Помоги проекту - поделись книгой:
* * *
Эмма еще в прошлом году сообщила брату новый адрес и письма от семьи теперь поступали на площадь короля Вильгельма. Иногда ей писал Уве, чуть реже – Вилда. От Лизе и младших братьев писем никогда не приходило. Впрочем, Эмма отвечала лишь Якову и очень редко – няне. Брату она так ничего и не рассказала, и вообще никому. И пусть случившееся уже не варилось в её мыслях постоянно, а наконец-то отступило, стало затухать, но обрушить знание правды ещё и на других членов семьи она не могла. От Эрнста тоже приходили сообщения, но теперь заметно реже – уже третий месяц его экипаж принимал участие в бомбардировках Лондона. К лету девятьсот пятнадцатого страх от постоянно окружавшего всех слова «война» немного притупился, воистину, человек ко всему привыкает, даже к самому плохому. Зимой ввели карточки: первым стали нормировать хлеб, на неделю на человека выходило около полутора килограммов и ещё полкило муки. Затем в карточную систему попали сахар, мыло, яйца… Из-за того, что почти всех фермеров призвали в армию, уже весной стали выдавать талоны на мясо, введя два строгих постных дня в неделю. Можно сказать, что жизнь шла ровно, насколько ровной она может быть во время военных действий, у них была работа – каркасы дирижаблей теперь клепали сразу в нескольких залах по всей стране. За полгода компании Цеппелина удалось сдать флоту и армии целых семь новеньких кораблей. Правда, и потеряли ровно столько же… Когда Эмма читала письма Леманна, у неё замирало сердце и подступала тошнота к горлу от осознания, что внизу, под дирижаблем, такие же люди как она. Виктория её успокаивала дежурными словами про то, что их корабли, по большей части, используются для разведки, а если и приходится бомбить, то наверняка командиры выбирают боевые цели противников и огонь ведут только по военным. У солдат, говорила фрау Хубер, тяжёлая работа – умирать. Эмма не спорила, хоть и считала, что вообще-то солдатская работа – защищать, но мир даже в одном маленьком доме для неё был важнее правды.
В понедельник с самого утра в кабинете графа набилась толпа. Из Нордхольца, в котором располагалась дивизия дирижаблей военно-морского флота, прибыл Штрассер с двумя какими-то неприлично юными парнишками в авиационных куртках. Один из них зажимал в руках ореховую трость, а второй очаровательно улыбался Эмме. Петер Штрассер появился на верфи незадолго до злополучной аварии Феликса. Перед этим в крушении флотского L1 погиб его предшественник, Фридрих Метцинг. Морского капитана Штрассера назначили руководить дивизионом воздушных кораблей, и он рьяно взялся за дело. Главной причиной гибели дирижаблей были явные технические огрехи. Петер решил выжать из конструкторского бюро все соки, и уже полтора года они с Дюрром дорабатывали слабые места. Следствием постоянных крушений стала практически полная гибель кадрового состава, поэтому Штрассер объединил усилия с Эккенером и начал обучать новые экипажи на ещё тогда гражданских бортах. После начала войны он первым предсказал, что сломить дух противника, неподготовленного к нападениям с воздуха, могут даже малые бомбардировки: хватит пары фугасных бомб. Он был убеждён в том, что паника среди мирного населения позволит оттянуть часть боевых сил противника с фронтов в тыл для защиты городов. Вместо того, чтобы сосредоточить средства противовоздушной обороны в гуще событий, англичане растащат защиту по всему югу страны. Путь над морем же для дирижаблей был относительно безопасным, оставалось лишь дождаться от императора, связанного родством с британской короной, разрешения на авиабомбардировки Лондона.
