли вы их и согласитесь ли сменить увлекательную должность машинистки на невыносимую скуку работы со мной?

Не веря в услышанное, Эмма отстранилась от Леманна и застыла, боясь спугнуть новость. Словно неверно истолковав язык её тела, Эрнст извиняющимся тоном продолжил:

– Я понимаю, что после работы с самим графом Цеппелином тебе и вправду может быть скучно. Но я подумал, ты знаешь дело, и владеешь пятью языками, что может быть полезно при налаживании связей, так может быть, такая смена обстановки пойдёт тебе на пользу? Ты согласна?

Шествующие мимо гуляки наблюдали, как женщина бальзаковского возраста и той мрачной красоты, какой бывают только молодые вдовы и матери, похоронившие единственное дитя, страстно покрывает поцелуями лицо невысокого миловидного офицера и каждый из них сопровождает жарким «да!». Прохожие думали про свадьбы, любовь и весну, и в общем-то были недалеки от истины.

Спустя месяц, когда Эмма обустроилась на новом месте, когда кипучая деятельность Леманна принесла первые результаты, и L 72 оставалось лишь наполнить газом и вывести из ангара, из Рейхстага пришла телеграмма.

– Какого чёрта! – кипятился Эрнст, стремительно шагая по кабинету из угла в угол, – Они даже не указали причину отказа!

Макс фон Гемминген невозмутимо смотрел, как мечется приятель.

– Думаю, узнаем в своё время. Успокойся.

Леманн театрально выстрелил в открытое окно по невидимым врагам – раз, другой, третий, и, наконец, вернулся в кресло.

– Ладно. Чем займёмся?

Макс подкрутил ус:

– А что нам остаётся? Дирижабли мирного времени.

Фон Гемминген оказался прав. Через несколько недель, когда уже был подписан Версальский договор, газеты опубликовали статьи об успешном пересечении Атлантики британским дирижаблем R34, который преодолел расстояние от Великобритании до США за сто восемь часов. И снова Эрнст не находил себе места, пылко объясняя Эмме:

– Понимаешь, дружок, они уже знали о решении союзников выполнить аналогичный рейс! И не пустили нас, потому что теперь немцам велено сидеть тихо и не лезть на рожон. Ах, чёртова политика… Вместо того, чтобы вернуться к мирным международным перевозкам, нас снова сталкивают лбами.

Помощница успокаивающе гладила приятеля по плечу и ничего не отвечала – ну а что она могла сказать?

Тем временем, на верфях шла стремительная работа над двумя новыми машинами: LZ120 «Боденское озеро» и LZ 121 «Полярная звезда». «Сто двадцатый» был коротким, но шустрым – он должен был достигать скорости больше ста километров в час. «Звезда» же была на десять метров длиннее, вмещала больше пассажиров, и конструкторы обновили формы не только хвостового киля, но и мелочи вроде оконных проёмов. Эккенер решил, что тестовые полёты на «Боденском» будут выполняться под командованием Бернарда Лау, который работал у Цеппелина уже больше десяти лет и даже сопровождал графа в арктическую экспедицию на Шпицберген, а во время войны занимался приёмкой всех военных дирижаблей. По поводу пилота Хуго ответил:

– Есть кандидат.

