Хроники всего мира: Время расцвета

Теодор Лебер, профессор медицины, офтальмолог

© HeidICON via Prometheus | wikipedia.org

Глава 12. Реконструкция

К концу недели доктор Клоди счёл, что Эмма достаточно окрепла. В пятницу вечером он пришёл к ней в палату, пациентка лежала на застеленной узкой койке и оцепенело смотрела куда-то в левый угол.

– Как вы себя чувствуете, фройляйн Остерман?

Та медленно развернула к врачу лицо, перерезанное справа бордовым набухшим рубцом:

– Спасибо, всё хорошо. Дышать пока трудновато из-за ребёр и шрам всё время болит.

– Сестра поставит вам морфий, но вы должны научиться справляться с болью без лекарств. Со временем шов станет меньше и бледнее, вы сможете его гримировать. Сейчас лучше не пудрить, пусть эпидермис оформится.

Андре скрипнул стулом, помолчал.

– В понедельник я вас выпишу. Фрау Мора подберёт вам одежду – ваша сильно обгорела, а из дома вам привезли только ночные рубашки да халат.

– Хорошо, – неживым голосом откликнулась пациентка.

– Граф Цеппелин оставил для вас деньги и записку, я вам всё передам. Пожалуйста, не медлите и сразу поезжайте к доктору Леберу, – Клоди достал из кармана узкий блокнот, карандаш и забегал грифелем по желтоватой бумаге. – Вот его адрес в Гейдельберге, он вас ожидает.

– Хорошо, сразу после выписки я поеду на вокзал, – равнодушно согласилась Эмма.

– Вам нужно собраться, фройляйн Остерман. Вы потеряли зрение и прежнюю красоту, но не жизнь, – продолжал увещевать врач.

Тебе-то откуда знать, вяло думала та. Я потеряла семью, своё прошлое и будущее. Я потеряла любовь, так зачем мне твой Гейдельберг?

– Я соберусь, доктор, обещаю. Можно я посплю? – фальшиво-жалостливо спросила она, чтобы отделаться от назойливого Клоди.

Как похоже на мать! Эмма чуть не хмыкнула, но тут же одёрнула себя – нет, она ей не мать.

– Да, отдыхайте. К ужину вас позовут.

После ухода врача Эмма около часа просидела на кровати в раздумьях. Затем в коридоре раздался колокольчик, оповещающий ходячих больных, что пора выходить на ужин. В дверь коротко стукнули и заглянула совсем юная санитарка:

– Кушать пора, фройляйн Эмма!

– Спасибо, Барбара, иду.

Эмма медленно шла по коридору к столовой, справа и слева открывались двери, из которых выползали пациенты в пижамах, людские ручейки собирались в плотную речку из больных и выздоравливающих.

– Эту, из Йоханнисталя, скоро выписывают, – внезапно услышала Эмма где-то за спиной мужской шёпот. Она не остановилась, а продолжила идти с той же скоростью в сторону столовой, но спина её почему-то покрылась мурашками.

– Ага. А парней тех уже не выпишут.

– Вот бедолаги, не дай бог принять такую смерть.

– Говорят, кайзер распорядился поставить им памятник.

– Где?

– В Хафенхайде.

Шептуны замолчали. Хафенхайд, билось у Эммы в ушах, Хафенхайд.

В понедельник рано утром Эмма сходила в душевую, затем вернулась в палату и стала ждать Бри. Сразу после обхода старшая медсестра принесла девушке стопку белья и знакомые коричневые туфли, через руку были перекинуты чужое клетчатое платье и незнакомое тёмно-бордовое пальто, пальцы Бригитты сжимали старую шляпку:

– Простите, что не новое, это Красный Крест из Шарите нам передаёт время от времени. Тут рубашка, панталоны, чулки и ваша обувь.

Фрау Бри положила на кровать аккуратно платье, стопку белья, поставила на пол туфли. Пальто и шляпку повесила на крючок входной двери.

