Хроники всего мира: Время расцвета

– Людвиг подъехал, все в сборе, пойдёмте же за стол!

Она подхватила под мышку младшую дочь, та в протесте замахала толстенькими ножками в кружевных панталонах и запищала:

– Ну мама! Я её охланяю!

– Я попрошу папу пока что поохранять, тебе пора спать.

Лотти извернулась и замахала Эмме на прощанье.

Небольшой стол на двенадцать человек сервировали по-простому, в столовой. В торцах сели Эккенеры, по длинным сторонам семейные пары друг напротив друга. Мужчины и женщины чередовались, и, конечно же, Эмме выпало сидеть напротив Дюрра, потому что оба они были без пары. После первых тостов за именинника, его родителей и семью, по обычаю разговор переметнулся на судьбу дирижаблестроения.

– Мы должны ориентироваться на армию, – Цеппелин отложил приборы, – в этом кроется наше процветание.

Альфред Колсман бросил взгляд на шефа через стол:

– Думаю, вы ошибаетесь, граф. Армия – это узкий сегмент. Нам же нужна диверсификация.

– Куда же вы предлагаете диверсифицироваться? – заинтересованно спросил именинник.

– Да хоть в пассажирские перевозки. – Колсман откинулся на стуле. – Мы должны воспользоваться моментом. Народ воодушевлён и готов нам помогать не только словом, но и делом. Доверие к дирижаблям даст взрывной рост популярности этого вида транспорта. Следовательно, нам необходимо дать немцам возможность путешествовать по воздуху.

– Экая вульгарность, Альфред! Что ж вы размышляете как торговец. Мои корабли создавались для другого.

– Дорогой граф, я и есть торговец. И весьма успешный, иначе вы бы не пригласили меня управлять своей компанией. Мы можем стать первой империей, путешествующей по воздуху не только внутри страны, но и на другие континенты. Энтузиазм немцев можно посчитать в буквальном смысле – в марках.

– Я дворянин и офицер. Мне претят подобные идеи! – Цеппелин бросил салфетку на стол и поднялся.

– Друзья, не ссорьтесь, – Хуго миролюбиво вскинул руки.

Граф стал прохаживаться вдоль стола:

– Я не позволю запятнать собственное имя торгашескими идеями.

– Хорошо, – миролюбиво продолжил Колсман, – давайте создадим дочернюю компанию. Назовём её как-нибудь, – задумался, – ну, скажем, «Немецкая авиационная акционерная корпорация». Привлечём инвесторов. Тот же Баллин с радостью возьмёт эксклюзив на продажу билетов через свои кассы.

– Это может быть интересно, – подтвердил Хакер, сидящий через Эмму от Альфреда.

Цеппелин остановился за спиной Кобера:

– Это тот Баллин, у которого «Принцесса Виктория Луиза» села на мель и потом капитан из-за этого застрелился?

– И мы не без греха, граф. На корабле никто не погиб, это главное. Баллин вхож к кайзеру, это не может быть лишним.

– Боже, избавьте меня от этого! – в сердцах бросил Цеппелин.

– Я всё возьму на себя, дорогой граф. Вы можете полностью погрузиться в создание дирижаблей, не отвлекаясь на пустяки.

– Будь по-вашему, Альфред! Ей-богу, с вами легче согласиться, чем объяснить, почему не хочется!

Все за столом облегченно засмеялись.