Молоденькие авиаторы представились: тот, что с тростью, представился Эмилем Хоффом, прибывшим в дивизию после службы на флоте и служившим теперь лифтёром, отвечающим за высоту и тангаж дирижабля. Второй – Гансом фон Шиллером. Этот оказался бывшим мичманом, удравшим из флота в авиацию. О проступке он рассказывал легко, смеясь. Оказалось, что ещё весной он сдал Эккенеру экзамен и вот Штрассер пригласил его, чтобы представить графу в качестве выдающегося пилота. Ещё за маленьким брифингом из морёного дуба сидели Дюрр, Арнштейн и Эккенер. Обоих авиаторов Хуго по-доброму приветствовал, каждого дружески похлопал по плечу. Карл Арнштейн, новый главный конструктор, напоминал Эмме грустного тюленя: невысокий, с круглой блестящей головой и печальными карими глазами, он, кажется, впитал в себя всю мудрость и боль еврейского народа. Впрочем, у Арнштейна была совершенно подкупающая манера – он улыбался так искренне, что даже равнодушная ко всему Эмма теплела сердцем.
Помощница принесла всем горячих напитков, прикрыла за собой дверь и села в уголочке возле окна стенографировать совещание.
– Итак, – начал Цеппелин, – кайзер снял ограничения на бомбардировку. Запрещены налёты на Букингем и исторические здания.
Штрассер хмыкнул:
– Мы не можем попасть с движущегося корабля точно в цель, тут уж как бог пошлёт. Хофф не даст соврать, никакой штурвал не позволит стабилизировать корабль жёстко, без колебаний.
– Погоди, дружище, – перебил его Хуго, – Эмиль показывает себя лучшим лифтёром, которого я знаю. Он может координировать свои действия с рулевым так, словно идёт не по приборам, а чувствует угол наклона кожей.
Эмма заметила, как у Хоффа запунцовели уши. Граф продолжил:
– Нам нужны изменения в трансмиссии, я поговорю с фон Зоденом насчёт отдельного производства.
Секретарь тут же черкнула на полях заметку, чтобы напомнить об этом шефу. Она привычно не прислушивалась к сути, лишь улавливала привычные слова и торопливо переводила их в крючки, палочки и завитки, выстраивала их грифелем в ровные строчки, словно какая неведомая птичка пробежала своими цепкими лапками по желтоватому полю блокнота. Иногда Эмма словно проваливалась в собственные мысли, не отрывая карандаш от бумаги, словно тело и душа разъединялись и каждый занимался своим делом: первое трудилось, а вторая скорбела о том, чему больше никогда не бывать. Дюрр сидел через приставной стол прямо напротив Эммы, бросая на неё украдкой взгляды. Скоро два года, как она с ним ни разу не заговорила на личные темы: только приветствия и только рабочие вопросы. Он вспоминал их ночи, тонкий её аромат, идущий от кожи и волос, и не верил самому себе, что у него была возможность любить по-настоящему. Колесо опять совершило оборот, и вот перед ним всё та же холодная, равнодушная Эмма, какой она была сразу по приезду. К Феликсу и Эрнсту он почему-то совсем не ревновал, боль ему доставляла сама эта женщина одним своим присутствием, невозможностью вновь услышать её смех, или обыденные разговоры, как это часто бывало за ужином в столовой фрау Уллы, или долгий стон, от которого у Людвига поднимались дыбом волоски на загривке. Он не мог оторвать взгляда от протеза Эмма, хотя понимал, что не следует так пристально его рассматривать, видел сразу под янтарными завиткам волос розовый шрамик от косметической операции и тут же вспоминал огромные бинты через всё её лицо, серое, стянутое болью, жестокое и твёрдое. В этой женщине для Людвига Дюрра сплелась самая́ судьба…
– Ещё одно, – Штрассер брякнул чашкой о блюдце, и Эмма вернулась из забытья в реальный мир, – уж коли мы не можем предотвратить попадание дирижаблей в руки противника, надо сбить их с толку. Предлагаю изменить нумерацию армейских дирижаблей.
Цеппелин вопросительно глянул на капитана.
– Думаю, тридцать единиц плюсом будет выглядеть достоверно. Какой следующий корабль пойдёт в работу?
– Сорок четвёртый, – плотным тягучим голосом откликнулся Арнштейн.