– Ничего, спасибо вам. Фрау Мора, вы не поможете мне уложить волосы, чтобы скрыть шрам? Я не могу поднять вверх руки, больно дышать.

– Да, конечно, вы только переоденьтесь, – медсестра вытянула из кармана белоснежного фартука конверт. – Это деньги и письмо от господина Цеппелина. Затем снова опустила пальцы в карман и достала плотное кружево тёмно-розового, почти пудрового цвета. – А это от меня. Повязка на глаз. Я специально выбрала ткань, чтобы она сливалась с кожей.

Эмма охнула, села на кровать и заплакала.

– Спасибо вам, Бригитта, вы так добры ко мне.

Медицинская сестра погладила её по плечу:

– Ну-ну, успокойтесь. Вы пока переоденьтесь, а я зайду через десять минут и помогу прибрать волосы.

Когда фрау Мора вышла из палаты. Эмма вытерла слёзы и развернула бумажный лист. Знакомый почерк опутывал стопку мелких банкнот на двести марок.

Милая фройляйн Эмфольг, – писал граф, – уж позвольте мне называть так, как я привык. Оставляю у господина Клоди ваше жалованье за половину октября и вспоможение от компании по январь включительно. Андре рассказал мне о докторе Лебере, прошу вас – поезжайте к нему без промедления, займитесь восстановлением. Вашу комнату я оплатил до весны, фрау Яблонски шлёт вам горячий привет. Прошу, не стесняйтесь телефонировать мне в случае финансовых затруднений, мы обязательно решим все вопросы. Цеппелин

Деньги, записку и выписной лист Эмма сунула в карман пальто. Сумочки и перчаток у неё при себе не осталось, лишь маленький чемоданчик, но всё же первым делом после горячего прощания с персоналом больницы она поехала не на вокзал и даже не в магазин. Махнув кучеру, Эмма осторожно поднялась в пролётку и назвала адрес:

– Гарнизонное кладбище в Хафенхайде.

На улице было около нуля, и девушка сразу продрогла в тонком пальто. Минут через пятнадцать, когда кобыла остановилась возле ограды кладбища, она окликнула дворника, который с любопытством уставился и на повязку, и на шрам.

– Вы не знаете, где могила погибших моряков L2, что сгорели в Йоханнистале?

Тот махнул:

– Прямо, пожалуйста. Большой участок, весь в цветах.

По широкой мощёной тропинке навстречу Эмме, разглядывающей захоронения то справа, то слева, шли люди: пожилой господин, который вёл под локоть молодую женщину, гувернантка за руку с девчушкой, позади на плече у шофёра устало заснул малыш. Все были в чёрном.

– Простите, – окликнула Эмма, – вы не видели тут большое захоронение моряков из Йоханнисталя?

Женщина вздрогнула от названия места и посмотрела внимательно на девушку, не замечая ни её ранения, ни повязки:

– Мы оттуда идём. Это дальше за поворотом. У вас там тоже кто-то погиб?

– Муж, – коротко ответила Эмма.

– Соболезную. У меня тоже. Как ваша фамилия, может быть Феликс рассказывал о нём?

Теперь вздрогнула Эмма:

– Простите, я пойду.

Через несколько шагов она обернулась и долго смотрела вслед семье Пицкеров.

Спустя час, очнувшись от пронизывающего холода, Эмма поднялась со скамейки. Здесь покоился тот, когда она любила больше всего на свете. И теперь этого света в ней не осталось. Как же теперь она понимала несчастного Арауна с его заколкой, и правда – хоть топись. В голове всё время то виделся их пикник, то слышался голос Феликса, читающего о горящем Фаэтоне. Всё сбылось, что они себе накликали в старой книге… По инерции, потерявшая всё, но привыкшая к действию, Эмма Остерман встала, отряхнула от крупчатого мелкого снега пальто и чемодан и пошла к выходу.

В ранних сумерках фиакр высадил Эмму на Потсдамской площади возле большого магазина женской одежды. Там она купила дорожный костюм, ботильоны на пуговках, короткое пальто с каракулевой оторочкой, маленькую шляпку, которая одной стороной удачно прикрывала шрам, перчатки и щётку для волос. Сразу переодевшись во всё новое, она утрамбовала вещи с чужого плеча в чемодан и вышла на улицу. Уже зажгли фонари, и Эмма пошагала по этим пятнам света в сторону вокзала. Как странно – она была здесь больше семи лет назад, всё её тогда пугало: и экипажи, и трамваи, и машины. Теперь же наступило какое-то равнодушие и бесчувственность. Рядом, в отеле «Княжеский двор», гремел звуками танго первоклассный ресторан. За витринами в электрическом свете шикарные женщины замысловато изгибались в объятиях партнёров, но Эмма не чувствовала ни зависти, ни любопытства, ни злости. Она прошла знакомую площадь, уверенно повернула к кассам и, когда подошла её очередь, сказала в окошко:

– Ближайший билет первого класса до Гейдельберга, пожалуйста.

Получив две картонки, одна из которых был до Ганновера, где нужно было сделать пересадку, Эмма расплатилась и прошла на телеграф. Там она отбила шефу короткую телеграмму: Выписалась. Уезжаю к Леберу. Спасибо, Э. Потом постояла, подумала, не отправить ли сообщение и фрау Улле – «бабушке!», одёрнула себя Эмма, – но решила подождать, пока придут нужные слова.

* * *

– Чудесно, чудесно, – кудахтал доктор Лебер, хотя что чудесного в пустой глазнице, Эмма не понимала. Ранним утром среды поезд привёз её на вокзал Гейдельберга, там она достала записку Клоди с адресом офтальмолога и кликнула возницу. Экономка доктора оказалось приветливой, усадила Эмму тут же в столовой пить чай, как бы та не отнекивалась. Потом спустился сам доктор, в домашней куртке, мягких брюках и шлёпанцах на босу ногу, и велел определить девушку в гостевой комнате.

– Но зачем? Может быть, мне удобнее поехать в отель?

– Что вы, голубушка, – начал махать гладкими руками профессор, – а как же я буду за вами наблюдать? Нет-нет, не потерплю отказа, располагайтесь и после обеда приступим к осмотру! Я схожу в университет и попрошу меня подменить на лекциях.

Эмма устроилась в удобной комнатке в мансарде, разложила свой нехитрый скарб и уселась в кресло-качалку к окошку. Вид из профессорского дома открывался с высокого берега на реку Неккар, через которую справа вдалеке перекинулся старый мост. Теперь, когда первый шок прошёл, Эмма чувствовала себя разбитой. Она то начинала метаться, желая прильнуть к кому-нибудь, рассказать всю правду – и о маме, ах нет, да не мама же она!, и о Феликсе, и о разрушенной жизни. То замирала камнем, словно олень перед охотником, и не могла двигаться. Гнев сменялся страхом, а панику вытесняла вина. Ни Лотте, ни Якову она так написать и не решилась. Ей нужно было как-то собраться, но, словно сухой песок, Эмма растекалась, рассыпалась, разваливалась на крупинки.

После обеда профессор пригласил пациентку в кабинет. В белоснежной смотровой помогала медицинская сестра, жгучая брюнетка без косметики. Она усадила Эмму на крутящийся стульчик под яркой лампой, сняла с неё кружевную повязку и аккуратно подвязала волосы лентой. Тут уже подскочил Лебер и стал намывать руки, оживлённо рассказывая медсестре о каком-то увлекательном случае, который описал его ученик. Теплыми сухими пальцами доктор покрутил лицо, потрогал там и сям, нажал, спросил, больно ли, затем попросил сестру «дать света» и аккуратно поднял впавшее веко. Помощница наклонила лампу так близко, что Эмма почувствовала от неё тепло. Единственным своим глазом она смотрела наверх и изо всех сил сдерживала щипание в носу.