Весь вечер у Дюрра колотилось сердце. Он думал, что любовь прошла и проклятый супраренин его больше не потревожит. Но, увидев Эмму, понял – нет, вся боль тут, и счастье смотреть на неё тоже здесь. И разрывался от этих противоположных ощущений. Казалось, его организм обострил все пять чувств: он видел каждую мурашку на нежной шее, когда её касался сквозняк, слышал шуршание подола и постукивания на нём бисерных бусин, вдыхал шлейф её духов, непохожих на прочий дамский парфюм. Лишь осязать он не мог, боясь дотронуться до той, кто перешагнул через его признания – как будто ток мог прошить его от этого прикосновения. Людвиг помнил и тот поцелуй, и свои ощущения от нелепой сцены, но это было так давно, что казалось – отпустило. И вот она пришла какая-то новая, изменившаяся со вчерашнего дня, тонкая и сильная, как скрипичная музыка. И у него опять дрожали ноги и качалась перед глазами земля. Иногда Эмма снилась ему, нагая, жаркая, и тогда он просыпался утром разбитым, словно и вовсе не спал. Господи, сколько лет должно пройти, прежде чем ты меня отпустишь! Он нырял с головой в работу, но сегодняшний вечер вытащил всё сокровенное и разложил это в закатном свете перед Дюрром – вот, любуйся и думай, что с этим делать и как дальше жить. Вся компания сидела в саду, и Эмма куталась в невесомое белоснежное облако, чёрт его знает, как называются эти дамские накидки, и Людвиг косился на неё сквозь сигарный дым, мечтая провалиться куда-нибудь в немыслимое пекло или адский холод – везде будет лучше, чем рядом с той, которая к нему так равнодушна.

Около семи решили закругляться, пока солнце не село. Дом Эккенеров стоял на самой окраине Фридрихсхафена, поэтому Хуго дошёл до дороги, дождался первой пролётки, сунул извозчику двадцать пфеннигов и сказал:

– Голубчик, пригони ко мне ещё четверых подельников, надо гостей развести. Дам на чай. Как приедете, свистни погромче, мы выйдем.

Минут через пятнадцать гости услыхали разбойничий свист и стали прощаться. Граф попросил Людвига проводить помощницу до дверей. У калитки все перецеловали радушных хозяев, перецеловались сами и разошлись по экипажам. Йоханна и Хуго махали всем на прощанье, обнявшись. Возницы цокнули, щёлкнули поводьями и потянулись вереницей в город кто куда. Жизнь – странная штука, и Людвигу с Эммой досталась та самая Гретхен, которая чуть было не затоптала Дюрра три года назад. Он всю дорогу думал о странных превратностях, как будто судьба решила закольцевать события. От тряски палантин Эммы соскользнул с плеч, она стала его поправлять и задела случайно Дюрра. Тот вдруг резко повернулся к ней и сказал вполголоса моляще:

– Поехали ко мне.

У Эммы от удивления даже бровь не поднялась как обычно. Весь день в ней зрело чувство, что она женщина. Но как стать подлинной женщиной, оставаясь девицей? И вдруг услышала собственный голос, опередивший мысль:

– Поехали.

Людвига от шока, кажется, шарахнуло. Он не ожидал ни такого ответа, ни такого поворота. О боже, что он делает, его лишь глубже затянет этот зыбучий песок безответных чувств! Началась паника, но отступать было поздно. Дюрр окликнул извозчика:

– Поворачивай в Манцель, до верфи Цеппелина.

В обычно многолюдных доках сегодня было пусто. Как правило даже в выходной там и сям сновали слесари, механики, подсобные рабочие. То ли народ уже разошёлся перед завтрашним понедельником, то ли они просто были в ангаре, тем не менее богиня Фрейя, кажется, сжалилась над «бедным мальчиком» и позволила будущим любовникам дойти незамеченными до бывших казарм, подняться на второй этаж и войти в маленькую комнату Людвига. Тут всюду были книги, рулоны чертежей, карандаши обычные и химические. Дюрр зажёг масляную лампу, но Эмма попросила:

– Потуши.

Чтобы не затягивать, она села на по-армейски безукоризненно застеленную узкую койку и стала стягивать перчатки.

– Боги, я сплю… – Людвиг завернул фитилёк и прошёл в сумерках к кровати. Он встал перед девушкой на колени и стал целовать её руки, поднимаясь всё выше.

«Тело подскажет», думала Эмма равнодушно. Она точно знала, что решение было принято осознанно, не под влиянием вина. Просто она решила перейти рубикон – Дюрр, по крайней мере, не сделает ей больно. Никто и никогда не рассказывал Эмме, что происходит между мужчиной и женщиной наедине, но она себя считала прогрессивной девушкой и решила, раз двадцатый век наступил в технологиях, пусть он будет и в отношениях. Она станет свободной женщиной и будет спать, с кем захочет. Эмма не отрицала брак, но и не рвалась туда: как сложится, так сложится. И вот сейчас, словно куколка становится бабочкой, она вылезала из своего кокона девичьей застенчивости и робости. Ей было неловко, она не знала, что и когда нужно делать, поэтому решила – закрою глаза.

Когда поцелуи достигли лица, Эмма форсировала события, поднявшись на ноги:

– Помоги раздеться.

Трясущимися руками Дюрр снял с неё платье и расцепил десяток застёжек на корсете. Эмма отстегнула чулки, сбросила туфли, сняла тонкое нижнее бельё и нагнулась над койкой, чтобы сдёрнуть покрывало. Рядом Людвиг рвал с себя одежду, глядя в сумерках на мягкие изгибы девичьих бёдер и трогательно выпирающие лопатки. Плотный как молоко, туман желания полностью застил рациональному конструктору мозг, и будучи больше не в силах себя сдерживать, он упал всем весом на Эмму, присевшую на разобранную кровать.

Умирающий серпик луны смотрел в окно второго этажа, в крохотную комнатёнку. На узкой койке лежали двое: совсем юная женщина и за её спиной – крепкий высокий мужчина. Тот спал крепко, как будто оказался впервые на свободе после долгого заключения. Женщина смотрела на месяц в ответ, рассматривала его равнодушно, не стесняясь ни своей наготы, ни беспечности. Уже потом, когда всё закончилось и Людвиг уснул, её ожгла мысль – господи, я же могу забеременеть! Но тут же холодный разум услужливо подсказал: значит, вытравишь. Судя по тому, как низко на небе висел огрызок луны, было около четырёх. Значит, скоро рассвет. Нужно вернуться домой и переодеться. Фрау Улла, наверное, с ума сходит.

Эмма тихонько выскользнула из-под руки Дюрра, обошла койку и стала одеваться. Застёгивать длинный корсет в темноте было немыслимо сложно, но без него платье бы не налезло, оттого, стараясь не пыхтеть, наощупь Эмма тянула застёжки друг к другу. Чёрт с ними, чулками, подумала она, запихивая те в крохотный кошелёчек, авось в темноте никто не увидит. Сунула босые ноги в туфли, проскользнула в платье, цапнула хозяйский палантин и очень тихо открыла дверь в коридор, чтобы Людвиг не проснулся. Лиловая лента для волос осталась висеть на стуле. Уже на улице собирая волосы, Эмма поняла, что забыла ленту в комнате, но возвращаться было неумно, поэтому она просто заплела косу и пошла по утренней дороге к городу.

Не встретив ни одного извозчика и вообще никого, злая сама на себя, Эмма Остерман открыла входную дверь. Пробираясь мимо столовой, она услышала:

– Доброе утро. Заварить тебе кофе?

Грязно выругавшись про себя, Эмма подняла глаза на хозяйку:

– Простите.

– Он тебя не обидел?

– Боже! Конечно, нет. Это было моё решение!

Фрау Улла подошла к девушке, обняла её крепко и прошептала:

– Я ужасно волновалась, так сильно, будто ты моя дочь. Я никогда не буду тебя судить, потому что ты вольна делать собственный выбор. Надеюсь, всё обойдётся у вас.

Выпустила Эмму из объятий:

– Это Людвиг?

Та лишь кивнула.

– Обе туфельки при тебе? – попыталась разрядить обстановку Ульрике.

– В этот раз Золушка оставила у Принца ленту. Да и бог с ней. Я пойду приму ванну и переоденусь. Спать уже некогда, скоро на работу. Но вы ложитесь.

– Да какой тут сон, милая. Бутербродов сделаю на завтрак, иди.

* * *

Во времена Мариуса Авентисенсиса жил в Авентикуме мелкий нумулярий, который звался Сильвий Катулл Мартинус. Жена его умерла родами, оставив дочь Марселлу, ибо родилась она в первый день Марса. Как исполнилось прелестнице двенадцать, к отцу посватался местный купец по имени Маний. Когда и положено, сыграли свадьбу, Марселла родила мужу наследника, а через год сразу двойню. Супруг относился к ней по-доброму, не корил и позволял управлять домом, как она считает правильным. Марселла часто навещала старого отца, который к тому времени уж перешагнул сорокалетний возраст.

В самый холодный год, когда Муратенсис промёрз на шест, с севера пришёл в Авентикум человек. Одет он был бедно, постучался вечером в лавку Мания и попросил кров и хлеб в обмен на работу. Купец спросил, как бродягу зовут и откуда он. Тот назвался Арауном и сказал, что пришёл из Линдо. Отчего ж ты пустился в путь, есть ли за тобой какая вина, спросил Маний. Нет, душа и руки мои чисты, ответил Араун. Не раб ли ты, спросил купец. Нет, я свободный человек. В прошлый голодный год я схоронил жену и детей и решил пойти на юг. Что ж, согласился Маний, солнце может излечить многие раны, работай на меня и не будешь нуждаться. А придёт лето, пойдёшь в путь дальше.

В тот год Марселле исполнилось семнадцать, она была краше любой красавицы Авентикума. Мужчины тайно желали супругу Мания, а их жёны тайно же ей завидовали. Поздней весной купец дал Арауну за усердие десять сестерциев и отпустил восвояси. Однако бродяга ушёл лишь в лес, а часть монет отдал резчику за зуб кашалота. Не испортишь товар, спросил тот. Тебе что за дело, ответил Араун, и вернулся в пристанище. Каждый день он резал и точил кость, пока не вышла заколка тонкой работы. Тогда бродяга вернулся в Авентикум и стал ждать, когда Маний уедет за товаром. Едва служанка закрыла за купцом дверь, Араун бросился к низкому окну Марселлы. Выгляни, шепнул он. И когда женщина подошла к окну, он сказал, прошу, приди в сумерках к большому дубу. Я не причиню тебе вреда, лишь отдам подарок перед уходом.

Не сразу Марселла решилась на встречу, Араун ждал её в условленном месте несколько дней. Но любопытство пересилило, и, когда Маний снова уехал по делам, женщина незаметно покинула на закате дом и пошла за город, к старому дубу. Там человек из Линдо сказал: ты единственная на целом свете затмила мою любовь к жене. Я думал, что никогда не оправлюсь от боли, поэтому пошёл на юг. Но встретил тебя, и был сражён твоими целомудрием и красотой. Молю, прими в дар заколку, которую я сделал для тебя. Пусть мои руки касаются твоих волос хотя бы так, не нарушая границ супружеской верности.

Он протянул ей костяную заколку, на гребне которой была выточена сама Марселла в нарядном уборе. Но что же я скажу мужу, если он её заметит, воскликнула красавица. Пусть думает, что ты увидела её на ярмарке и купила себе в подарок, потому что она так похожа на тебя.

Когда уже пришла пора уходить, Марселла спросила путника, когда же ты уходишь и куда? Я не могу уйти, ответил Араун, ты словно привязала меня к этому месту. Я буду жить здесь охотой, покуда ты не согласишься уйти со мной. На это Марселла ответила, ты полюбил меня за целомудрие и хочешь его лишить? Что же останется от моей красоты с тобою? Араун же сказал, ты не знаешь истинной любви, иначе поняла бы, что со мной ты расцветёшь ещё краше. Маний стар почти как твой отец, а я молод и силён. Я увезу тебя в Рим, ты будешь жить в достатке и счастье. Зачем мне Рим, ответила Марселла, я уже живу в достатке и счастье. Она бросила заколку ему под ноги и ушла в город.