– Соответственно, бортовой номер должен быть LZ 74. Пусть противник поволнуется.
Граф улыбнулся в усы:
– Отличная идея, Петер. Их паника нам только на руку. Ну, предлагаю на сегодня закончить, – шеф поднялся с кресла. Коллеги сразу задвигали шумно стулья, зашуршали исписанными листами. Эмма проводила всех из кабинета графа, собрала на серебристый поднос пустые чашки и, зажав под мышкой большой блокнот с протоколом, зашагала к столовой.
* * *
Весь декабрь валил снег. Солнечных дней набралось бы едва ли на неделю, поэтому сугробы громоздились вокруг домов крепкой пивной пеной. И сочельник, и рождество были пасмурными, мутными огоньками пробивались через снег окна домов напротив. В гостиной стояла ёлка, которую принёс ухажёр Виктории. Оскар работал с ней в одном цехе, таскал тяжёлые рулоны тканей, коробки с бобинами прочных нитей. Он был сильно моложе фрау Хубер, но настойчивым и обходительным. Викки держала оборону, но Оскар не сдавался: провожал по вечерам до дому, помогал по хозяйству. Жил он прямо напротив верфи – в новом общежитии рядом с парком Ридле в комнате с пятью другими рабочими. Эмма не осудила бы подругу, если та позволила себе лишнего, но Виктория замечала, как Фанни дичиться молодого человека и не хотела подвергать дочь новым переменам. Пусть будет как будет.
Вот и сегодня Эмма с Фанни сидели дома, а Оскар увёл соседку на прогулку. Рождественский стол уже разобрали, посуду помыли и перебрались в гостиную. В углу трещала дровами чугунная буржуйка, Фанни с Тете оккупировали кресло в эркере и смотрели во все глаза и пуговки на улицу, сквозь ранний зимний сумрак – ждали маму. Эмма забралась с ногами на диванчик с «Хроникой» и двумя новыми письмами: от Остерманов и Эрнста.
Уве писал, в основном, про мальчиков – Арнд летал вторым пилотом на маленьком самолёте-разведчике, Хеннинг хоть и был в гуще событий, в артиллерийской бригаде, но, слава богу, цел и невредим. В сентябре призвали на армейскую службу Иво. Он попал в железнодорожные войска, но пока был в тылу на обучении. Теперь дома оставались лишь близнецы Франц и Фриц, которым через неделю стукнет уже шестнадцать. Кухарка Анна стала часто недомогать, и Вилда переключилась с детей на хозяйство. Как и всегда, в конце письма Уве писал, что мама переживает и просит, чтобы дочь себя берегла.
Крайнее – Эмма подхватила от суеверных коллег дурную привычку пореже употреблять слово «последний», потому что «последний только в крышку гвоздь» – письмо от Леманна пришло в сентябре. Эрнста с экипажем ещё летом на новом дирижабле Z XII перевели под командование фельдмаршала фон Гинденбурга на восточный фронт, и вот уже несколько месяцев они громили вдоль русских границ железнодорожные узлы и защитные укрепления. Отсутствие сообщений три месяца подряд беспокоило Эмму, её письмо из части вернулось с пометкой «адресат выбыл». В газетах о корабле Леманна заметок она не встречала, поэтому оставалось только ждать. И вот, наконец, долгожданная весточка. В начале октября Эрнст получил только сошедший со стапелей LZ 86 и был переведён вместе с командой на запад, в Дармштадт.
Эмма читала письмо от друга, не подозревая, как часто Леманн находился на грани, сталкиваясь не с одними лишь зажигательными ракетами французской обороны, но и новыми фосфорными снарядами, способными прожигать не только плоть и защитные противогазы, но даже плавить алюминиевый каркас корабля. Самые страшные вещи Эрнст оставлял при себе…
Никогда ещё компания Цеппелина не работала с таким размахом – за прошедшие полгода со стапелей сошли два десятка дирижаблей. По поручению графа Эмма завела огромную таблицу с перечнем введённых в строй кораблей и потом ставила пометки, если борт выходил из боевых действий. Данные повесили в кабинете шефа рядом с картой империи, на которой тот булавками отмечал расположение собственных подразделений: заводов, верфей, цехов и аэродромов. Третьего января Эмма сняла таблицу со стены, уложила её на приставной стол для совещаний и аккуратно написала красной тушью в центре –
– Будем есть Тете, – грустно пошутила Эмма.