Однако кандидат появился не сразу. Летом, когда клейкие акварельные листочки на деревьях сменились насыщенной зеленью и зашуршали, заволновались, когда даже вода на озере изменила свой цвет и из холодной стали обернулась теплеющей лазурью, беда пришла и в семью Эккенеров. Ах, как бывает жестока жизнь к двадцатилетним, юным, ломким! Аннелизе, старшая дочь Хуго и Йоханны, пошла с друзьями кататься на лодке, и чёрт его знает, что приключилось, но девушку не спасли. Эмма запомнила её ещё подростком в тот самый вечер, когда потом у них с Людвигом всё случилось. И остро щемило сердце от всех собственных потерь, и она не знала, как поддержать Эккенеров, как ослабить их горе, как научить жить с болью. Колсман, тоже схоронивший старшую дочь полгода назад, но до сих пор от своей потери не оправившийся, смог лишь сухо выразить соболезнования, сам изо всех сил стараясь не рассыпаться в труху. Уже после траурных дней Эмма заметила, что Хуго с головой ушёл в работу, то тут, то там слышался его голос, сейчас тусклый, но всё такой же уверенный в том, что говорит. Восемнадцатилетний Кнут Эккенер, как и многие мальчишки с детства крутившийся на верфи, вырос вдруг в такого красавца, что у Эммы сжималось сердце, и не отходил теперь от отца ни на шаг, вникая в нюансы дирижаблестроения, пилотирования и управления.

В конце августа «сто двадцатый» сошёл со стапелей и впервые поднялся в небо. «Боденское озеро» плыло над водами Боденского озера, глухо тарахтя двигателями, послушно подчиняясь командам рулевого. На протяжении двух дней капитан Лау с командой определяли максимальную скорость L 120, достигнув убедительных показателей: даже на одном двигателе корабль покрывал более семидесяти километров в час, а на всех четырёх – превышал сто тридцать! Приёмная комиссия сочла результаты впечатляющими и аттестовала «Боденское озеро» для перевозки пассажиров на рейсе Фридрихсхафен – Мюнхен – Берлин, который открылся уже в ближайшее воскресенье.

Ещё через пару недель Хуго Эккенер наконец представил коллегам того самого «кандидата». Им оказался Ганс Флемминг, капитан-лейтенант испытательного дирижабля в Нордхольце, во время военных действий летавший на нескольких «цеппелинах» и установивший мировой рекорд высоты в 7650 метров при минус тридцати за бортом! И Лау, и Леманн были весьма довольны – да, с таким профессионалом не страшно и в разведку. Флемминг привёз в город свою невесту Лизу, и Колсман выделил им крохотный коттеджик на краю деревни.

– Кажется, третья свадьба на носу, – шутливо заметил Эрнст, когда рассказывал Эмме о подвигах нового пилота.

Всю осень «Боденское озеро» курсировал между Фридрихсхафеном и Берлином, однажды совершив рейс из столицы в Стокгольм. Соседи заинтересовались возможностью создать совместный с немцами корабль, и руководство Цеппелин Групп командировало Леманна в Швецию, чтобы обсудить условия сделки. Эмма осталась в конторе, выполняя функции передаточного звена: аккумулировала у себя всю стекающую из разных отделов информацию и пересылала её начальнику. На работе она старалась соблюдать субординацию и крайне редко позволяла себе дружеские обращения к Эрнсту. За порогом они могли, как и раньше, поболтать о личном, поделиться новостями, не связанными со службой, хотя такое случалось редко – впрочем, Эмму это нисколько не печалило, потому что она была рада выбраться из шумного машбюро в отдельный кабинетик, пусть и крохотный, но свой, и заниматься тем, чему научил её сам Цеппелин. Теперь, когда молодой шеф уехал в зарубежную командировку, она могла наконец-то насладиться возвращением к прежней работе и тишиной.

