Хроники всего мира: Время расцвета

И вынырнула из плотного шума в коридор, такой тихий, словно все разъехались по домам. Глухо раздавались за Эммой её собственные шаги в пустом коридоре, пока она не свернула в общий холл. Дверь технического отдела распахнулась, у Эммы скакнуло сердце, когда оттуда выбежал Клод Дорнье с какими-то рулонами: помчался, не заметив её, наверное, в свой вращающийся зал для дирижаблей. Как она могла так обознаться, они и не походят друг на друга. Обругала себя – сосредоточься, дурочка – и пошагала к себе. У графа кто-то был, но по голосу не узнать: беседовали тихо и, кажется, вдвоём или втроём. Эмма прошагала за свой стол, разложила принесённые документы по полкам разных подразделений, откуда коллеги забирали перепечатанные черновики сами, если её не было в кабинете. Села и начала свой обычный рабочий день: сначала вскрыть и зарегистрировать почту.

На втором десятке писем дверь Цеппелина открылась, оттуда послышались голоса, ещё что-то договаривающие вслед, звук сворачиваемого ватмана. Сначала из кабинета вышел Карл Майбах, за ним – Пицкер. Тут уж сердце Эммы сделало кульбит до самого горла, щёки её вспыхнули:

– Добрый день, господа, граф. Кофе или чаю?

А у самой только одна мысль пульсировала – держи лицо, держи лицо!

– Добрый день, Эмма. Нет, спасибо, я на вокзал.

Граф и правда был одет в свой белый не по погоде плащ. Гости кивнули и вышли, за ними прошагал и шеф, бросив:

– Я в Люневиль, к вечеру с командой вернусь.

Пока Эмма унимала бьющееся сердце, в коридоре раздались шаги, и в приёмную вернулся тот, кто делал теперь мир светлее, а шоколад слаще.

– Привет, я забыл забрать перепечатки, – он взял из стеллажа свою папку. Когда Эмма подошла, нагнулся, поцеловал ей руку. – Ты сегодня великолепна.

– Феликс, перестань, прошу тебя, – а у самой голос осип и хотелось лишь, чтобы он не выпускал её пальцы из рук. – Что вы обсуждали?

– Двигатели для L1, да ну, тебе будет скучно.

– Не будет, расскажи, – пусть только говорит, не важно что.

Они стояли напротив большого трюмо, где прихорашивались гости, не нарушая приличествующего расстояния, но внутренне тянущиеся друг к другу, желающие коснуться. Дверь была открыта, и в любой момент могли войти другие сотрудники, поэтому теперь Эмма в основном только тем и занималась, что делала вид: незаинтересованный, скучный, хмурый, какой угодно, только чтобы не выдать себя. Лишь с Феликсом она перестала таиться уже около года, когда как-то Лотта спросила в лоб – ты его любишь, что ли?

Долгое время Эмма Остерман не понимала, что такое любовь. Она безусловно любила отца, и братьев, и даже маму как-то по-своему. Она, конечно же, была очень привязана к фрау Улле. Она думала, что когда-нибудь полюбит Людвига. И первое время после приезда Пицкера на верфь она его вообще не замечала – ещё один новый человек. Их теперь тут через одного, и каждый новенький. Все в чём-то хороши, интересны, увлекательны. Но увлечься Феликсом ей казалось так же глупо, как полюбить Хакера: он просто хороший товарищ и больше ничего.

Пицкер показал себя необыкновенно лёгким и ярким. Да, конечно, он был умён, глубоко вникал в науку, но его профессиональные качества Эмму вообще не волновали. Сначала он отпустил какую-то едкую шуточку по поводу очередной статьи, потом на какой-то встрече, где Эмма стенографировала, лихо парировал оппоненту цифрами про прочность чего-то там. Что ни неделя, то Феликс открывался перед нею с новой стороны: галантный, начитанный, весёлый, тактичный. Она и сама не поняла, когда стала ждать его прихода к шефу. Когда стала различать его шаги в коридоре среди прочих. Когда замирала от звука его голоса в кабинете Цеппелина. Эмма одёргивала себя – перестань, он женат, и женат счастливо, вот у них уже и второй родился. Но сделать ничего не могла.

Однажды, в полном отчаянии, она пришла в кабинет к Дюрру вечером и бросила от двери властно:

– Сегодня!

Людвиг, всегда такой разумный и холодный, вновь был побеждён коварным супраренином. Теперь, когда казарма перешла в ведение Кобера, а все переехали по гостевым домам, Дюрр перебрался с другими инженерами в одну из дешёвых гостиниц. Собственный комфорт его интересовало мало, домой он возвращался только переночевать, да и то не всякую ночь. Везти Эмму туда было совершенно немыслимо: сохранить её честь было первостепенной задачей. Словно попавший в липкую паучью сеть комар, Людвиг дёргался, бывало, пытаясь выбраться из этих отношений, но с каждой новой встречей они затягивали всё глубже и глубже. Однажды, кажется, на пятую встречу, он уже и смирился, отпустил всё и подумал – пусть хоть так, но она моя. Они начали ездить, представляясь семейной парой, в Линдау, Брегенц и Констанц, останавливались в небольших прибрежных отелях. Там Эмма представляла, что она с Феликсом, и отдавалась жарко и пылко, а бедному Дюрру, окутанному любовной паутиной не первый год, и невдомёк было, что Эмма потеряна для него безвозвратно.

Лишь однажды что-то похожее на угрызение совести проснулось в молодой женщине – что за разнузданную жизнь ты теперь ведёшь? Но сердце лишь сжалось от боли одиночества и сказало – пускай. Она и пустила всё на самотёк. Когда Феликс был рядом и оказывал знаки внимания, Эмма расцветала. Когда он уезжал или был занят, она сначала тосковала, потом начинала сердиться, а доведя себя до высшей точки злости, шла снова к Людвигу и одним словом обращала его в безвольного страдальца. Пару раз даже доходило, что, когда Пицкер уезжал по делам в адмиралтейство, Эмма тайком бегала на вокзал посмотреть, как он сядет в вагон.

Мудрая фрау Улла, конечно, всё замечала: и перемены в настроении, и ночные отлучки. Но ни словом она не поставила свою постоялицу в неудобное положение, потому что относилась к Эмме очень нежно, словно та была частью её семьи. Оставшаяся на склоне лет одна, Ульрике Яблонски лишь хотела, чтобы, когда свет начнёт меркнуть, рядом был кто-то близкий, кто сможет подержать её за руку. И хоть на той стороне Уллу ждало гораздо больше радостных встреч, чем на этой, всё же страх перехода её не покидал. Именно поэтому она так дорожила Эммой и так её опекала.

В тот воскресный вечер, когда Лотта спросила подругу, любит ли она Феликса Пицкера, Эмма сначала так изумилась – что за нелепица, что протестовала минут тридцать. И даже хотела было рассердится за этот дурацкий вопрос. Уже дома, в постели, она крутилась и так, и эдак, доставала «Хроники», смотрела в какое-нибудь слово, закрывала книгу и снова крутилась, возмущаясь – да как такое Лотте в голову пришло? Эмма отрицала очевидную вещь ещё несколько недель, прежде чем очередной отъезд Феликса её окончательно не превратил в мегеру. Теперь, когда все пазлы сложились в единую картину мира, Эмму словно шарахнуло яркостью жизни – так вот что такое «любовь»?! Это когда так больно, что хочешь умереть. Когда словно огромный валун придавил твою грудь, и вдохнуть невозможно. А потом так радостно, что ты дышишь, так дышишь от счастья, как будто наполняешься пузырьками шампанского, когда хмельно без вина.

Если бы Людвиг мог, он, наверное бы, посмеялся – экая шутка судьбы: любовный треугольник, где никто никого не любит, но все умирают от любви. Когда в одну из ночей, обвивая руками любовника, Эмма вдруг прошептала на ухо «Феликс», Дюрр опешил. Он привстал на локте, но эта женщина, кажется, даже не поняла, что произнесла. Она лишь притянула его ближе и прижалась тесней. Плевать, подумал Людвиг, она со мной, а не с ним.

Он понимал, что влип, уже семь лет как, но разорвать токсичные нити не мог. Осознавал, что когда-нибудь эта прекрасная паучиха перестанет с ним забавляться и высосет из него саму жизнь: лишь безжизненное тело будет ходить и выполнять функции, для которых Дюрр был предназначен. Людвигу было плохо, но попросить о помощи было некого.

* * *

В воскресенье седьмого сентября устроили пикник: уехали на велосипедах в лес, разложили закуску, и устроились на пледе. Они удрали из крохотного городка, где все знают всех, где можно было наткнуться на знакомого. Феликс занимался любимым делом, пускай его новые корабли плыли не по воде, а по небу. Но он устал от того, что живёт далеко от семьи и видит их редко. Особенно сильно он скучал по маленькому Войфи, который обнимал отца крохотными ручками за шею и шептал «папочка». Феликс любил Фриду, но видел, как меняется рядом с ним помощница Цеппелина. Он понимал, что Эмма готова, но был ли готов он сам – не знал. В редкие выходные Феликс ездил домой, но иногда, перед особо важными делами, оставался в Фридрихсхафене: зачем искушать судьбу – дело прежде всего.

Сегодня они впервые перешагнули новый рубеж – уединились. Эмма предложила устроить отдых в лесу, а Пицкер подумал, почему бы и нет. Она познакомила его со своей хозяйкой, милой женщиной, но смотрела та неодобрительно, хотя ни слова упрёка не сказала. Помогла сложить припасы в корзину и обняла постоялицу на прощанье.

Высокое летнее ещё небо висело над головой. Эмма лежала на пледе на боку, оперев голову на руку, а Феликс откинулся на старый бук и читал вслух старую книгу, которую девушка положила в корзинку сверху.

– Бросился юноша к отцу, обнял его и сказал: как я счастлив, что ты признал меня. На это Гелиос сказал, проси, чего хочешь! Прошу, сказал Фаэтон, позволь мне прокатиться на твоей небесной колеснице, что вижу я каждый день. Долго отговаривал Гелиос сына, перечисляя опасности и трудности. Но не сдавался юный полубог, лишь пуще просил. Тогда поддалось отцовское сердце, лишь наказал он Фаэтону держаться ровно между Небесами и Землёю и не сходить с колеи. Когда вскочил юный всадник на солнечную колесницу, не почуяли кони в нём кровь привычного наездника и понесли его, то поднимаясь к самому Небу, отчего Земля покрывалась льдом, то спускаясь к самому низу, отчего всё загоралось на ней: и деревья, и дома, и люди. Раздались отовсюду стенания, крики и плач, лишь богиня Гея поливала Землю дождями, но ничего не помогало. Тогда крикнула Гея Зевсу, о великий владыка, останови колесницу, пока всё не погибло, пока Олимп не сгорел! Ударил Зевс огнём в повозку, отчего и кони, и колесница вспыхнули, а возница выпал и упал с Небес.

Феликс перевернул страницу, где на обороте ксилографии падал с неба юноша лет пятнадцати, а объятые пламенем звери, в которых с трудом угадывались кони, несли разваливающуюся колесницу наверх, к переплёту. И хоть изображение было чёрно-белым, всё на нём так и пылало огнём и жаром.

– Бедный Фаэтон, – сказала Эмма, – ужасно жаль его. А тебе?

– Это же легенда, – засмеялся Пицкер.

– Эрбслё с командой так погибли три года назад. Тебе не бывает страшно?

– Погибнуть можно, если просто лошадь понесёт. Какой смысл об этом думать. Я уверен в кораблях, которые строю. Во вторник будет старт L2, поверь, всё пройдёт прекрасно.

И правда, всё прошло прекрасно. Уже когда сели под одобрительные крики, и сильные руки потащили флотскую «двойку» в ангар, из здания конторы выскочил старший корректор Фридманн. Он бежал, белый как мел, размахивая листом бумаги, ничего не в силах произнести. Когда великана в толпе заметили, все разом смолкли от дурного предчувствия. Если бы Феликс не стоял рядом, Эмма бы запаниковала, но вот он – напротив, в кожаной куртке, улыбается.

Фридманн сунул графу лист, тот пробежал написанное глазами, качнулся то ли от волнения, то ли в стремлении удержаться за кого-то:

– В Северном море недалеко от Гельголанда штормом уничтожен L1. Шестеро спасены, остальные погибли.

Спустя полторы недели L2 перегнали в Йоханнисталь под Берлином, а Феликс поехал на базу готовить корабль к испытаниям. Эмма снова помрачнела и до середины октября сворачивала окружающим кровь. Потом Пицкер телефонировал Цеппелину и сообщил, что семнадцатого планируется тестовый полёт. Тот прибыть не мог, так как в тот же день должен был уехать для празднования столетия битвы при Лейпциге. Поэтому на следующий день после получения звонка, как только граф отбыл на вокзал, Эмма отправилась домой, переоделась в дорожный костюм и сказала хозяйке, что уезжает по делам в Потсдам. Фрау Уллу поездка не удивила, потому что кроме порта содержались и службы, в том числе был и кабинет, и приёмная Цеппелина. Иногда Эмма сопровождала шефа в поездках, это было хоть и редко, но не исключительно.

Переночевала она прямо в кабинете, встала задолго до рассвета и пошла к вокзалу, чтобы найти любое средство передвижения – до Йоханнисталя было всего километров сорок. Ей обязательно нужно было увидеть Феликса: хотя бы издали, хотя бы в гондоле, пусть он её не узнает. Эмма так измучилась за месяц разлуки, что видеть уже никого не могла. Отъезд шефа пришёлся весьма кстати, не случись его, бог его знает, до чего бы она себя довела.

Впотьмах послышалось звяканье упряжи.

– Стой! – закричала Эмма в темноту.

Когда экипаж подъехал, она увидела допотопный почтовый дилижанс. Кучер натянул поводья, и двойка лошадей замерла перед Эммой.

– Что кричите, дамочка?

– Мне в Йоханнисталь, срочно. Двадцать марок!

– Будьте любезны, – кучер развернулся к карете и потянул на себя ручку двери.

Через три часа, когда рассвело, по шоссе Рудовер дилижанс подъехал к деревенским домам.

Странная дамочка вышла из экипажа и побежала к полутораметровому сетчатому забору, огораживающему лётное поле. Возница дёрнул хлыстом, и лошадки двинулись дальше.

Эмма видела, что возле ангара стоит дирижабль. Корабль был заметно длиннее доков, видимо, его оставили на улице с прошлого дня. Вокруг суетились люди в военных бушлатах и кожаных куртках, вдалеке стояла большая группа с такой выправкой, что даже отсюда было понятно – аристократия из комиссии. Эмма пристроилась к забору с висящими на нём гроздьями детьми, просунула пальцы в перчатках сквозь рабицу и заскользила взглядом по фигурам, никак не находя того, ради которого приехала. Наконец, толпа сконцентрировалась возле длинного туловища дирижабля: Эмма знала, что это означает полную готовность к старту. И точно, сначала задрался хвост, а потом и нос. Длинные тонкие нити потянулись из рук сопровождающих, отпуская гиганта на волю. Толпа расползалась по полю, желая посмотреть на «двойку» издалека.

Когда поднялись метров на двести, Эмма заметила дым.

– Что это? Что это? – затрясла она соседа за руку.

– Горит, что ли? – равнодушно отметил мужчина в котелке.

Эмма заметалась вдоль забора, стала подскакивать.

– Подсадите меня, помогите! – завопила она.

– Куда, – вытаращил сосед глаза.

– У меня там муж! Помогите!

Дым уже валил густо, закрывая гондолу. Дирижабль стал спускаться, и люди по всему полю потянулись к нему для помощи.

Пока недотёпа-сосед позволил Эмме заскочить ему на спину и перемахнуть через забор – недаром она всё детство лазала по деревьям и сараям, на взлётном поле уже вовсю началась паника: слышались крики и снизу, и сверху.

Только Эмма развернулась от забора и побежала к кораблю, как за передней гондолой вспыхнуло пламя.

– Феликс! – закричала она, подобрала юбки и устремилась навстречу падающей машине.

Раздался взрыв, и дирижабль стал пикировать огромной массой вниз.

– Феликс! – кричала Эмма, не переставая, – Феликс!

Но никто её не услышал, потому что раздался второй взрыв, и корабль стал штопором входить в землю. Она продолжала бежать до тех пор, пока мир вокруг неё не перестал существовать.

Метрах в тридцати от Эммы к «двойке» бежал пожилой моряк, он заметил, что на поле девушка, но думать о том, кто она и как тут оказалась, было некогда. Третий взрыв накрыл всех: и тех, кто был внутри, и тех, кто стремился на помощь. Осколки алюминиевых трубок полетели шрапнелью во все стороны, шар чёрного дыма вздыбился над землёй и моряка обдало сильным жаром. Когда он смог подняться на колени, увидел, что бежавшая девушка пропала.

* * *

Резкий запах сгоревшего холста, человеческих тел, резины и металла наполняет воздух, делая невозможным наблюдение рядом с грудой обломков. Даже спустя час два мощных двигателя, зарывшихся в землю, до сих пор пышут жаром. Остатки прочной алюминиевой конструкции разорваны взрывом и представляют собой кучу обломков высотой около пяти метров. На обугленном поле, когда-то зелёном и живом, лежат сгоревшие, а иногда абсолютно целые предметы: чья-то куртка, фуражка, костяная пуговица. Молчаливые наблюдатели шокирующе поднимают эти предметы с земли и потом так же молчаливо кладут обратно. Кареты скорой помощи вереницей едут туда, где лежат жертвы крушения.

Первое приземление графа Цеппелина в Потсдамском порту на дирижабле LZ10 «Швабия»

© pnn.de

Потсдамский порт с другого ракурса (удивительный анахронизм: фотография датируется 1911 годом, на ней указано, что над портом завис дирижабль LZ 13 «Ханса», который выполнит свой первый рейс только годом позже)

© potsdam-wiki.de

Новая сухопутная верфь графа Цеппелина в Фридрихсхафене (на верхнем фото), 1913 год

© Газеты Джона Фроста | Alamy Stock Photo

Вильгельм и Карл Майбахи, отец и сын

© motor1.com

Мы им «гутен морген», а они нам «бонжур». Жители Люневиля в шоке. 13 апреля 1913 года

© dpa picture Alliance | Alamy Stock Photo

Когда шок прошёл, дирижабль обыскали

© Matteo Omied | Alamy Stock Photo