В страстную субботу в Фридрихсхафен вернулся Леманн. Он позвонил в дверь дома двенадцать на площади короля Вильгельма около четырёх. Женщины хлопотали на кухне, готовя пасхальный стол, и Виктория попросила дочку посмотреть, кто там. Перед Эрнстом стояла кроха лет шести с плюшевым синим слоном в кармане фартучка. Вместо приветствия она коротко пискнула.
– Здравствуйте, милая фройляйн. Я друг тёти Эммы, меня зовут дядя Эрнст, – он серьёзно протянул малышке руку для рукопожатия. – Позовёшь её?
Девочка протянула ладошку, одновременно приседая, путаясь в манерах, попеременно то белея, то краснея. Леманн аккуратно сжал крохотные пальчики и выпустил мягкую лапку. Кроха со всех ног бросилась в кухню, но Эрнст деликатно остался стоять на пороге.
Раздались знакомые шаги, в проём выглянула Эмма, засыпанная то ли мукой, то ли крахмалом, поднимая тыльной стороной руки выбившиеся пряди с вопросом в живом глазу – кто же её спрашивает? Увидев знакомую улыбку в тридцать два зуба, она бросилась другу на шею.
– Эрни! Как хорошо, что ты приехал! Будешь встречать Пасху с нами, понял? – Эмма безапелляционно ткнула приятеля в грудь.
– Буду, буду, – захохотал тот и протянул крупный свёрток коричневой бумаги с чем-то приятно мягким внутри, пружинистым.
Она затянула Леманна внутрь и крикнула:
– Викки, Эрни приехал! – обернулась, снова прижалась к нему и засыпала вопросами. – Боже, что это? Какими судьбами?!
– Прибыл принимать девяносто восьмой борт. Проведу несколько пробных полётов и перегоню его в Ганновер. А это мясо, говядина, – Эрнст кивнул на свёрток. – Купил по случаю, а хранить, как ты понимаешь, негде, поэтому решил заявиться к вам, чтобы эту корову мы приговорили к пасхальному столу.
– Будешь жить у нас, ты понял? Мы тебя поселим в гостиной!
Леманн лишь смеялся и кивал. Он зацепил на вешалке куртку и перекинул через руку китель. Они зашли в кухню, где за юбкой матери пряталась Фанни.
– Здравствуйте, господин Леманн, – улыбнулась приветливо Викки.
– Молю, оставим это для работы. Просто Эрнст, для юной фройляйн – дядя Эрнст. Давайте, показывайте, чем помочь?
Женщины как-то сразу расслабились, засветились. Эмма сняла с себя фартук, надела его на друга и выхватила у него форму. Затем сунула приятелю здоровенный кусок говядины, велела отбить и замариновать, попутно щебеча из гостиной, где вешала китель, что теперь целое дело найти приличное мясо. На бдения они пошли вместе: с одной стороны от Леманна шагала Эмма, с другой он держал за руку нарядную Фанни, которую справа сопровождала Виктория.
Всю неделю после полётов Эрнст готовил женщинам огород, распахивал, боронил, выравнивал. Заказал воз дров, переколол их на заднем дворе и уложил в сарай до самого потолка. Однажды Эмма застала приятеля и Фанни на заднем дворе, сидящими рядком на пороге. Она подошла поближе:
– Ну и что, что девочка. Девочкам тоже нужно быть сильными и ловкими. Ты слышала что-нибудь про Мелли Биз?
Фанни помотала головой.