Пока победители терзали раненое тело проигравшего, отрывали целые земли от прежде великой империи Гогенцоллернов, межсоюзный комитет опубликовал новые требования к Германии, часть которых касалась непосредственно компании Цеппелина. Совет директоров получил предписание передать в качестве репараций два дирижабля Франции – L 72 и «Полярную звезду», и один – итальянцам: на юг отправлялся LZ 120 «Боденское озеро». Более того, компания была обязана демонтировать большую часть собственных ангаров, тем самым сокращая флот DELAG до минимума. Было понятно, что немецко-шведскому партнёрству не быть, но Леманна из-за рубежа не отзывали, уповая на тот самый счастливый случай, когда всё как-нибудь утрясётся само. Эрнст активно разрабатывал план нового регулярного рейса между Стокгольмом и Средиземным морем через Фридрихсхафен. К новому 1920 году работы над «Полярной звездой» были в самом разгаре с прогнозом ввести в строй корабль летом. Настроения в верхах менялись, кажется, вместе с ветром, оттого на верфи решились на невиданный прежде протокол – не торопиться, каждый процесс проверять дважды, а то и трижды, затягивать срок передачи дирижаблей так долго и при этом деликатно, как умеют только немцы. Бюрократическая волокита на производстве была введена в такую степень совершенства, что иногда Эмме казалось, что, когда все эти пертурбации закончатся, Цеппелин Групп так и не вынырнет из этих «в связи с вышеупомянутым» и «на основании изложенного». Она активно ввязалась в это противостояние одновременно и с собственным правительством, и с далёкими «выгодополучателями», временами прибегая к столь вывороченным канцеляризмам, что сама теряла суть написанного.

* * *

Високосная весна принесла столько света и хороших новостей, что даже несмотря на невиданные прежде цены и нехватку, кажется, всего на свете, Эмма Остерман улыбалась столь часто, что иногда замечала, как болят с непривычки щёки. Перво-наперво, из Стокгольма вернулся Эрнст. И хотя Леманн был ужасно разочарован своей несостоявшейся миссией, работой впустую на протяжение полугода, но был рад присоединиться к команде и особенно рад был снова увидеть подругу. Май же вышел вовсе выдающимся. Из дома пришло даже не письмо, а настоящая телеграмма от отца: «Вернулся Фридрих, позвони в гимназию». Когда с отцом соединили, Эмма узнала, что Франц и Фриц, удравшие в январе семнадцатого на фронт, записались добровольцами в пехоту на восточном фронте. В одном из июльских боёв под Галичем русские прорвали оборону, Фридриха оглушило, пехотинцев оттеснили назад, и Франц не успел забрать брата: живого или мёртвого. Уже в плену Фрица подлечили, а теперь, когда Советская Россия и Германская республика договорились об обмене пленными, ему повезло вернуться домой.

– Худой, но Вилда его откормит, – то ли плакал, то ли смеялся в трубку Уве Остерман.

– А от мальчишек какие новости? – поинтересовалась Эмма о средних братьях.

– Арнд решил остаться в авиации, после расформирования ВВС работает пилотом-инструктором. Хеннинг уж с полгода не писал, но вроде был жив-здоров. Иво, ты не поверишь, нашёл хорошую девушку, кажется, из Лемзаля, планирует жениться и жить в Гамбурге. Ну а Яков как обычно, да и пишет тебе, наверное, – закончил отец.

– Боже, вокруг сплошные свадьбы! – заметила Эмма. – Теперь бы ещё Франц объявился.

Отец помолчал в трубку, потом откликнулся грустным голосом:

– Война закончилась, может, просто добирается так долго. Из Италии, например…

– Ах, пап, да его и в Палестину могли отправить! Ты же знаешь, какой он – вылитый Клаус, везде пролезет и насобирает синяков да шишек. Наверняка, удрать на фронт именно он Фрица подбил, младший-то тихий. Просто связаны между собой как нитка с иголкой, вот он брата и потащил с собой за приключениями. Но теперь вас уж трое дома, глядишь, и остальные подтянутся.

– Дай-то бог, доченька.

От этих слов у Эммы так остро защемило в носу и в горле возник комок, что она поняла, как же сильно ей не хватало отцовской любви, его скупой заботы. Да, всё перемололось и забылось, и если время не излечило рано, то крепко-накрепко сживило их края, оставило коллоидные рубцы, багровые, ноющие по ночам. Однако и со шрамами люди живут, вот и Эмма, кажется, начала оживать.