– Чудесно, – повторил профессор. – Признаков воспаления нет, можно попробовать протезирование. Мануэла, достаньте, пожалуйста, наши глазки. Подберём фройляйн Остерман подходящий цвет и форму.

Медицинская сестра извлекла из стеклянного стеллажа огромный чемодан, положила на тележку рядом с доктором, отщёлкнула замки и подняла крышку. Эмма непроизвольно выдохнула:

– Матерь Божья.

Внутри на тёмно-синем бархате лежали десятки искусственных глаз с радужкой всех оттенков чёрного, карего, синего и зелёного, которые пялились на всё происходящее. Изнутри на крышке золотом было выгравировано «Людвиг Мюллер-Ури».

– Не пугайтесь. Выглядит неприятно, но зато сколько пользы! – хохотнул профессор. – Это криолит, специальный стеклянный сплав. Очень удобен в носке и смотрите, какой натуральный вид – невозможно отличить протез от настоящего глаза! Впрочем, вы сейчас всё сами увидите.

Доктор стал подносить образцы к здоровому глазу Эммы, чтобы максимально верно подобрать оттенок. Наконец, он остановился на яблоке с радужкой серого цвета, зеленоватыми складками внутри и ртутно-стальным краем.

– Идеально, – резюмировала Мануэла.

Профессор ещё раз помыл руки, обработал протез, приподнял веко и попросил:

– Посмотрите вниз.

Эмма послушно посмотрела. Доктор верхним краем аккуратно ввёл протез в верхнюю складку. Затем попросил направить взгляд вверх и вправил протез нижним веком.

– Как ощущения?

– Неприятные, – честно сказала Эмма.

– Вы привыкните. Я научу вас это делать самостоятельно. Мануэла, зеркало, будьте любезны.

Медсестра подала профессору большое зеркало на ручке и тот повернул его к Эмме.

В серебряной амальгаме отражалась Эмма Остерман. Да, у неё был рубцовый шрам из-под корней волос, через бровь и щёку. Да, у неё был усталый вид. Но смотрела она из зазеркалья двумя глазами.

Что-то горячее побежало по правой щеке, и Эмма не сразу поняла, что это слёзы.

– Ну, голубушка, что же вы плачете? Всё прекрасно подошло! А слёзки вам теперь нужно вытирать вот так, – он подхватил марлевую салфетку, заботливо протянутую медсестрой, и снизу вверх от щеки к переносице вытер горячую каплю. – Не оттягивайте нижнее веко, так как оно приняло на себя основную тяжесть протеза. Ничего, вы всему научитесь, не волнуйтесь. Посидите тут с протезом немного, попривыкните. Мануэла побудет с вами. Уберём его через десять минут. Я пока сделаю записи.

Профессор встал, захлопнул крышку чемодана с протезами, положил его обратно в стеллаж и вышел в свой кабинет.

Весь следующий день Эмма училась вставлять и вынимать протез, обрабатывать его и глазницу. Лебер выдал ей капли и дезинфицирующую мазь и со словами «Много не мало!» написал рецепт на новые, когда эти препараты закончатся. Утром двенадцатого декабря после завтрака доктор пригласил Эмму в кабинет и вручил небольшой синий футляр со знакомой фамилией «Мюллер-Ури», в котором на бархатном основании лежали два правых протеза.

– Я подобрал вам второй на замену, мало ли что случится с первым.

– Спасибо, профессор. Сколько я вам должна?

– Пустяки, Андре говорил, что все счета оплатит граф Цеппелин, не переживайте об этом. У меня к вам есть предложение, фройляйн Остерман. Мой приятель в Йене выполняет пластические операции. Эрих может исправить вам шрам. Если вы этого хотите, я договорюсь с ним.