– Амелия родилась в богатой семье. Она решила продолжить дело отца и занялась скульптурой. Но, наверное, ты знаешь, что у нас девочкам особенно учиться негде, поэтому Мелли переехала в Швецию. После учёбы она вернулась домой и узнала о полёте Луи Блерио из Кале в Дувр. Шумная была история, ты ещё тогда не родилась.
– А когда это было? – шёпотком спросила девочка.
– Осенью девятьсот девятого.
– Нет, я уже была. Но я ничего не помню.
Эрнст окинул малышку взглядом:
– Удивительная ты кроха для своего возраста. Так вот, Мелли загорелась стать пилотом и начала серьёзно готовиться: изучала строения всяких приборов, занималась гимнастикой, математикой. Вы уже учите в школе математику?
Фанни кивнула.
– В общем, уже через год Биз совершила свой первый полёт. Но, знаешь, как часто бывает, вмешался случай. На поле была её старшая сестра, пришла посмотреть, как Мелли летает. Но у той порвалась на машине цепь, – девочка ахнула, – ага, ну и она рухнула вниз. Вообще всё всмятку: крылья, шасси, руки, ноги. Мелли, конечно, вылечили, но сестра нажаловалась отцу, чтобы ей запретили летать.
– Запретили, да? – переживательно спросила Фанни.
– О, малышка, ты не знаешь Бизхен. Спустя год она сдала экзамен и получила лицензию пилота.
– Первую?
– Нет, что-то из второй сотни. Но как женщина, наверное, первая. Мы с ней виделись как-то на аэродроме в Йоханнистале, удивительная упрямица она. И очень красивая.
– Вы её любите? – тихонько уточнила Фанни.
Эрнст засмеялся, Эмма в коридоре тоже заулыбалась.
– Нет, малышка, она вышла замуж за француза и уехала из страны.
Фанни немного помолчала и уточнила:
– Значит, тётю Эмму любите?
Тётя Эмма вдавила тело в дверь туалетной комнаты, боясь себя выдать.
– Если друзей можно любить, то люблю…
Парочка помолчала, затем Леманн склонился над девочкой:
– Но теперь ты понимаешь, что для того, чтобы добиться чего-то в жизни, нужно быть умной и сильной. Тебе обязательно нужно заниматься зарядкой. Поможете с Тете мне завтра в огороде?
– Поможем, – прошелестела та, очарованная историей.
Эмма неслышно отступила назад.
Вместе с Леманном в Ганновер отправился и Цеппелин. Он вернулся через пару дней абсолютно счастливый.
– Представляете, Эмма, посмотрел сверху своё родовое поместье в Мекленбурге. Никогда там не бывал, а благодаря Эрнсту – смог.
– Отчего же не бывали, шеф? – вежливо поинтересовалась помощница.
– Да обычная история, предки сначала пропили, потом проиграли, – хмыкнул граф. Он подошёл к таблице с данными и сразу же нахмурился:
– Чёрт побери, сразу три машины! Что с ними?
– Пятьдесят девятый в среду сел на мель в Норвегии из-за нехватки топлива, экипаж захвачен в плен. Тридцать второй в четверг подбит дважды: сначала британским крейсером, потом добит подлодкой.
Граф выругался. Эмма продолжила отчёт:
– А вчера пятьдесят пятый зенитным огнем переломило пополам. Упал к западу от Салоников в Вардарских болотах.
Усы Цеппелина сердито топорщились.
– Плохо, чертовски плохо. – Он внезапно сменил тему. – Как у вас с продовольствием?
– Спасибо, шеф, мы нормально, засеяли огород. Если позволите, я бы уходила пару раз в неделю днём в магазин, на час или два. Надо для девочки получать молоко по карточкам, а к вечеру его разбирают. Фрау Хубер уйти с производства не может совсем.
– Да, Эмма, конечно, не тушуйтесь, – усы миролюбиво опустились, лицо Цеппелина помягчело. – Можете мне принести крепкого чаю с сахаром?
– Простите, граф, сахару давно уже нет. Но зато из Берлина прислали хороший плиточный шоколад Шторка.
