Помоги проекту - поделись книгой:
– Боже, – выдохнула Эмма, – что случилось? Что с тобой?
Девочку мелко затрясло, она прижалась к соседке всем телом и беззвучно заплакала.
Уже поздно ночью, когда вернулась с работы мать, и ужас отпустил, Фанни рассказала, что «большие мальчишки» залезли на задний двор и распотрошили кладовую. Они хотели пошарить и в доме, но, видимо, их спугнул кто-то из соседей. Голодные набеги не были новостью, и раньше школота вламывалась в сараи и амбары, чистили осенью сады, но в деревне Цеппелина эксцессов ещё не было. Утром следующего дня Эмма зашла к администратору Нойнеру и попросила установить замок в заднюю дверь дома. Викки осталась с напуганной дочерью дома и передала через подругу записку для своего бригадира с просьбой перевести её в ночную смену – так они с Эммой смогут поочерёдно обеспечивать хоть какую-то защиту своего скромного жилища.
Война переместилась на море. Теперь компания Цеппелина принимала заказы всё больше на флотские дирижабли и почти не выпускала армейские. В январе Уве прислал очередные новости – и все худые. Во-первых, близнецы тайком удрали на фронт сразу после своего дня рождения. Вестей от них пока не было, отчего Лизе ужасно тревожилась и каждый день ходила в церковь – молилась, чтобы если уж не вернулись, то хотя бы дали о себе знать. Во-вторых, после долгой болезни скончалась кухарка Анна, поэтому теперь всеми делами по дому занимается Вилда: дети разъехались, а дать фрау Вебер выходное пособие в такое тяжелое время у Уве рука бы не поднялась. Крохотная семья теперь держалась благодаря саду: он и корм, и топливо. Отец подумывал сдать детские комнаты, но не решился – вдруг война окончится, мальчики вернутся, а поселить их будет некуда. На этом месте Эмма криво усмехнулась: вот было бы лихо, если бы война закончилась вот так, «вдруг».
Конвейер дирижаблестроения работал ладно, без сбоев, поэтому Цеппелин решил воспользоваться оказией и съездить в Берлин, на авиационную выставку трофейных аппаратов, захваченных в боях. Первую половину февраля погода наладилась, и даже назойливая серость расползлась куда-то по воде, но в день отъезда графа опять затянуло пепельным цветом небо, снежинки стали крутиться крупными хлопьями, всё больше почему-то вверх и вбок, но уже к обеду они стали мельче, острее и с каким-то болезненным наслаждением впивались в лица людей, перебегающим из здания в здание. Эмма видела, как кутаются в воротники рабочие на улице, и выходить наружу не хотела. Шеф хлопотал в кабинете, собирал ей перед отъездом задания: это разобрать, это перепечатать, это перебелить начисто. Наконец шорох бумаг и хлопанье тумб прекратилось, радостный Цеппелин выкатился колобочком из кабинета:
– Держите, Эмхен. Внутри каждой папки пометки, куда положить или кому передать. Не скучайте, я быстро, недели, думаю, хватит. Заеду только к своим в Штутгарт.
– Перебираетесь на озеро? – уточнила у шефа помощница.
– Надо, надо уже, март скоро. Работы тут невпроворот, но, думаю, без меня недельку справятся.
– Конечно, граф, не волнуйтесь.
– Привезти вам что-нибудь с оказией из Берлина?
Эмма стушевалась, Цеппелин заметил и подбодрил.
– Не стесняйтесь, Эмхен, говорите.
Она вперила взгляд в бумаги, смущаясь посмотреть на графа:
– Зайдите к Феликсу, пожалуйста, цветы от меня положите.
Вместо ответа, Цеппелин кивнул и накрыл дрожащие кисти помощницы своей ладонью. Через минуту он вернулся в кабинет, надел пальто, сунул под мышку белоснежную фуражку и вышел с портфелем в приёмную.
– Ладно, дружок, не давайте им без меня спуску. Тороплюсь на вокзал.