Лебер видел, что пациентку не слишком занимает собственная внешность, и Андре рассказал ему, почему она оказалась на поле: воистину, знает двое – знает свинья. Но всё-таки Лексер был отличным хирургом и находился в четырнадцати часах езды на поезде, а девушке нужно помочь залечить раны. Хотя бы внешние.

* * *

В пятницу после полудня поезд из Мюнхена прибыл в Фридрихсхафен. Конец января здесь, на юге, был мягким, погода стояла плюсовая. Зимнее солнце ярко светило в глаза всем выходившим из вагонов, заставляя их прикрывать ладонями глаза. Город встретил приехавших свежим запахом воды, сбивающем с ног, и скрипами чаек, мечущихся от станции к пристани и обратно. Возле привокзального отеля Эмма пропустила несколько извозчиков, перешла на другую сторону и пошагала к дому. Доктор Лексер в Йене провёл пластическую операцию, иссёк огромный рубец и наложил на него кожу с бедра. Три недели лежала Эмма с замотанной в капустный качан головой, но, когда сняли сперва повязку, а потом и швы, когда спала припухлость и краснота, она увидела, что безобразного шрама больше нет. Лишь мелкие стежки тянулись вдоль краёв, но и они, обещал хирург, за несколько лет станут незаметными. Счёт из клиники отправили Цеппелину, поэтому у Эммы ещё оставалось немного денег из жалованья. Видеть только левым глазом было неудобно и бывало на прогулках, что её вело влево. Поэтому по первости, чтобы приспособиться, Эмма стала наводить фокус на какую-нибудь точку на мостовой и шла к ней, потом наводила взгляд на новую точку, и так, то ли короткими перебежками, то ли крупными стежками, она продвигалась к нужной цели. Смотреть по сторонам, как раньше, не получалось: приходилось полностью концентрироваться на промежуточных пунктах, но глазеть Эмме и не хотелось – она словно окаменела внутри, стала равнодушной. Да, внешность её восстановили если не полностью, то значительно, но кто восстановит её жизнь, кто вернёт то, что было раньше? Теперь она ела по привычке, спала, потому что темнело за окном, жила по инерции. Иногда Эмма думала вяло, не прекратить ли это всё совсем, но потом мелькала мысль о бабушке, и она понимала – невозможно лишиться последнего родного человека, пусть он об этом и не знает.

Ключ от двери, как и всегда, лежал на крыльце под цветочным горшком, по зимнему времени пустым. Видимо, фрау Улла вышла куда-то, обычно от Отто она уже к этому времени возвращалась. Эмма бросила чемодан возле вешалки, чтобы бабушка сразу поняла, что постоялица вернулась, поднялась к себе в комнату и рухнула прямо в пальто на кровать.

Ледяной холод разбудил её уже вечером. Сейчас Эмма поняла, что дом необыкновенно холодный, не топленный несколько дней. Зайдя с улицы в пальто она этого не заметила, а теперь проснулась от собственной тряски. Спустилась в кухню, зажгла свет, развела огонь в печи и поставила чайник. Улла так и не появилась. Да где же она, заволновалась Эмма. Поднялась в бабушкину комнату, затем посмотрела в столовой – искала записку, но никаких примет отъезда не обнаружила. Все вещи и одежда были на месте. Внезапно накрыла паника и Эмма выскочила на улицу, с мятой причёской, как и была, в пальто, которое снять не успела. Стукнула в соседскую дверь. Через минуту прошаркали ноги фройляйн Майер, старой девы лет семидесяти, которая доживала свой век с огромным выводком племянников и племянниц.

– Эмхен! – всплеснула она руками и почему-то заплакала.

– Добрый вечер, я не могу найти фрау Уллу. Вы не знаете, где она?

– Как хорошо, что ты вернулась, заходи, заходи, – продолжая плакать, заманила соседка внутрь.