– Хорошо, спасибо, Эмхен, – Цеппелин отвернулся от злосчастной таблицы, прошёл к столу и сел разбирать накопившиеся бумаги.
* * *
Беспробудная серость. Её сменяла ночами тьма, потом серость вспоминала, что она здесь главная, и вытесняла черноту, у которой был хоть какой-то цвет. Снова наступало безразличие, усталость не отпускала даже по утрам, когда едва-едва хватало сил, чтобы умыться. Словно пылью гранитного камня окружали людей голод, холод и злоба. Никто уже не ждал нового семнадцатого года, просто хотелось, чтобы всё закончилось. Вообще всё. Лишь бы не было этой поганой серости, сырости и безразличия. Есть уже не хотелось. Это по первости голод выматывал, высасывал силы. Потом пришла апатия, лишь Викки ещё вяло переживала, поела ли дочка. Та клевала по чуть-чуть, таяла на глазах – и без того маленькая, крохотная, она словно растворялась в воздухе. Эмма не знала, чем помочь соседке, ей самой едва хватало сил, чтобы встать. Огород почти ничего не родил, что не сгорело в июне, то сгнило в августе. Кое-как женщины выпотрошили из земли какие-то клубни, просушили их и уложили в деревянные ящики в кладовую на заднем дворе. Но чтобы протянуть на этом всю зиму – нечего было и мечтать. Картошку уже давно варили только в мундирах, чтобы экономить на очистках: тонкая шкурка тогда снималась легко, и ничего не шло в помои. Взрослые вообще ели овощи с кожурой, лишь Фанни привычно хныкала, если еда не походила сама на себя. Хлеба давно уже не видели, ели что-то клейкое, из картошки и серой муки, да и того было мало – крохотный кубик, чтобы рассасывать во рту подолгу, чувствуя, как расползается в кашицу, затягивается в сжавшийся желудок. Иногда с фронта приходили посылки от Эрнста: то сушёный горох, то сухари. Однажды почтальон принёс коробку, в которой оказались мясные консервы – жареный ростбиф в бульоне. Эти три банки решили отложить на рождество, чтобы сделать похлёбку. Теперь по карточкам продавали не только продукты, но и чулки, одежду и обувь. Даже хорошо, что Фанни оставалась крохой, иначе Виктория с ума бы сошла придумывать, во что одеть и обуть малышку. Одна лишь Тете не требовала хлопот, бряцала как прежде колокольцем на хоботе – теперь ещё более тоскливей, чем всегда. Свинец на небе, свинец на душе…
Не проходило двух недель, чтобы Штрассер не сообщал об очередной потере. Однажды, когда уже вечерело и Эмма собиралась домой, в кабинете Цеппелина зазвонил телефон. Граф ушёл на верфь, помощница – в шляпке, но ещё без пальто – сняла рожок. Послушала, покивала, привалилась к косяку. Постояла так немного, затем подошла к таблице и печально покачала головой. Привычным уже жестом сняла её, переложила на приставной стол и записала возле двух дирижаблей одинаковую пометку –
– Фанни, я дома.
Было непривычно тихо. Девочка обычно тут же шуршала и выходила в сумраке навстречу. Эмма забеспокоилась, прошла на кухню, в гостиную – никого.
– Малыш, ты где?
Поднялась в комнаты наверху: ни у Хуберов, ни уж, конечно, в собственной комнате девочки она не нашла. Остерман быстрым шагом спустилась вниз, прошла через ванную комнату на задний двор. Покрутилась в темноте, позвала Фанни, развернулась и тут увидела в кладовой разгром. Дрова были перевёрнуты, консервов и ящиков с овощами не было.
– Фанни! – истошно закричала на всю улицу Эмма. Ни разу не испытавшая материнских чувств, она вдруг похолодела от ужаса потери. – Фанни, где ты?!
В коридоре, за туалетной дверью, раздался скрип половиц. Эмма бросилась в дом, рывком распахнула дверь и увидела, что на полу сидит малышка, бледная от страха. Через всю её голову тянулась седая прядь волос.
Поделиться книгой: