Хроники всего мира: Время расцвета

Эмма зашла в прихожую, сняла пальто и прошла в гостиную. Фройляйн Майер шуганула детей наверх, и те, как воробушки, вспорхнули по лестнице в большую спальню.

– Так где же она? Уехала? Заболела?

Фройляйн Майер села в кресло напротив, вытирая платочком глаза.

– Умерла она, Эмхен, в декабре ещё. Уже потом нам Шарлотта рассказала, что тебя восьмого выписали, а фрау Яблонски, видимо, в этот день и преставилась. Мы-то нашли её дня через два, когда уже хватились. Дом не топлен был, она и пролежала, бедная, там как есть. Зима же… Схоронили её возле Отто тринадцатого. Куда тебе сообщить, не знали. Вот ждали тебя, но как-то проглядели.

Ледяным душем накрыл Эмму шок. Нет, не может быть. Бабушка. Бабушка! Единственный человек, которому она могла и хотела рассказать правду. Сидя прямо, как на званом обеде, Эмма пыталась осознать, в какую пропасть падает…

Никаких наследников, насколько было известно Эмме, у семьи Яблонски не осталось. Кроме самой Эммы, о которой никто не знал. Продолжать жить в том же доме ей казалось немыслимым. Пусть это будет работой душеприказчиков, а не её. Проведя бессонную ночь на кухне, Эмма рано утром пошла пешком в Ваггерсхаузен, чтобы найти в офисе Колсмана.

На верфи было оживлённо. Остерман приветствовали радостно, окликали и махали издалека. Эмма растерянно кивала, поднимала руку, но лицо её было безучастным и неподвижным.

Альфред Колсман стоял возле своего кабинета, разговаривая с пожилым бригадиром. Эмма поздоровалась и встала в сторонке, чтобы дождаться, пока генеральный директор освободится. Рабочий закончил и приветственно поднял кепку, проходя мимо помощницы графа. Альфред внимательно посмотрел на девушку:

– Здравствуйте, фройляйн Эмма. Прошу вас, – распахнул он дверь.

В знакомом кабинете Эмма села на предложенный стул. Откашлялась.

– Господин Колсман, хозяйка дома, где я снимала комнату, скончалась. Располагает ли сейчас компания возможностью поселить меня в одном из новых домов или общежитии?

Альфред присел на стол, попутно смяв какие-то бумаги.

– Да, мы подыщем вам вариант. Мне очень жаль, что вы пострадали при аварии, Эмма. Я соболезную вашему горю.

Секретарь вскинула на Колсмана непривычный для него взгляд – один глаз смотрел гневно прямо на него, второй косил безучастно.

– Простите?

– Я о вашей хозяйке, вы ведь были с ней близки?

Эмма смутилась.

– Да. Когда я могу переехать и куда?

Альфред обошёл стол, распахнул большую учётную книгу:

– Сейчас посмотрим, что у нас есть, – опустил глаза и побежал взглядом по строчкам. – Много у вас вещей?

– Нет, только гардероб. Мне достаточно небольшой комнаты с кроватью и шкафом.

Взгляд остановился, Колсман протянул руку за карандашом и своим размашистым высоким почерком начеркал в пустой ячейке «Эмма Остерман, помощница гр.Ц.».

– Вот, заезжайте в нашей деревне в двенадцатый дом. Он пока пустой, мы потом к вам ещё какую-нибудь незамужнюю девушку подселим. Ключ получите у администратора Нойнера. Сейчас, – и директор вновь забегал карандашом по бумаге, но теперь уже по обратной стороне своей визитной карточки: Заселить ф-н Остерман в дом № 12.

Эмма приняла уверения, положила карточку в карман пальто и поднялась:

– Спасибо большое.

Альфред наконец опустился в кресло:

– Пожалуйста. Когда планируете приступить к работе?

Эмма запунцовела, но виду от неприятного вопроса не подала:

– Вероятно, в понедельник. Сейчас пойду получу ключ, найду дом и пойду складывать вещи.

– Граф у себя. Зайдёте к нему?

Эмма напрягла желваки:

– Да, спасибо, господин Колсман.

В её приёмной сидела новенькая машинистка, лет двадцати.

– Здравствуйте, граф у себя?

Та подскочила, залопотала:

– Ой, фройляйн Остерман, здравствуйте! У себя. Меня зовут Катарина, господин Фридманн меня определил вам на замену!

– Хорошо. Спросите, примет он меня?

– Ой, да примет, конечно! Сейчас, минутку!

Восторженная машинистка выскочила из-за стола и стукнула Цеппелину в дверь:

– Господин граф, фройляйн Остерман здесь!

Эмма услышала знакомый скрип отодвигаемого кресла и шаги шефа. Тот распахнул кабинетную дверь, широко улыбаясь и протягивая обе руки в приветствии:

– Ах, моя Удача вернулась, проходите же!

Невольно Эмма забыла всё случившееся, губы её непроизвольно растянулись в приветливой улыбке от встречи с наставником.

Через полчаса она вышла из конторы и зашагала в сторону деревни Цеппелина, где ровными линиями вокруг площади красовались новые домики для семей сотрудников. Молодой администратор Штефан Нойнер был на месте, глянул на карточку Колсмана, брякнул запором в столе, вытянул маленькую связку с двумя ключами и картонной биркой «12».

– Добро пожаловать домой, фройляйн Остерман. Распоряжусь, чтобы сегодня привезли дрова.

На воскресенье выпало обращение апостола Павла и народу пред храмом было не протолкнуться. Эмма обошла людской хвост и зашла в кладбищенские ворота, следуя к знакомому участку.

Теперь рядом с Отто Яблонски желтела сухим дёрном с черными прожилками свежей земли новая могила. Эмма присела рядом, положила крохотный букет сухоцветов к памятному камню со знакомым именем – Ульрике Анна Яблонски (в девичестве Орф). Ниже стояли даты, разделённые крестом: 30.04.1843 и 08.12.1913. Деду Эмма положила красное яблоко.

К трём часам к дому подъехала пустая повозка. Крепкий извозчик сдёрнул кепку, когда Эмма открыла:

– Доброго денёчка, хозяйка. Готов выносить, что скажете.

Она пропустила носильщика внутрь, показала на баулы – этот, этот, те коробки и вон ещё связки книг. Дождалась, когда тот всё вынесет, и попросила обождать на улице. Обошла привычный и знакомый дом ещё раз – не для того, чтобы проверить свои вещи, а чтобы запомнить навсегда: столовую, кухню, старую комнату, в которой когда-то жил Людвиг. Поднялась по ни разу не скрипнувшей лестнице, повернула до конца направо в ванную, потом открыла дверь в бывшую спальню Уллы и Отто и, наконец, зашла в свою комнату. Кровать, изразцовая печь, часы, гардероб, окно. Уже на выходе Эмма увидела портрет родителей. Настоящих родителей. Мама светилась всё тем же изумительным светом любви, а отец смотрел на неё неотрывно, нежно. Эмма решительно сняла портрет со стены, закрыла дверь и спустилась на улицу. Входную дверь заперла, ключ привычно сунула под горшок. Прощай, дом.

С чувством полного опустошения она подошла к повозке, села на жёсткую лавку, прижала к себе картину и бросила извозчику в спину:

– Трогай.

* * *

Весна пришла в воскресенье: мокрая, грязная, расплескала крупные капли дождя по мостовым, плечам прохожих, шляпам и зонтам. Эмма стряхнула воду с пальто, поёжилась и вышла из ворот часовни. Своих она теперь навещала каждую неделю: бабушке букетик, деду яблоко или эклер. Улла рассказывала, что он был ужасным сладкоежкой, а Йере вот, наоборот, к сладкому был равнодушен. Теперь Эмма понимала, в кого она такая высокая и почему у неё упрямый характер – мышкин. В новом доме Эмме понравилось: большой, двухэтажный, с кухней, столовой, гостиной, двумя комнатами наверху – с видом на улицу и на задний двор. Внизу были отдельная ванная, туалет, маленькие ясли для животных: хочешь – кроликов разводи, хочешь – коз. Сзади расположился небольшой огород, и Эмма думала, скорей бы лето, чтобы распахать тут всё, засеять, привезти яблони и барбарисовые кусты. В садике перед домом она хотела посадить розовые кусты, по стене – дикий виноград. Иногда в ней просыпался интерес к жизни, одиночество её лечило, поэтому хотелось думать, что приготовить на ужин или какое платье надеть утром. Но иногда накрывала каменная тяжесть, что не хотелось вставать с кровати, а лишь закрыть руками голову, чтобы не пульсировали внутри эти пустота и отчаяние, что теперь незачем и не для кого. Несколько недель мучилась она мыслью рассказать Лотте или Якову всю правду, объяснить, что имеет право и на бабушкин дом, и на оставшуюся в нём память. Но потом обрывала себя – хоть и ненамеренное, но там всё же было убийство. А семью, не родителей, а именно семью, Эмма теперь не ненавидела, а просто чувствовала разочарование. Однако зла им не желала, оттого боялась своими рассказами, пусть и запоздалыми, недоказуемыми, им навредить. Она варила в себе эту тайну, лишь усугубляя депрессию, как когда-то поступила Лизе, невольно повторяя судьбу приёмной матери.

Производство теперь «играло в четыре руки»: сразу на нескольких верфях по всей империи клепались новые дирижабли для армии и флота. Вот и сейчас здесь, в Фридрихсхафене, заканчивались работы над LZ 24 и LZ 25, а в Штаакене дорабатывали после пробного полёта LZ 23. После того, как Дюрра назначили техническим директором, пост специалиста по аэродинамике занял Пауль Ярай. Этот паренёк работал сначала у Кобера над гидросамолётами, а потом перешёл в конструкторское бюро Цеппелина. Он был намного моложе Эммы, и поначалу она его не замечала: слишком нелепый. Но паренёк оказался башковитым, рукастым и пробивным. Дорнье предложил графу проект трансатлантического дирижабля и теперь мастерил какие-то летающие лодки. Что это – Эмме оставалось только догадываться, выкладки Клода перепечатывали другие машинистки. Ещё у неё завёлся приятель, Эрнст Леманн. Флотский лейтенант сменил одну синь на другую, завёл знакомство с Эккенером и уже в прошлом году пришёл в «DELAG» капитаном корабля. Ему тут же доверили управлять «Саксонией», и весь большой экипаж души не чаял в своём улыбчивом командире. Эрнст обожал аккордеон, растягивал после полёта меха так, что над всем лётным полем плыла мелодия. Он не пытался понравится Эмме, сначала спрашивал, как тут всё устроено, затем рассказывал о полётах, таскал груши и шоколадные конфеты. Если на столе лежал гостинец, Эмма знала – это от Эрнста. Почему-то с ним ей было просто. Не легче, а проще. Она так же грустно встречала его, и тушила эту растянутую улыбку, когда он уходил. Она не боялась сердиться при нём или показаться усталой. Она не стеснялась сесть к нему малозаметным шрамом и не замечала, чтобы он рассматривал её протез, хотя за прочими эти любопытные и оттого раздражающие взгляды ловила постоянно. Хоть Эрнст был всего на год старше, постоянной подружки у него пока не было, и уж тем более не было невесты, потому что годовой доход лейтенанта не позволял получить разрешение на брак. Оттого приятель пару раз за месяц забегал к Эмме домой, чтобы поднять в спальню дрова или уголь, однажды купил ей на блошином рынке старое кресло, маленький комодик и вышарканный коврик, чтобы спускать утром ноги не на холодный пол. Эмма поила его чаем, пивом или крепким кофе, молчала и чувствовала себя комфортно. Их дружба начиналась осторожно, без обязательств, просто коллеги. Но с каждой новой встречей Эмма чувствовала к Леманну всё большее расположение и однажды даже солёных кренделей напекла, сказала, что это их фирменное блюдо – буква «Э». Рядом они смотрелись нелепо, потому что девушка была на целую голову выше, но их обоих это не смущало. Казалось, они даже не замечали разницы, потому что в приёмной Эмма всё чаще встречала Леманна сидя, а у неё в гостях сидел уже Эрнст, пока та хлопотала у плиты. Однажды приятель увидел в кресле у эркера раскрытую «Хронику». Пролистал, принёс на кухню и спросил:

– Почитать тебе вслух?

Эмма вспыхнула, рванула на себя манускрипт:

– Не смей!

После гибели Феликса она боялась вычитывать из книги новые несчастья, полагая, что лишь проговоренное слово становится Провидением.

Сегодня Леманн был на рейсе в Дрездене, а Эмма шла с кладбища по лужам, мечтая скорее переодеться, согреться и забраться под одеяло на остаток дня.

* * *

Глава об осаждённом логове льва

Осенью года 1203 от рождества Христова король Джон Безземельный покинул свою осаждаемую крепость в нормандских землях, оставив замок на кастеляна по имени Роберт де Лейси, констебля из Чешира. Два ряда дюжих стен Гайара хранили центральную цитадель, а крепостной мост охранялся наружной крепостью. К тому времени, когда Джон тайно покинул замок, войско короля Филиппа Огюста успешно засыпало ров и прорвало частокол подле моста. Так французы стали сжимать кольцо вокруг Гайара. За лагерем из сотен палаток, бараков и навесов строили осадные машины, ставили палисады, рыли рвы и возводили передвижные галереи. Обозы с маслом, смолой, дротиками и прочими снарядами ехали к стойбищу бесперебойно, перемежаясь поездами с провизией и бочками с вином.

Первым делом, дабы хватило провианта, де Лейси приказал очистить Гайар от лишних ртов и отправил из крепости жителей Пти-Андели, коих укрылось от французов более тысячи. И если первые сотни прошли через армию Филиппа Огюста беспрепятственно, то остальных заперли между двумя противниками без провизии и под снарядами осадных машин. Днём и ночью лучники и арбалетчики, копейщики и латники готовили для обороны стрелы и крючья, мешали в сосудах греческий огонь, строили камнемёты. Тяжёлая участь де Лейси усугублялась трудным выбором – долгая осада крепости могла закончиться для него если не смертию, то пожизненным заключением в плен, а быстрая сдача замка повлекла бы обвинение в измене и повешение. Констебль знал, что гарнизон рыцаря Вильяма ли Марешаля своими назойливыми нападками ослабят войско Филиппа Огюста, но не тешил себя иллюзиями, ибо сил и припасов в Гайаре оставалось на несколько месяцев, а четырнадцать французских башен на внешнем рву изолировали врагов от серьёзных прорывов.

Когда к наружной стене Шато-Гайар подкатили осадную башню, именуемую иначе белфруа, де Лейси поставил лучников на позиции между зубцами, дабы обстреливать осаждающих и не позволить им перекинуть мост от белфруа к крепости. Первые прорывы защитники замка успешно отбивали, поливая смертельным огнём рискнувших перебраться. Убитые и раненые французы падали с огромной высоты осадной башни, часто захватывая с собой и других солдат. Кастелян приказал сменить стрелы на огневые, чтобы поджечь белфруа, однако противник водрузил наверхи бочки с водой и заливал возгорания.

Филипп Огюст добавил к осадным орудиям и метательные машины. Мангонели забрасывали огромные валуны на стены Гайара, постепенно кроша укрепления. И хоть на каждый заряд из требюше требовалось не менее трёх часов, наружная стена крепости день за днём становилась слабее.

Зимой, когда силы осаждаемых подходили к концу и провизия заканчивалась, в крепость стали забрасывать баллистой падших животных, дабы распространить внутри эпидемию и ускорить сдачу. Зерно, сено и даже солома давно закончились, кормить лошадей было нечем, поэтому защитники резали ещё живых, но сильно отощавших коней на мясо. После конины в рацион добавили собачатину, кошатину и крысятину, но и такое мясо иссякло. Лучники сбивали птиц, залетающих случайно на стены крепости. В подвалах оставалось немного репы и вяленой рыбы. Репу получали бойцы на стенах, из рыбы варили похлёбку и давали раненым, коих было множество. К концу января отчаяние достигло предела и некоторые из четырёх десятков оставшихся рыцарей предлагали кастеляну сдать замок. Однако де Лейси решил держать львиное логово, пока есть надежда. Но и она стремительно иссякала… меньше чем через седьмицу французы атаковали внутренние стены крепости… Верхолазы проникали с лестницами к замковым оградам и карабкались … немногими оставшимися арбалетчиками. Решительно уверовав в победу … призывает горняков, дабы они совершили под…

Восьмушка растущей луны уже спряталась в закатном падении за крышу дома, что стоял наискосок, лишь желтеющий рожок торчал над коньком. Чернила июньских сумерек уплотнились до плотной сажи, окутали Фридрихсхафен, очертили чётче светящиеся окна. В доме двенадцать на площади короля Вильгельма было темно. На втором этаже в спальне окнами на север крепко спала молодая женщина, книга в её руках съехала по одеялу, сомкнула наличествующие когда-то замочки, спрятала свои истории между плотных листов.

Эмма снова бежала по лётному полю за «двойкой». Во сне она всегда была здоровой и видела обоими глазами. И, как и она, L2 был цел, лишь плыл бесшумно выше обычного. Вообще никаких звуков не было, да и цветов – всего два: только зелёное бесконечное поле и в тускло-сером небе уползал вдаль каменисто-серый овал. Эмма не кричала, не звала Феликса, как это было всегда. Она лишь тянула к кораблю руку и бежала, бежала безостановочно, несмотря на колотьё в боку, на стекавший под грудью пот. Эмма видела свисающие из люлек швартовы, которые не затянули после старта, и думала – только бы добежать, схватиться за канат, а там уж как-нибудь меня затянут наверх. Она бежала и тянула руку то ли к дирижаблю, то ли к небу, пытаясь ухватиться за это ускользающее, но невероятно важное. Юбка путалась между ногами, и икры давно сводило судорогой, от чего Эмма почти не чувствовала опоры ниже колена: бежала, словно Пиноккио, переставляя деревянные ноги одну за другой, не зная, когда они подломятся от бессилия. «Двойка» всё удалялась, уходя не только вперёд, но и вверх, отчего Эмма так высоко подняла глаза, что лишь чудом успела остановиться на самой кромке непонятно откуда взявшегося на лётном поле, чёрного от жирной земли и торчащих корней, обрыва.

Потсдамская площадь, 1913 год

© Общественное достояние | wikimedia.org

Узкая шляпа, которую купила Эмма, только перо было поменьше

© theartofdress.org

Отель «Княжеский двор» («Der Fürstenhof») на той же площади, 1913 год

© sampor.de

Вацлав Нижинский и Тамара Карсавина показывают движения танго. Открытка 1913 года.

© mediastorehouse.com

План Потсдамской площади: слева отель и сразу за ним – вокзал, метров 150, наверное.

© weimarberlin.com