Той же ночью Араун прокрался в дом Мания и задушил его красавицу жену. Напоследок он собрал её волосы и заколол их костяной иглой с ликом Марселлы на гребне. Утром он дошёл до Муратенсиса, завязал в тунику большой камень и зашёл по самую голову в летние воды.

Эмма перелистнула страницу, глянула на небольшие каминные часы, оставшиеся после Йерэмиаса, и закрыла книгу. Экий раздрай, подумала она, сам себе создал проблем, дурак. Шёл бы, куда планировал, тьфу! Руки и душа у него чисты, как же.

Она отбросила «Хроники» на кровать, откинула одеяло и спустила ноги. Определённо, думала Эмма, наливая из кувшина воду для умывания, люди слишком преувеличивают важность любви. Вот у неё с Дюрром всё было, но она не потеряла голову, не ударилась ни в вульгарность, ни в раскаяние. Было и было. Она его использовала, чтобы перейти в новый статус, больше ничего. И пусть Людвиг вёл себя совсем уж по-дурацки и даже ленту не вернул, хотя на чёрта она ему сдалась, но Эмма собой определённо гордилась. Не то что этот Араун из Линдо, стольким людям жизнь попортил, а главное – себе.

Надевая нижнее бельё, Эмма думала, что прошлый год был удачным не только в личном плане. Компания развивалась семимильными шагами: в августе совершил сразу несколько важных рейсов новый дирижабль LZ 6, уже в начале сентября переведённый в армию под названием Z III. Как Колсман и обещал, он нашёл инвестиции для пассажирских перевозок, и уже в ноябре официально объявили о создании «DELAG». Берлинский магистрат, крайне недоверчиво относившийся к затее Цеппелина, наконец-то сменил гнев на милость и со дня на день должен был дать ответ по поводу участка в Пиршхайде для нового большого авиационного порта. Инженеры понемногу приспосабливали на корабли радиосвязь, а Хакер наконец-то добился заметных результатов испытаний со своей «кожистой тканью». Как подобное тянется к подобному, так граф Цеппелин притянул к компании нового единомышленника – тоже графа, Альфреда фон Зоден-Фраунхофена. Они пришли к общему мнению, что опытный отдел при компании позволит заняться фундаментальной наукой. А это приведёт логично не только к прорывам в технологии, но и к возможности создать такой продукт, о котором они сейчас и помыслить не могут в силу ограниченности знаний. Цеппелин пригласил фон Зодена возглавить это подразделение, и тот уже в феврале переехал в Фридрихсхафен. Сразу после Пасхи газеты написали о французе Анри Фабре, который осуществил первый полёт на гидросамолёте. И Кобер, обладавший острым нюхом, тут же решил полностью посвятить себя этому направлению на гражданском и военном рынке. Одним словом, жизнь в компании кипела и бурлила. Вот и в прошедшую пятницу взяли новую высоту – кайзер приказал провести парад дирижаблей в Хомбурге. Всё, видимо, прошло успешно, потому что в субботу никаких тревожных новостей не было; наверное, просто где-то погода их задержала. А всё воскресенье Эмма провела с фрау Яблонски и в залив не ездила. Сейчас она вприпрыжку сбежала по лестнице, потому что пора уже поспешить на работу и узнать подробности, как всё прошло на параде.

Возле главного здания паровозом ходил Георг Хакер с тянущимся за ним табачным облаком. Вид у него был задумчивый, отчего сердце Эммы ёкнуло нехорошим предчувствием.

– Что? – подскочила она, забыв поздороваться

– Разрушен, – коротко обронил капитан.

Эмма ахнула, прикрыв руками рот.

– Погибшие? На том пути или обратном? Господин Хакер, да не молчите же! – затрясла она его за локоть.

– Все живы, но корабль только на переплавку.

– Вы дошли до Хомбурга?