Надел головной убор и вышел, браво стуча сапогами по сумрачному коридору. Эмма грустно улыбнулась – вот он, её прежний Цеппелин, которого она любила и уважала. Склонилась над стопкой графских документов, распахнула первую папку, пробежала взглядом по знакомым летящим строчкам…
Зима всё искала повод остаться, юлила со дня на день то снегом, то ветром, потом обманчиво показывала утром кусочек истошного голубого неба и снова его прятала – моё, не отдам. Спустя неделю, когда граф уже должен был вернуться, принесли телеграмму: «
– Здравствуйте, Эмма, чем могу помочь? – откликнулась Изабелла своим совершенно молодым голосом.
– Добрый день, графиня. Я хотела справиться о состоянии шефа, в больницу звонить как-то неудобно.
– О, благодарю вас, милая. Заживление проходит хорошо, правда, доктор обеспокоен небольшими хрипами в лёгких. Вероятно, небольшой застой из-за постельного режима.
– Надеюсь, всё обойдётся. Передавайте от нас графу пожелания скорейшего восстановления.
– Спасибо, Эмма. Мы как раз завтра планируем с Хеллой навестить его, передам ему ваши слова.
Попрощавшись, помощница положила трубку на металлические крюки телефона и пошла к Колсману и Эккенеру, чтобы рассказать о состоянии графа.
Восьмого с утра после двух солнечных дней пошёл дождь, на озере начался шторм. Зима не сдавалась. Первым в приёмную зашёл Пауль Ярай, поздоровался и стал искать в стеллаже свою папку с перепечатками:
– Слышали новости?
Эмма подняла голову:
– Нет.
– В России революция, свергают царя Николая.
– Кошмар какой!
Она совершенно искренне прикрыла открывшийся от ужаса рот.
– Как же без царя?
– Рабочее государство будут строить, наверное, создадут какое-нибудь правительство из крестьян и солдат. Уму непостижимо, правда?
Вместо ответа Эмма лишь шокированно покачала головой. Ярай наконец выудил из стопки свои документы, кивнул на прощанье и вышел. За окном свистел ветер, молотил в стекло крупными каплями, то ли просился внутрь, то ли плакался. Через какое-то время, когда Эмме наконец удалось сосредоточиться, и она села за расшифровку протоколов встреч, до которых всё руки не доходили, в приёмную зашёл Эккенер.
– Доброе утро, слышали новость?
– Здравствуйте, Хуго. Да, ужасно. Такая большая страна – и без царя.
– Вы о чём? – Эккенер удивлённо приподнял бровь.
– О революции в России. А вы?
– Господи, ещё и это. Нет, я о корабле вообще-то. У нас «Гна» села на мель около Лангенаргена. Движок отказал. Сейчас вызвали туда буксир, попробуют стащить, но видите, что за окном твориться… Да и уровень воды ещё низкий, снега в горах не растаяли. Не знаю, удастся снять или нет.
Эмма опять беззвучно покачала головой, что означало, вот те на, куда ж ещё и это.
– Да, денёк, – Эккенер передал помощнице свёрнутый чертёж, с которым пришёл. – Это для графа, когда вернётся.
– Передам, спасибо, – рулон она аккуратно поставила за стол.
К полудню погода испортилась окончательно, небо задрапировало грязным, ветер выдавливал запертые ставни на верфи, чайки, пытавшиеся пробиться к озеру, висели на одном месте в воздухе, орали беззвучно, борясь с сопротивлением, и ветер относил их ржавые крики куда-то вдаль, к горам. Словно маленькие самолёты, птицы кренили ломаные как палки крылья вверх и вниз, пытаясь лавировать, потом сдавались и спускались вниз, к крышам. Есть Эмме не хотелось, поэтому она не пошла в столовую – попозже чаю попью, решила она. В коридоре началась привычная суета, когда голодные люди начали выбираться из служебных кабинетов поближе к кухне. Даже здесь, на верфи, кормили весьма скудно, но разделения на руководство и работяг не было – все питались одинаково. Если удавалось раздобыть что-то давно забытое, почти деликатесное, тогда службы бегали друг к другу в кабинеты, предупреждали: мясо, слышали, сегодня мясо дают! Вот и сейчас в коридоре бегали, видимо, снабженцам удалось достать вкуснятины, но дверь в приёмную Эмма прикрыла, чтобы не тянуло сквозняком, оттого особо не прислушивалась.
Примерно через час после перерыва к ней заглянул Колсман. Альфред был привычно сух и немногословен.