Летом Георг Хакер перевёлся руководителем Потсдамского порта дирижаблей и покинул Фридрихсхафен вместе с семьёй. Почти сразу после его отъезда опять принесли грозное распоряжение из Берлина незамедлительно передать новенькие корабли в качестве репараций. Леманн загрустил, совершил во вторую июльскую пятницу на «семьдесят втором» прощальный полёт и передал дирижабль капитану Хайнену, который уже на следующий день перегнал корабль французам в Мобёж. Нате, не обляпайтесь! Два ключевых борта: «Озеро» и «Звезду» Эккенер снова распорядился придержать – успеется, потянем резину ещё немного. Тянули до самого ноября, пока союзники не прислали аж целую ноту, в которой грозили вовсе конфисковать оба дирижабля. Рейх предупредил, что пободается с комиссией, но навряд ли успешно

– Чёрт с ними, – отмахнулся Хуго, – готовьте «девяностый» к отправке.

За летние рейсы конструкторское бюро решило, что «Боденское озеро» нужно модифицировать: удлинить, добавить двигатель и новые газовые камеры. К Рождеству LZ 90, по армейской табели о рангах числящийся полным тёзкой «Озера» как LZ 120, был переправлен в Рим. Над вторым «сто двадцатым» в ангарах велась доработка в течение следующих пяти месяцев. Но Леманн в этой драке уже не участвовал – он вновь предложил совету директоров вариант зарубежного партнёрства и вместе с Гансом Флеммингом отправился через океан, чтобы договориться о создании нового авиационного направления по маршруту Нью-Йорк – Чикаго. Теперь Эмме приходила корреспонденция всё чаще на английском, но благодаря практически свободному владению этим языком, она сразу переводила все деловые бумаги на родной. Телефонировал Эрнст редко, всё чаще по вечерам, когда в Америке только наступало утро. Давал распоряжения, запрашивал документацию, просил пересчитать полезную нагрузки при новых вводных. Эмме с ним работалось легко, как было в самом начале, когда она только-только перебралась на юг.

Уже перед самым отъездом Эрнста, Эмма вытащила друга на новый фильм «Сумурун», явивший такие откровенные сцены, что оба они чувствовали себя неловко. Всё вокруг дышало новизной, даже на верфи то тут, то там возникали разговоры то о новых сверхлёгких материалах, которыми занимался Дюрр, то все увлечённо разглядывали наброски футуристичного автомобиля Ярая, отчего казалось, что будущее уже наступило: и телефоны в каждом бюро, и машины, снующие туда-сюда и режущие уличную тишину истошными клаксонами, и пока редкие дамские стрижки «под мальчика», такие дерзкие и свежие, и невероятное количество новых картин в кинематографах – словно кто-то наверху перелистнул страницу цивилизации, отчего наступившие двадцатые заставляли дышать полной грудью, и видеть цвета и краски, и чувствовать давно забытые на войне запахи. Конечно, на верхушке германской пирамиды возни прибавилось, но тут, внизу, люди выдохнули и захотели хлеба и зрелищ. И пусть, говорили они, на эту нужно всё больше купюр, и пусть иногда приходится затягивать пояса, но мы так устали и замёрзли, поэтому сейчас, когда наши тела и души оттаяли, когда так быстро меняются фамилии в газетах, когда так много искушений – что ж, мы попробуем ухватить удачу за хвост! И непривычная немцам жизненная суета захватила каждого, и бурлил водоворот дел, и булькал новыми звуками в каждое ухо «торопись, торопись, торопись».