– Да, и выступили впечатляюще. Ещё были Парсеваль и Гросс. Кайзер был доволен. У Гросса дирижабль полужёсткий, поэтому его разобрали для обратной транспортировки. А мы и Парсеваль пошли своим ходом. Профессор-то умнее поступил, переждал непогоду и вылетел позднее. Теперь уж дошли до базы, – вздохнул Георг. – А «пятёрку» капитан фон Йена вывел утром, но мы вошли в тяжёлый грозовой фронт и сделали остановку возле Лимбурга. Закрепили корабль стальными тросами к телеге, а саму телегу вкопали. Казалось бы, всё будет нормально, за швартовыми следили около сотни солдат. Даже при сильном ветре они удерживали дирижабль. Но около обеда в воскресенье ветер стал штормовым, и даже с новоприбывшими пехотинцами корабль удержать в дрейфе не удалось. «Пятёрку» вырвало, и она улетела, полностью неуправляемая… Непогода гнала её до Вайльбурга, пока не обрушила вниз чуть пониже Веберсберга. Сначала-то корабль носом утонул в Лане. Потом, рассказывали, вторым порывом дирижабль подняло над насыпью и швырнуло на скалы. Но урагану, видать, всё было мало: он его снова задрал, перевернул и затащил в гору прямиком на деревья… В общем, долетели с ветерком, – грустно пошутил Хакер.

– Ох… – Эмма помолчала, – ну у нас же LZ 7 на подходе, летом сойдёт со стапелей!

– Да это-то конечно. Только понимаете – это же был мой дирижабль, – капитан выпустил последнее облако дыма, аккуратно втоптал окурок в землю и зашагал к эллингам.

* * *

Сразу после дня рождения Эммы, в воскресенье, приняли решение вывести в первый рейс новый борт LZ 7, у которого впервые было персональное имя – «Германия»: для всей великой империи, поддержавшей графа в трудные времена. Строительство его велось на те самые деньги, собранные по крупицам, и обошлось фонду Цеппелина в полмиллиона марок. Дирижабль приписали к «DELAG», потому что впервые корабль должен был стать истинно пассажирским воздушным лайнером. Чувство праздника царило на верфи, а суета началась задолго до старта. Сам Цеппелин был за штурвалом, и «семёрка» показала себя в воздухе великолепно. В тот же день решили сделать на следующей неделе первый коммерческий рейс до Дюссельдорфа, выпустив в продажу двадцать билетов. Когда в среду пассажиры обоего пола поднялись на борт, их ждал восхитительный приём: стюарды сновали по салону высшего класса, широкие окна были опущены для прощания с провожающими, сервированные столы дожидались закусок. Воистину, предложение, достойное la crème de la crème4! Паря на высоте триста метров над Тюбингеном, Штутгартом, Франкфуртом и Бонном, спустя девять часов спокойного полёта «Германия» под оглушительные овации приземлилась в Дюссельдорфе. Сам лорд-мэр приветствовал капитана Цеппелина на родине Гейне.

Когда «семёрка» благополучно вернулась в родной порт, Хуго предложил на следующий рейс собрать только репортёров, это должно было повысить популярность нового вида транспорта в целом и «Германии» в частности. К пассажирам присоединились сам Эккенер и Альфред Колсман, а капитаном поставили Канненберга из недавнего пополнения. В служебных гондолах, кроме него, находились механики, рулевые и машинисты. Ровно в восемь утра дирижабль поднялся с поля Дюссельдорфа и взял курс на Золинген. Только пассажирам подали шампанское с икрой, как левый кормовой двигатель отказал. Два оставшихся мотора вполне обеспечивали безопасность полёта, поэтому Канненберг лишь сделал поправку на ветер после Ремшайда и вместо того, чтобы вернуться в Дюссельдорф через Эльберфельд, направил корабль на Дортмунд, чтобы там совершить посадку. Спустя три часа после взлёта «Германия» вошла в сильнейший дождевой фронт. Ничего не подозревающие пассажиры наслаждались полётом, приятной беседой, путевыми записками и фотосъемкой из салона. Канненбергу ничего не оставалось, как изменить решение и перенести посадку в Мюнстер. После обеда Камилю Лабурде в задней гондоле удалось запустить третий двигатель, и капитан принял решение свернуть после Людингхаузена к Остбеверну, чтобы пересечь Тевтобургский лес и высадиться севернее – в Оснабрюке. Горючего у команды оставалось ещё на пару часов полёта, поэтому до пяти вечера удавалось лавировать более-менее безопасно. И хоть порывистом ветром «Германию» поднимало вверх даже до тысячи метров: туда, где пробрасывал из серых облаков снег, Канненберг был уверен в машине.

Однако удача отвернулась от путешественников и сначала заглох носовой двигатель, а потом и вовсе весь корабль протащило по молодым верхушкам сосен и елей, где он и застрял в ветвях на высоте третьего этажа.

Когда спустили верёвочные лестницы, все благополучно спустились на землю, даже дамы, лишь невезучий Лабурда подвихнул ногу. Утром экспрессом с Боденского озера приехал сам Цеппелин, где его уже ждала толпа горожан, желавших подбодрить и поддержать. С канатной фабрики из соседнего Ибурга приехало полсотни рабочих, присоединились местные солдаты – двигатели сняли, а остатки «Германии», годные к переплавке, сложили штабелями и отправили на поезде в Фридрихсхафен. Всего десять дней отмерила судьба седьмому детищу Цеппелина…

Потеряв за месяц сразу два корабля, граф лишь сильнее распалился. Что ж, если фортуне угодно его испытать – пусть! Вместе с Альфредом они решили расселить казармы, полностью оборудовав старое здание под рабочие кабинеты. Город прибавил жителей вполовину благодаря развитию производства Цеппелина, бургомистр Адольф Майер не знал, то ли радоваться, то ли за голову хвататься. Предприимчивые отельеры расширяли количество гостевых домов и целыми зданиями сдавали их работникам верфи. Колсман подыскивал участок под строительство деревни Цеппелина для проживания сотрудников и их семей.

* * *

Спустя месяц после крушения «семёрки» всё было готово к исследовательской экспедиции Цеппелина на Шпицберген. Поэкспериментировав с метеозондами на Боденском озере, граф с профессором Хергезелем решили, что пора проверить, как себя ведут верхние слои холодного воздуха, чтобы использовать эти данные для дальнейшего развития аэрологической навигации в области Арктики. Безусловно, следствием должна была стать адаптация всего воздушного флота Цеппелина под условия Крайнего Севера, в частности улучшение эксплуатационной безопасности, определение крейсерской скорости при дальних беспосадочных перелётах. Кроме того, на Шпицбергене были практически идеальные условия морского ледового бассейна, которые также было необходимо полно исследовать. Сейчас граф сидел у себя в кабинете и ждал приезда Фердинанда Глууда, работавшего когда-то помощником капитана, опытного мореплавателя. Тот взял время подумать, готов ли он участвовать в арктической экспедиции, и сегодня должен был дать ответ. В ожидании Цеппелин попивал свежезаваренный чай и читал помощнице вслух газеты:

– Раздел «Свежие телеграммы». Поглядим… Сообщается о банкротстве фабрики Тильмана. Наблюдательный совет добивается урегулирования ситуации. Акционерное общество было основано четыре года назад с одним и два миллионом марок и наняло шестьсот рабочих. В 1908/09 финансовом году оно получило чистую прибыль в размере семи миллиардов и распределило дивиденды в размере шести процентов в предыдущем году. Вот те раз, шестьсот человек… Так, читаем дальше. Сегодня на бирже цена акции искусственного шёлка составила 145 марок, то есть, – граф перелистнул страницу и внезапно замолчал. Эмма, регистрирующая письма у себя в приёмной, воскликнула:

– Что там с шёлком, шеф?

Но в ответ не раздалось ни звука. Встревоженная помощница выскочила из-за стола и забежала в открытую дверь. Цеппелин склонился над газетой и быстро-быстро бегал взглядом по строчке. Внизу страницы был напечатан чей-то портрет, но чей – от двери было не видно.

– Что? – у Эммы оборвалось сердце.