– Фройляйн Эмма, вы уже в курсе?
– Да, господин Колсман, и про «Гну», и про Россию слышала. Не приведи господь сегодня потерь на фронте.
Он подошёл к столу, прямой, строгий, и ровным голосом сказал:
– Граф скончался.
«Нет», пролетела в голове у Эммы первая мысль.
– Нет, – сказала она вслух и подняла голову на генерального директора. – Нет.
– Мне телефонировали из больницы. Граф умер сегодня утром от пневмонии.
Она качала головой, словно кукла-болванчик, отрицала услышанное, не хотела, чтобы это проникало в её голову, в её душу.
– Нет. Не может быть.
Она всё крутила и крутила головой справа налево, как заведённая.
– Мне жаль, Эмма. Хоронить будут в Штутгарте, о дате сообщат завтра.
Колсман развернулся и, словно соляной столб – сгибая одни лишь колени, вышел прочь.
Отрицание билось в Эмме, словно птица. Нет, нет, нет, нет – твердила она беззвучно про себя. Здоровый глаз смотрел куда-то в стол, но всё вокруг расплывалось, растекалось: то ли от подступивших слёз, то ли потому что привычные границы мира расползались под натиском горя. Нет, он не может умереть. Он же такой сильный. Эмма представила вдруг графа, лежащего в гробу, эти его внезапно поникшие белоснежные усы и круглую, уже без живого блеска, голову, и её заколотило, затрясло, она сползла по стулу вниз, съехала прямо под стол и стала качаться, иногда стукаясь виском о низкий траверс стола.
На шум прибежал Дюрр, подобрался к ней, обнял и качал долго, полчаса или больше, махая на всех входящих рукой – прочь, прочь отсюда, любопытные вороны, прочь! Когда первый шок прошёл, Эмма глухо прошептала Людвигу в сюртук:
– Кажется, я осталась без работы.
* * *
На похороны съехалась, видимо, половина империи. Вторая половина жадно читала жизнеописательные оды пионеру авиации в газетах, словно ничего о нем раньше не слыхивала. Популярность Цеппелина стала огромной, вот бы он порадовался. Но покойник лежал спокойно, равнодушный к собственному успеху и прошлым победам. Эмму оттеснили далеко назад, от семьи и руководителей компании. Уже было известно, что пост шефа в совете правления займет племянник графа, Макс фон Гемминген. Он шел среди первых скорбящих, рядом с вдовой и дочерью. Дальше тянулись шинели и черные платья, бесконечные шлемы с пиками и траурные вуали. Она давно потеряла из виду и Людвига, и Эрнста, двигалась в толпе незнакомых офицеров, словно щепка, несомая весенним разливом. Повернули, притормозили, опять пошли. Она уже не плакала, вернее сказать, не плакала вовсе – лишь в тот черный день, когда горе подкосило ей ноги, и она пришла в себя у Людвига в руках. Все следующие дни Эмма исправно приходила в свою конторку и продолжала делать то, о чём просил граф. Даже однажды привычно заполнила таблицу, а потом спохватилась, что ему уже не надо. Мир разрушился – хотя куда уж больше, – словно кто-то ткнул в когда-то крепкий, застывший от воды и соли песчаный замок, и тот рассыпался в момент, обрушился никчёмной грязно-жёлтой горой, и не осталось никаких напоминаний ни о башенках, ни об арках, ни о залитых солнцем окнах. Эмма шла в молчаливой толпе и разговаривала с Господом, желая найти опору:
– Боже, зачем ты привёл меня сюда? Посмеялся над моим стремлением к небу и не дал побывать там, подняться наверх. Для чего, Господи, Ты решил сломать мне крылья, лишить меня того, что было дорого? Что я должна увидеть, чему научиться? Я не понимаю. Не чувствую ничего, кроме боли, и не вижу ничего, кроме тьмы. Я уехала из дома к важному для меня человеку. И вот он умер – да, да, я знаю, что Ты приберёшь нас всех! но почему именно сейчас?! – он умер, и я провожаю его в последний раз к Тебе. За что мне теперь держаться, Господи? Ты забрал у меня любимого, проявил ложь, в которой я прожила всю жизнь, и тем лишил меня семьи. Теперь Ты решил, что пора взять у меня последнюю опору, моего наставника, который берёг меня от бед, вытягивал к свету. Как жить мне теперь, Господи, на что опереться, к чему идти? Ты мудр и милостив, так дай же мне понять – к чему всё это?
Господь молчал, а вскоре толпа замерла, затихла и Эмма поняла: началось. Где-то там, за сотни метров от неё прощались с великим немцем, который не уставал бороться за то, во что верил, терял, искал и находил. Цеппелинову яму окружили первые люди империи, лишь его женщины скорбно ютились на венских стульях возле могилы. По одному отдать последнюю дань подходили короли и министры, генералы и промышленники, соболезновали двум чёрным, согнутым горем фигуркам, приближались к обрыву и наклоняли скорбно головы, прощались, прощали и просили прощения, потом ссыпали вниз с лопаты ком тяжёлой земли и медленно отступали, освобождая место другим. Когда очередь дошла до Остерман, могилу уже засыпали и даже успели укрыть цветами, поэтому она положила шефу букет фиолетово-белых гиацинтов, сводивший её всю дорогу с ума своим дурманящим запахом, посмотрела на одиноких брошенных фрау Цеппелин и двинулась вправо, к выходу. Спустя недолгое время издалека по широким кладбищенским проходам прокатился гром троекратного залпа – это полторы сотни солдат отдавали последнюю честь своему генерал-лейтенанту.
После возвращения в Фридрихсхафен её пригласили к генеральному директору. Вместе с Колсманом в кабинете были Эккенер и фон Гемминген. «Понятно», мелькнуло в голове у Эммы.
– Присаживайтесь, фройляйн Остерман, – Альфред любезно показал на стул, Хуго ободряюще улыбнулся старой соратнице.
Эмма села и, стараясь выглядеть спокойной, вопросительно посмотрела на руководство.
– Как вы понимаете, сейчас нет возможности оставить вас в должности личного помощника графа. Господин фон Гемминген займёт его место, но будет присутствовать в конторе лишь время от времени и предполагает, что ему хватит сил разобраться с собственной корреспонденцией самостоятельно.
Она глянула на племянника, тот коротким кивком подтвердил озвученные намерения. Эмма кашлянула, чтобы от ужаса не подвёл внезапно осипший голос:
– Я уволена?
Хуго всплеснул руками:
– Боже, нет, как ты могла такое подумать! Всё-таки мы ценим, как долго ты работала с графом, насколько большие объёмы информации через тебя проходили, и было бы глупо увольнять работника с таким огромным опытом.
– Но дело в том, – присоединился к коллеге Колсман, – что все штатные единицы помощников уже заняты. Поэтому мы вынуждены предложить вам перевод в машинописное бюро компании.
«Я им не нужна», билось в голове у Эммы, «не нужна, просто ищут место, куда меня приткнуть». Но уходить ей было некуда, а возврата в Шторков она не мыслила вообще. Поэтому всё таким же спокойным голосом она лишь уточнила:
– Кем? – должность старшей машинистки всё-таки была престижнее, она позволяла сохранить хоть какой-то статус, соответствующий её опыту. Но Колсман разрушил иллюзии:
– Машинисткой. Прочие места у нас уже заняты. Мы понимаем, что ваше зрение, вероятно, не позволит вам качественно выполнять работу, всё-таки нагрузка на глаза очень высокая, но верим, что вы справитесь.
«Списали, просто списали в утиль, задвинули подальше, чтобы не мелькала перед глазами».
– Выходить завтра? – Эмме сдавило горло.
– Если у тебя нет незавершённых дел, – дружески подбодрил Эккенер, – то можно уже сегодня. Ты знаешь, к кому обратиться в машбюро, все тебе знакомы.
Эмма кивнула и поднялась:
– Могу идти?
Колсман кивнул:
– Да, спасибо.
Когда она закрывала за собой дверь, увидела, как все трое переглянулись – завершили неприятный разговор без женских слёз.
Горе, недоедание и потеря равновесия превратили Эмму в замкнутую, почерневшую женщину. Высокий рост усугублял худобу, отчего она казалась ещё более высохшей, чем была. Тридцатилетие её пришло духотой, грозами, липкими одеждами и крепким запахом пота в тесном и шумном машбюро. Виктория утром приобняла её, поздравила с днём рождения и приколола к блузке подарок – небольшую серебряную брошь-камею. Рефлекторно Эмма погладила украшение пальцами, прочувствовала подушечкой камень миниатюры, искусные металлические цветы, оплетающие барельеф, и холодные камешки горного хрусталя.
– Спасибо. Дорогая, наверное? Не нужно было, Викки.
– Ничего, я шила одёжку для Бекеров, фрау Марта ею расплатилась. Нравится?
В ответ именинница обняла соседку – лишь с Хуберами и Эрнстом она осталась прежней. Три года войны, беды, которые следовали одна за другой: личные, служебные, семейные, испытания физические и духовные так истощили Эмму Остерман, что больше всего ей хотелось вернуться в ту нору за главным корпусом больницы в Бритце, окопаться там и никогда-никогда не вылезать на белый свет. Однако, непонятно зачем, она каждое утро спускала ноги на домотканый коврик возле кровати, откидывала назад две косы, заплетённые на ночь, сидела так минут пять, собираясь с силами, а потом вставала и шла жить дальше. Уже несколько лет Эмма не чувствовала себя выспавшейся: сны приходили тревожные, дурные – то про грязь, то про убоину, отчего она просыпалась избитой, больной и с дурными предчувствиями. Но даже такие сны приходили лишь тогда, когда измученная темнотой и мыслями она наконец закрывала голову руками, словно при бомбёжке, никогда ею невиданной и неслыханной, и так проваливалась в тяжёлую дремоту, иногда разбавляемую кошмарами. Время каждого дня казалось бесконечным, тянулось то смолой, то резиной, но удивительно – месяцы щёлкали звонко, как падают сухие фасолины в миску, и Эмма не успевала замечать, как годы сменяют друг друга, лишь праздники да важные даты тыкали её носом в новую зарубку: а вот и бабушке год, а вот и Пасха, а вот и десять лет работы у Цеппелина, а вот и возраст перевалил на четвёртый десяток…
Жизнь вокруг Эммы текла своим чередом. Со стапелей сходили дирижабли, документы в бюро приносили и уносили, Эрнст со своим экипажем поставил рекорд на выносливость, совершив беспосадочный полёт на протяжение ста одного часа, за полгода сменилось два канцлера, и наконец наступила зима. Леманна перевели в Фридрихсхафен офицером связи между военно-морскими имперскими силами и компанией Цеппелина. Он забегал на площадь короля Вильгельма пару раз в неделю, делился консервами и сухарями из своего пайка, помогал по хозяйству и даже иногда делал с так и не выросшей Фанни уроки. Эрнст познакомился с Оскаром, ухажёром Виктории, и за неделю до Рождества они вместе выбрались в лес, где срубили пышную ель и заготовили целый возок дров. Пусть и приходящие, но сразу двое мужчин в доме как-то разбавили вечную серость, отчего иногда верилось, что всё наладится и обойдётся.
* * *
Не обошлось. Лизе Остерман, словно экономная хозяйка, умерла на свой день рождения, утром в Рождество, чтобы семье не пришлось тратиться дважды – ни сейчас, ни в последующие годы. Вечером она, как обычно, прилегла отдохнуть и предупредила, что на службу не пойдёт. Уве и Вилда тоже остались дома и просидели всю ночь в столовой при свечах, тихо беседуя, а всё чаще просто сидели в тишине. Когда утром муж скрипнул дверью в спальню, Лизе уже давно была не здесь, а тело её успокоилось и остыло. Уве сразу всё понял: по разгладившимся морщинкам, по необыкновенной бледности кожи, по более чем обычно супружеской отрешённости. Он вернулся в столовую, привалился тяжело к дверному косяку и тихо уронил:
– Лизе умерла…
Все последующие дни, пока готовили похороны, пока ждали в увольнительные детей, он всё размышлял над нелепицей – успело ли исполниться его жене пятьдесят пять или она скончалась раньше? Почему Уве так было важно узнать это, он не понимал, просто тайна эта не отпускала его, как не отпускала любовь к Лизе, пусть отдалившейся от него, но всё равно такой родной.
Поделиться книгой: