Хроники всего мира: Время расцвета

– Бедная София… Как думаете, что будет?

– Ох, надеюсь, что всё обойдётся… Наверху разберутся, как лучше.

* * *

Август ворвался тревожными заголовками: «Война между Австрией и Сербией», «Мобилизация в Германии», «Немецкий флот покидает родные берега», «Ультиматум России». В воздухе висела беда, которую не могли разогнать своими крыльями ни чайки, ни ястребы, ни цапли. Возле привокзального отеля рядом с почтой теперь постоянно толпились мобилизованные: молодые и средних лет, высокие и низенькие, пухлые и поджарые, с усами, бородами и гладковыбритые – они стремились отбить весточку тем, кто был далеко, кто оставался в тылу, кто ждал. Они бродили в сизых клубах дыма, растерянные и молодцеватые, молчаливые и подбадривающие товарищей, надеющиеся, что вернутся домой. Каждый раз, когда Эмма проходила мимо, она думала, как хорошо, что теперь не нужно самой забирать письма, всю почту в большом брезентовом мешке приносил на верфь почтальон. Сотрудники компании получили брони, позволяющие работать на нужды фронта, из управлений флота и армии приходили какие-то невозможные по объёмам заказы. Глубокое горе Эммы притупило происходящий вокруг ужас, она как заведённая повторяла – две-три недели, ну максимум месяц, и всё закончится. Первый сгоревший на войне – какое страшное слово – дирижабль она не восприняла как потерю. Они и в мирное время лишались кораблей, что поделать. LZ 21 направился в Бельгию, отбомбил Льеж и возвращался назад. На верфи рассказывали – она не спрашивала, просто слышала разговоры – что корабль сожгла команда, после того, как из-за потери газа ей пришлось совершить вынужденную посадку возле Бонна. Были ли в бомбардировке погибшие, Эмма старательно игнорировала. Своей задачей она видела обеспечение Цеппелина нужной информацией, всё остальное её не касалось.

Вечерами они сидели с Викки в гостиной, каждая за своим делом. Хубер штопала детские вещи, Фанни обычно делала уроки в столовой или возилась с Тете на заднем дворе, Эмма читала «Хроники», уставившись в одну страницу долгими минутами, не понимая ни сути, ни смысла, думая о собственной разрушенной жизни и тех, кто попал на самое острие боевой заварухи. Вчера вместе со служебной корреспонденцией, потому что нового адреса Эммы никто не знал, а старый дом Яблонски стоял пустым, почтальон принёс письмо из Шторкова – называть это место «домом» у Эммы теперь язык даже мысленно не поворачивался. Новости были плохими: Клауса призвали на фронт, а два средних брата и так уже служили срочную службу: девятнадцатилетний Арнд второй год был в имперских военно-воздушных силах, а Хеннинг, что на год младше, служил артиллеристом. Следующему по возрасту, Иво, было пока шестнадцать, но через год он должен был пойти по призыву. Яков учился последний год в семинарии: по здоровью он службе не подлежал. Уве писал, что Клаус попал в корпус генерала фон Франсуа, чем был чрезвычайно горд. Второй сын Остерманов вообще был парнем отчаянным, лёгким на подъём – что ломать, что строить ему нравилось одинаково. Такой же вихрастый, как Яков, синеглазый, мускулистый, он обожал спорт, особенно футбол, частенько приходил с синяками домой, крутил со всеми девчонками в их околотке. Он и срочную службу прошёл бойко, легко, играючи. Теперь, боялась Эмма, на фронте он будет ввязываться в любую драку, идти в наступление первым. И хоть к Уве и Лизе у неё чувства изменились, к младшим детям Остерманов она по-прежнему хранила нежность.

Эмма отвела взгляд от книги, посмотрела за окно. Садилось солнце, на горизонте небо темнело от дождевых туч, наверное, ночью будет поливать как из ведра.

– Почему Тете?

– Что? – не поняла Виктория.

– Почему Фанни назвала слониху Тете? Такое странное имя.

Хубер улыбнулась.

– Это не Фанни придумала имя, а Герберт. Я, когда поняла, что забеременела, сказала ему. Он обрадовался ужасно, побежал в лавку, чтобы отпраздновать, и принёс игрушку. Сказал, купил для дочки. Он был уверен, что у нас будет девочка, и мы назовём её Терезой – то есть Тете. А когда дочь родилась, я посмотрела и поняла, что она никакая не Тереза. Иногда ребёнок сам выбирает себе имя. А за беременность уже привыкли, что синяя слониха – Тете, Фанни ещё говорить не умела, а уже тянула к ней ручки и знала, как её зовут. В общем, совершенно самостоятельная игрушка у нас в семье.

Виктория Хубер была на пять лет старше Эммы, поэтому отношения у них как-то сразу сложились. Она не была красивой, но что-то магическое было в её внешности, притягательное. Тонкие тёмные волосы Викки собирала в классический узел, открывала свой чистый высокий лоб. У неё были густые чёрные брови, чайного цвета глаза, тяжёлую нижнюю челюсть уравновешивали скулы острые, словно сколы на куске мрамора. Чётко очерченные губы без малейших признаков помады почти всегда были в полуулыбке: то грустной, то дружелюбной. От этого возле рта появились небольшие полукруглые морщинки, совсем Викки не портившие. Непонятно, каким образом она умудрялась сохранять на южном солнце белую от природы кожу, которую отмечали лишь десяток веснушек, шутливо разбегающиеся по её лицу на манер детских пятнашек. Фанни очень походила на мать, только улыбалась редко, почти никогда. Викки рассказывала, что дочь очень любила отца и теперь, оставшись без опоры, страшно тосковала о нём, о старом доме, о прежней жизни. Но вернуть ничего было нельзя, в этом Эмма Хуберов прекрасно понимала.

* * *

Почти весь сентябрь шёл дождь. Первую неделю солнце ещё выглядывало, пыжилось согреть, но к восьмому числу облачность собралась в такую густую пену над головами, что стало понятно – это надолго. Иногда небо белело настолько, что казалось вот-вот пойдёт снег. Но нет, это был обман, и сверху сыпалась одна вода, мерзкая, мелкая, пронизывающая, заползающая в дома сыростью, разбухающая на дровницах, собирающаяся в грязные лужи. Эмма отперла дверь, автоматически сунула стекающий зонт в подставку, прошла в кухню прямо в мокром пальто и грязных туфлях, села за стол и положила перед собой руки. Такой же неподвижной, замершей её и обнаружила Фанни.

– Тётя Эмма, что с вами?

Девочка уже пришла из школы и была ужасно удивлена, когда внизу заворочался ключ в замке в неурочное время. Соседка продолжала сидеть неподвижно, глядя в одну точку. Тогда Фанни насмелилась, подошла поближе и потрогала Эмму за рукав:

– Тётя Эмма?

Та наконец очень медленно повернула голову к девочке:

– Что, милая?

– Что с вами?

– Всё нормально, – голос Эммы был замороженным, далёким. – Ты покушала?

– Нет, я переодевалась наверху. А почему вы дома?

Остерман встала, стала стягивать мокрые перчатки:

– Граф меня отпустил пораньше домой.

Девочка явно волновалась, но что делать – не понимала.

– Вы заболели? Поставить вам чайник?

Эмма прошагала в прихожую, увидела натёкшую от зонта лужу, опять прошла мимо Фанни в ванную, взяла половую тряпку и вернулась в коридор. Нагнулась, стала протирать насухо свои следы, лужицу. Тёрла и тёрла уже чистый пол, пока девочка не подошла к соседке, не вытащила у неё из рук тряпку и не запротестовала робко:

– Давайте я прополощу.

Эмма разогнулась, но тут же, стоило ребёнку уйти по коридору, надломилась, упала на лестницу и заплакала, опустив лицо в ладони.

Вечером, когда вернулась с работы Викки, она уже притихла. Напуганная Фанни ходила по стеночке, ни о чём мать не спрашивала и старалась улизнуть, если находиться рядом со взрослыми не было необходимости. Виктория нашла Эмму в гостиной, зашла быстро, присела возле неё, обняла за колени:

– Что случилось, Эмхен?

Соседка подняла тяжёлый взгляд на фрау Хубер.

– Клаус погиб. Отец прислал письмо, на верфь принесли. Граф отпустил меня до понедельника домой.

Викки судорожно вдохнула, словно хотела ахнуть, но горло сдавило. Она рывком села рядом с Эммой, притянула к себе, обняла. Они сидели молча, пока темнота не сгустилась. Виктория поднялась, зажгла в густом сумраке свет, прошла в кладовую и достала кастрюлю с густой чечевичной похлёбкой, поставила её разогревать и кликнула с лестницы:

– Детка, помоги накрыть на стол!

Наверху тут же скрипнула дверь о не притёршийся ещё порог и бесшумно, словно ангел, стала спускаться по ступенькам девочка с синей слонихой в руках. Мать приобняла её, поцеловала в пробор, прошептала:

– Ничего, не бойся. Расставь, пожалуйста, посуду и принеси из кладовой хлеб и сыр.

Затем Викки заглянула в гостиную:

– Эмхен, нужно поесть.

– Не хочу, – усталым голосом ответила соседка.

– Надо заставить себя. Мне нужно покормить Фанни, она напугана. Посиди с нами, пожалуйста.

Эмма кивнула и пошла тяжёлым шагом наверх, чтобы, наконец, сменить одежду.

Викки покормила дочь, поела сама и с уговорами впихнула в Эмму пару ложек похлёбки. Затем она перенесла посуду в мойку, освободила столовую дочке для домашней работы, подняла за плечи Эмму и увела её в спальню. Уложила соседку прямо на покрывало, набросила ей на плечи шаль, висевшую в изножье кровати. Села рядом.

– Расскажи… Тебе легче станет.

Эмма повернулась на бок, взяла с тумбы мятое письмо, протянула Виктории. Хубер достала из конверта половинку листа, побежала глазами по чернильным буквам:

С огромной болью сообщаю, что твой брат Клаус погиб 20 августа в боях под Гумбинненом. Сначала нам принесли письмо от его сослуживца Шульце, а вечером того же дня доставили сообщение от командования. Шульце написал, что Клаус погиб как герой, и нашего мальчика похоронили на городском кладбище Гумбиннена, что на улице Мельбека. Если Господь будет к нам благосклонен, я навещу после войны его могилу. Мама совсем не плачет, и меня это пугает. Мальчики шокированы. Пока не знаю когда, но мы проведём похоронную службу здесь и поставим Клаусу памятный камень, чтобы нам было, где горевать. Будь сильной. Папа.

Слегка дрожащей рукой Виктория аккуратно сложила лист, заправила его обратно в конверт и вернула на тумбу. Она зачем-то пригладила свои тёмные волосы, и без того идеально стянутые в узел, погладила Эмму по руке, встала и поцеловала её в лоб:

– Поспи.

Тихо закрыв за собой дверь, Викки какое-то время постояла в коридоре между комнат, повторяя едва слышно «Проклятая война. Проклятая война. Проклятая война», затем тихо спустилась в столовую, где занималась Фанни, и села рядом за стол.

– Доченька, – Викки накрыла рукой детскую ладошку, – у тёти Эммы большое горе, на фронте погиб её брат. Она будет дома до понедельника. Ты сможешь после школы присмотреть за ней, сделать бутербродов и разогреть чайник? Если она будет плакать, налей половину чашки воды и добавь десять вот этих капель, – Викки вышла в кухню, открыла навесной шкафчик с аптечными средствами, достала какую-то мензурку коричневого стекла и показала в проём дочери. – Видишь? Они тут одни в такой бутылочке. Стульчик подставишь и дотянешься, хорошо? Если тётя Эмма будет спать, то не буди её. Это ничего страшного, если она будет у себя в комнате, ей нужно побыть одной. – Виктория снова присела рядом. – Не пугайся ничего и не прячься. Если тёте Эмме будет совсем плохо, подойди и обними её, хорошо? Ты у меня совсем уже взрослая, поможешь?

Девочка улыбнулась грустно, совсем по-матерински:

– Конечно, я справлюсь, мамочка.

Хубер наклонилась и крепко-крепко обняла хрупкое детское тельце.

* * *

Рабочий телефон Эмма услыхала ещё в коридоре. Он разрывался, наверное, минуты две, пока она добежала до приёмной. В кабинете Цеппелина было пусто, помощница прижала машинописные папки покрепче к туловищу и второй рукой сняла трубку:

– Фридрихсхафен, кабинет графа Цеппелина.

– Здравствуйте, фройляйн Остерман. Это Александр Бауманн. Подскажите, граф на месте?

Эмма приподняла ногой сползающие папки:

– Был в здании. Наверное, вышел к конструкторам. Подождите, я схожу за ним.

– Благодарю, – щёлкнула сухо трубка.

Секретарь положила рожок на консоль, дурацкие папки водрузила себе на стол и вышла обратно в коридор. Как она и думала, в конструкторском бюро из толчеи инженеров и дизайнеров слышался знакомый голос:

– Какая полезная нагрузка?

– Семь тысяч, – ответил кто-то.

– Мало, – резко оборвал Цеппелин, – нужно увеличить до десяти тонн. На одну толковую бомбардировку экипажу нужно взять минимум тонну снарядов.

От этих слов Эмме скрутило живот, она вскинула руку:

– Шеф!

Тот поднял сердитое лицо:

– Господин Бауманн из Готы телефонирует.

Морщины сразу разгладились, Цеппелин одобрительно кивнул:

– Иду, – обернулся к разработчикам, – добавляйте!

В кабинете граф взял трубку, сразу стал сыпать вопросами. Эмма прикрыла за начальником дверь, слушать военные термины ей сейчас было тяжело. Она знала, что в Готе под управлением Бауманна разрабатывают концепт гигантского бомбардировщика с размахом крыльев больше сорока метров. Привыкшая к огромным размерам дирижаблей, она не понимала восторгов по поводу самолёта. Ей хотелось бы, чтобы граф строил корабли для гражданской авиации, а не армии. Однако выбора у неё никакого не было – однажды она решила быть с этим человеком и теперь шла за своим сподвижником и учителем куда-то в грозу, хотя больше всего ей хотелось забиться в пещеру.

Дверь кабинета распахнулась, Цеппелин стремительно приблизился к секретарскому столу:

– Александр сказал, что отправил документацию на самолёт. Давайте! – он протянул руку и пару раз сжал пальцы в призывном жесте.

– Пока ничего не передавали, ни с нарочным, ни с почты, – Эмма от обиды немного свела брови к переносице. Конечно, она бы первым делом занесла пакет.

– Чёрти что творится, – закипятился шеф, – везде бардак.

Граф развернулся, начал крутиться по приёмной.

– Почему папки до сих пор не разобрали? Разнести по службам, вы же знаете, что дело срочное!

Эмма моментально закаменела лицом, как всегда бывало в моменты несправедливости.

– Порядок выдачи документов никто не менял. Конечно, я сейчас всё разнесу.

Шеф метался по крохотной келье, занимая собой всё свободное пространство.

– Неужели сами не могли догадаться, Эмма?! И бога ради, поприветливее сделайте лицо! Невозможно работать!

Он ворвался в рабочий кабинет, дверь за ним грохнула. С начала войны граф стал жёстче и требовательнее. Теперь он почти никогда не называл помощницу фройляйн Эмфольг. Она понимала, что на него давят и с него требуют. Но простить ему такое отношение не могла. Впрочем, и уйти от графа она тоже не могла, потому что несмотря на его невозможный характер она была предана даже такому шефу: сердитому, несправедливому, вспыльчивому.

Помощница вынула из стеллажа неразобранные папки с документацией, прижала их покрепче к туловищу, отчего сразу заныли шрамы от ожогов на теле, и пошла по длинному коридору, заходя в службы и отделения, чтобы уменьшить стопку ещё на один бумажный кирпичик.

Едва она вернулась в приёмную, зашёл почтальон. Эмма тут же достала из гардероба большую бельевую корзину, в которую они ссыпали письма и бандероли из холщового мешка с гербом. Отдельно под мышкой почтальон держал крепкий пакет в коричневой бумаге, плотно перемотанный бичевой.

– Это заказное.

Эмма глянула на обратный адрес: Гота. Вот из-за чего сыр-бор. Она быстро расписалась в квитанции, кивнула на прощанье служащему и быстро разрезала верёвки, сдёрнула упаковку. Переложила всю документацию в толстую папку коричневой кожи с шильдом «К ознакомлению», вышла из-за стола, коротко стукнула в дверь и зашла к графу. Тот стремительно, брызгая чернилами, что-то записывал, перечёркивал, правил, отводил стрелки к предложению выше, выносил сноски на поля – работал.

– Прибыло от Бауманна, шеф, – положила папку на ближний край стола.

Тот лишь кивнул. Эмма вернулась в приёмную и стала разбирать из корзины почту. Она просматривала её первой, чтобы рассортировать письма, предназначенные для Цеппелина. Сегодня в корзине нашлось и ещё одно письмо для неё, но, слава богу, штемпель был не шторковский, а кёльнский. Эмма скользнула ножом вдоль конверта и достала лист.

Здравствуй, Эмхен! Соболезную твоему горю и надеюсь, что ты справляешься. Твой брат был героем, и нам лишь остаётся быть достойными их памяти.

Рассчитываю на то, что военную почту пока что не досматривают, потому что ужасно хочется поделиться нашими приключениями. Как ты знаешь, «Саксония» сейчас базируется в Кёльне и используется, в основном, в качестве учебного корабля. Однако и на нашей улице случился праздник. Командование позволило провести нам боевой вылет! Сначала Макс предложил загрузить дирижабль под завязку взрывчаткой, чтобы уничтожить главный железнодорожный узел бельгийцев недалеко от Антверпена. Но генералы по старинке доверились кавалерии (ей-богу, они бы ещё лучников отправили) и ожидаемо вернулись ни с чем, потому что бельгийцы не дураки и смогли защитить важную развязку. Тогда нам дали понять, что дадут отмашку на бомбардировку самого Антверпена! Пока ждали приказа, поднимались несколько раз в день, чтобы практиковаться в технике метания. Гемминген предложил привязывать снаряды одним концом к дирижаблю, чтобы взрывчатка падала носом вертикально вниз, и весь экипаж тренировался спускать подобным образом снаряды. Наконец, получили добро на атаку и выдвинулись с наступлением ночи. Дошли до голландской границы и стали ждать удобного момента, когда луна либо зайдёт за горизонт, либо скроется за облака. Она хоть и вполовину была, но всё равно светила довольно сильно, а на таком небе «Саксонию» видно издалека. Под утро, наконец, дождались облаков (потом и правда пошёл дождь) и развернулись на Антверпен. Вокруг прожекторы, залпы, но мы тут ужом, тут каракатицей всё-таки прошли незаметно до места. Ребята из гондол стали сбрасывать ручные и даже (наша идея!) зажигательные бомбы на различные укрепления врага. Точность, конечно, оставляет желать лучшего, и пострадали несколько жилых домов (отчего я, признаться, переживаю, но стараюсь глушить в себе это чувство – ведь войны без потерь не бывает). Так мы уже в ранних сумерках довершили начатое, и когда со стороны Кёльна показалось солнце, мы развернулись и пошли домой. Вернулись почти к полудню, считай, ровно через двенадцать часов после вылета. И экипаж, и корабль целы, надеюсь, командование одобрит наше участие в боевых вылетах и далее.

Догадываюсь, что ты напишешь мне не лезть на рожон. Обязуюсь, милая Эмхен, соблюдать все меры предосторожности, чтобы вернуться в Фридрихсхафен с победой живым и здоровым.

С горячим приветом с западного фронта, твой друг Эрнст.

Эмма поёжилась от озноба, когда прочитала про бомбёжку жилых домов. И в очередной раз подивилась, какая странная дружба завязалась между Леманном и Максом фон Геммингеном, мало того что племянником самого графа, так ещё и почти на четверть века старше Эрнста. Они и здесь, на верфи, постоянно ходили парочкой, вечно обсуждая какие-то технические улучшения. Оба неженатые, эти двое занимали всё свободное время работой. Впрочем, Эрнст всё же уделял время подруге время от времени. Читать вот так, от близкого друга, а не из газет, про бомбардировки, какие-то новые зажигательные снаряды, прожекторы в небе было страшно. Видно, что для Леманна это стало обыденностью, и он ничуть не хвастал, а просто рассказывал об очередном своём дне. Но после гибели брата Эмма воспринимала все военные сводки острее. Она не жаждала ни победы своей стране, ни уж, конечно, поражения. Просто хотелось, чтобы это всё закончилось. Хотя умом Эмма Остерман понимала, что, кажется, всё только начинается…