И снова пришла весна, и небо сменило цвет, и забряцали звонко, словно детские погремушки, на ветру прошлогодними крылатками клёны и ясени, а потом жирными мазками появились на сухих палочках лип и тополей почки, в жаркие дни звонко отстреливающие оболочки, липнущие к подошвам, и вот уже вытянулись каштановые и еловые свечки, приветствующие лето. Принимающая французская сторона сообщила, что подле Версаля в Сен-Сир-л’Эколе готов ангар для «Полярной звезды», поэтому Эккенер дал команду готовить корабль к передаче. Ходовые испытания назначили на середину недели, во время которых экипаж должен был провести скоростные и рулевые тесты, а также впервые применить балластный ковш, который позволял черпать воду из озера и тем самым компенсировать плавучесть корабля. Около четырёх часов при благоприятной погоде команда испытывала дирижабль на выносливость. «Сто двадцать первый» терпеливо поднимался, послушно разворачивался, упорно нёс балласт и демонстрировал великолепные виды пассажирам. А уже в воскресенье в Фридрихсхафен прибыли французские офицеры, которым было предписано сопроводить «Полярную звезду» в новый порт. Поздним утром в понедельник экипаж и наблюдатели поднялись на борт, в то время как многие тысячи немцев окружали территорию аэродрома, чтобы проводить корабль. Прощание с «цеппелином» напомнило Эмме те самые первые полёты, ажиотаж и разрывающее душу счастье от успеха всего коллектива. Она вместе со всеми махала рукой плывущей на север «Звезде» и кричала – прощай! прощай!

Уже через две недели к испытаниям приготовили и модернизированный «сто двадцатый», а в начале июля лично Хуго Эккенер возглавил команду, которая сопровождала «Боденское озеро» из Фридрихсхафена в итальянский Чампино через Цюрих, Берн, Лозанну, Рону, Авиньон, Сан-Ремо, сквозь Лигурийское море к острову Эльбе – и, наконец, на юг, к Риму. Хуго вернулся лишь через несколько недель вместе с экипажем, который оставался, чтобы обучить итальянцев пилотированию и управлению кораблём.

– Что ж, – сказал он устало, когда все ключевые сотрудники столпились в его кабинете, – долги розданы. Пора приниматься за работу.

Эрнст Леманн курсировал между Германией, Великобританией и Соединёнными Штатами уже год в надежде выстроить новый регулярный маршрут североатлантических перевозок на пассажирских «цеппелинах». В этих поездках он пропустил и военное положение, объявленное из-за внутренних беспорядков, и взрыв в Оппау, и похороны графини Изабеллы фон Цеппелин. Из очередной командировки он вернулся лишь к тридцать пятому дню рождения Эммы. В поздних июньских сумерках небольшая группа старых друзей развалилась на пледах под деревьями Гёте. Бутерброды были съедены, пиво выпито, одиноко лежала лишь парочка томатов на ветке, да возле Эммы стояла корзинка с клубникой, которую та успешно приканчивала. Именинница упёрлась локтем о тёплую землю, удобно пристроив щёку на ладонь. Мужчины вокруг неё обсуждали будущее компании, а значит – и её будущее.

– В рамках репараций мы передадим американцам новый борт, однако это станет лишь первой ласточкой, – Эрнст провёл по воздуху рукой, изображая полёт и посадку дирижабля.

Людвиг выпустил дым и стряхнул с сигары пепел:

– Полагаешь, это позволит спасти компанию?

– Выход на американский рынок? Конечно. Если в Акроне согласятся на совместное производство, мы сможем реализовать все идеи.

Хуго поднялся с пледа, отряхнул брюки от травы:

– Они сохранят имя?

Леманн кивнул:

– У нас будет треть акций. Наверняка, название Цеппелин Групп поставят вторым, но в наших условиях и это неплохо.

Эккенер упёрся плечом о ствол дерева, задумчиво посмотрел на низкую ещё Венеру в тёмно-синем небе:

– Да… Это будет революция, – затем сам себя исправил. – Нет, ренессанс.

Военный дирижабль R34 Британской Королевской военно-морской авиации в Минеоле, США, после первого трансатлантического похода со 2 по 6 июля 1919 года

© Chris Howes | Wild Places Photography | Alamy Stock Photo

LZ 120 «Боденское озеро» в ангаре

© dieselpunks.blogspot.com