Барбара. Скажи, когда ты вернешься?

Проблема была только в том, что над упомянутыми постановками трудились огромные коллективы, а список создателей “Лили Пасьон” включает с десяток фамилий, не считая почему-то исчезнувшего с афиши Пламондона и присутствующего там продюсера и спонсора Альберта Коски. Он, кстати, организовал спектаклю нешуточный промоушн: Барбара и Депардье смотрели на парижан с биллбордов и автобусов, слоган “Она поет, он убивает” красовался повсюду, заставляя сжиматься сердца ее верных поклонников, а сама певица дала несколько интервью и даже появилась на телевидении. Она бесстрашно бросилась в шоу-индустрию, не слишком хорошо зная ее законы и главное – будучи по природе своей кустарем-одиночкой, штучным товаром, не подлежащим подражанию и тиражированию. Но так или иначе, 21 января 1986 года весь Париж (назову только Ива Монтана и Фанни Ардан, Лорана Фабиуса и Даниэль Миттеран, Катрин Денев и Жюльетт Бинош, Марселя Карне и Жюльетт Греко) собрался в концертном зале “Зенит” на северо-востоке Парижа, рассчитанном на шесть тысяч зрителей.

Конечно, это была авантюра. Депардье никогда не пел ничего, кроме нескольких песенок в фильмах. Ее опыт драматической артистки, о чем жестоко напомнил Романелли, оставлял желать лучшего. При этом треть спектакля ей предстояло говорить! Неприятности перед премьерой следовали одна за другой: разрыв с Романелли (автор альбома о Барбаре Дидье Варро называет это “его дезертирством”), отвергнутые Роже Планшон и Патрис Шеро в качестве режиссеров (дело кончилось скромнейшим оперным Пьером Строссером), исчезнувшая запись музыки к спектаклю в исполнении оркестра Уильяма Шеллера… Ее претензии к художнику, подготовившему десятки костюмов: “Он что, собирается одевать билетерш?”. Провал был бы неминуем, если бы не ее талант и годы упорной работы. Строки из песни “Лили Пасьон” (а всего их написано к этой постановке шестнадцать) – J’ai peur mais j’avance! (“Я боюсь, но я иду вперед!”) – были больше чем просто слова. Этот вечный страх потери – голоса, успеха, любви, наконец, и прежде всего любви публики, – преследовал ее всю жизнь, но она, несмотря ни на что, продолжала идти вперед.

Полной видеозаписи “Лили Пасьон” не существует – так, отдельные фрагменты и бесконечные сообщения “это видео недоступно” на YouTube. Незадолго до смерти она пыталась смонтировать фильм о спектакле, но не успела, не хватило времени. Сегодня у нас есть только рецензии (читая их, понимаешь, сколько мы, критики, пишем банальностей!), воспоминания очевидцев и аудиоверсия. Тем более важно попытаться восстановить вкус, звук, цвет “Лили Пасьон” – этой отчаянной попытки Барбары соединить великий французский шансон с рок-оперой, новым форматом и новым временем. Ведь вызывало же что-то сорокаминутные овации после представления (пять таких минут сохранены на CD для истории), при том, что и критика, и самые ее преданные поклонники сначала были явно обескуражены и взревновали: их любимая Барбара стала петь не для них лично, а для тысяч зрителей.

Она не зря ругалась с художником по костюмам и отвергала серьезных режиссеров: на сцене ей нужен был минимализм, который не мешал бы лавине чувств, обрушивающейся на зал. Два рояля, справа и слева, серые стены, образующие бетонный бункер, кресло-качалка и черный вращающийся шар – это не кто иной, как Люсьен, посвящение Люсьену Мориссу, другу и помощнику. Клубы дыма (восьмидесятые!) и сложный свет, рисующий то ярмарку, то морской горизонт с далеким островом, то пустынные улицы. Он – в черном кожаном костюме, она – тоже в неизменном черном с ярко-алым шелковым пионом на шее (творение Сони Рикель). Это красное пятно напоминает то ли кровь на теле его жертв, то ли знак ее избранности. “Я боюсь, но я начинаю…”

Вначале – речитатив на манер античных пьес или шекспировских драм о тех силах, которые решают наши судьбы. Прощай, интимная интонация – перед нами уже большая актриса, которая знает, с Кем говорит, когда обращается к небесам. Потом нервные, резкие песни Il tue (“Он убивает”) и Cet assassin (“Этот убийца”). Здесь остановимся. Тема смерти – едва ли не главная в спектакле. Осмелюсь предположить, что олицетворяет ее вовсе не белокурый Давид, полуребенок-полухулиган, с его напором и нежностью, чрезмерностью и робостью. Слишком много в нем жизни и устремленности в будущее. Он охотно обещает Лили все:

– Я знаю ночи, но я забыла, каким бывает утро…

– Я подарю тебе утро.

– Я забыла времена года…

– Я верну тебе их.

– Сады…

– Я открою их тебе.

И он же все понимает и в финале отпускает свою певицу, свою “цаплю”: “Пой для них”.

Смерть – это скорее черный шар, hommage покончившему собой Люсьену Мориссу. Это ему она говорит: “До встречи, Люсьен. Я больше не могу петь”. Будучи человеком судьбы, она прекрасно понимала, что в известном смысле этот спектакль – финал, конец пути, и ей хотелось прокричать о своей боли, своем отчаянии и своей любви всему миру. Ведь, кроме музыки и публики, у нее больше ничего не было в жизни, и остров мимоз, как и другие выдуманные прекрасные земли (песня Campadile), – это всего лишь мираж. Не знаю, оценила ли это существование на краю публика, но его точно понял своим великим художническим чутьем Жерар Депардье – поэтому и подчинился, и принял ее условия игры, за что она была ему благодарна до последнего вздоха.

Зал в конце концов пробивали, конечно, шлягеры, дивные мелодии и ее неповторимый голос, который каким-то чудом на “Лили Пасьон” окреп и стал напоминать прежний. Это элегантное Tango indigo, “Голубое танго, щека к щеке”, во время которого зарождалась страсть героев, знаменитое Mémoire, mémoire (“Воспоминание, воспоминание”), вместившее всю ее жизнь: от L’Ecluse до ада болезни. И, конечно, бесконечно прекрасный L’île aux mimosas (“Остров мимоз”). Не зря Депардье написал в своей книге: “Мне всегда казалось, что твой голос возносится к небу. Каким-то образом слова твои обретают материальную оболочку. Я всегда обожал строчку: «Наша любовь напоминает горделивые соборные башни». Клянусь, я видел твой собор, он висел в воздухе прямо передо мной. Для маленького беглеца из Шатору (город, где он родился. – Примеч. автора) песня обладала властью, была наделена огромной силой. В самые тяжелые моменты жизни она уносила меня на остров мимоз”. Какая Лили – в спектакле проходит вся жизнь Барбары: здесь и владелица борделя Прюданс, приютившая ее в Бельгии, и брак с человеком, чей образ стерся из памяти, и пейзажи Преси, где в водной глади Марны отражаются любимые лица… И монолог O mes théâtres (“О мои театры”) – это ее сцена, ее тишина, ее страхи и триумфы. Времена неудачной “Мадам” далеко в прошлом: теперь ее голос звучит так, как, должно быть, звучал у Рашель или Сары Бернар. И, как у них, все держится только на ее нервах, ее темпераменте и этом самом голосе, который того и гляди уйдет навсегда, как уходили все, кого она любила.

А были ведь еще и загадочная меланхоличная песня Bizarre (“Странный”) с образом города, где тени как ящерицы перед фарами машины, покидающей госпиталь, в котором кто-то умер и куда кто-то опоздал, и энергично-брехтовская Tire pas (“Не стреляй”), и философские Qui est qui (“Кто есть кто”) и Qui sait (“Кто знает”), уравнивающие в правах все живое, что есть на земле… На афишах и снимках она сияет рядом с Депардье, которому еще нет и сорока, будто молодея под его взглядом. Безупречный макияж, элегантный силуэт в черном. Но ей тяжело все это давалось. Вот как запомнила Мари Шэ обстановку после представления: “Они еще долго аплодируют. Кто-то бросает на сцену букет мимозы. Наконец, гаснут один за другим прожекторы, сцена пустеет, зрители уходят в ночь. Праздник окончен. В ее гримерке жарко от света ламп: первый жест – найти очки, потом – подправить макияж. Она разгримируется только дома. Рассеянный взгляд на тех, кто ждет ее слова, или улыбки, или хотя бы прикосновения кончиков пальцев. Никого, она сейчас никого не может видеть. Слишком устала. Одно слово музыкантам, они обмениваются шутками, она смеется. Потом надевает широкое пальто, перчатки: «До завтра!» На улице ждет машина, несколько теней возле нее, несколько взглядов, это все. Она приветствует их взмахом руки и выдыхает: «Сумасшедшие, такой холод…» Машина трогается с места. Она возвращается в Преси”.

Путь неблизкий – около часа. Думала ли она о тех, кто сейчас идет пить и праздновать после спектакля – наверняка среди них был и Депардье? Думала ли о рецензиях, которые сочли своим долгом опубликовать все ведущие парижские газеты и журналы? Конечно, нет. Что творилось в ее душе, мы так никогда и не узнаем, но, наверное, черная ночь глухой французской провинции (а это там и сейчас так) укрывала ее от всех страхов и давала, хотя бы на некоторое время, убежище.

Пресса была неоднозначной. Заголовок одной из статей о спектакле – “Провальный и пленительный” – точно передает двойственное отношение обескураженной публики и критики. Что это? Не рок-опера и не концерт, не мюзикл и не драма. Легендарная femme piano в клубах дыма и в объятиях мегакинозвезды…

Мой рояль, который швыряло по волнам как щепку,Причаливает к берегу – твоему острову мимоз.И, как два несущихся по прерии коня,Как две птицы, парящие в вышине,Как два ручья, нашедшие друг друга,Мы уйдем в никуда,Гордые и не сдавшиеся, как тростник…

Пишущие люди и даже автор самой подробной ее биографии Ален Водраска, который видел спектакль, обвиняли ее в нарциссизме, в том, что она предложила публике роль своего психоаналитика. Мол, именно это оттолкнуло известную часть зрителей, ожидавших спектакля, сделанного “по законам театра”. А что, есть эти законы? Занимаясь театром ни много ни мало вот уже сорок лет, я в этом не уверена. Наоборот, нарушение известных правил и канонов как раз и завораживает, дарит новую реальность и подключает тебя к ней самым восхитительным образом. Так что я – с той, и весьма немалочисленной, кстати, частью публики, которая сама вместе с Барбарой и Депардье отправлялась на остров мимоз, а потом теряла его и тоже переживала изгнание из рая. Это Барбара становилась для них психоаналитиком и лечила их своим пением, а не наоборот, и не случайно в финале, покинув Давида, она снова пела им Ma plus belle histoire d’amour c’est vous. Только ее любовь и не предавала их никогда.

Они играли этот спектакль в “Зените” почти месяц, с 21 января по 19 февраля. Конечно, после она мечтала о большом турне, и они отправились в него, начав с выступления в Ренне. Но все закончилось уже 6 мая на сцене “Театро Арджентина” в Риме. Финансовые проблемы, занятость Депардье… Вот как сам он написал об этих гастролях: “При твоей помощи и благодаря спектаклю «Лили Пасьон» я сумел сойти со столбовой дороги на всеми забытую проселочную, изрытую птичьими гнездами. Мы возили спектакль по всей Франции. Мы превратились в странников, бродяг, въезжающих с криками на своих повозках на деревенскую площадь, чтобы возвести там свой шапито. Приходите посмотреть на комедиантов! Были скомканы все графики съемок, и мы были счастливы, играя каждый вечер нашу пьесу”. Для него это было внове, для нее – образ жизни, который надо было менять, а как – она не знала.

Они сохранили свою дружбу до самого ее ухода. И это Депардье, еще стройный, в элегантном красном шарфе, говорил над ее гробом на кладбище Баньо холодным ноябрьским днем, обращаясь к ней словами из их спектакля: “Chante, chante!” – “Пой, пой!”– для кого хочешь, но пой. Впервые она ему не ответила.

Морис Бежар и Михаил Барышников

Балетные ее всегда любили. Но Морис Бежар, великий хореограф ХХ века, особенно: “Она была для меня много больше чем друг. Она была сестрой. Мы влюбились с первого взгляда. Мгновенное взаимопонимание. Одинаковые вкусы, одинаковые мысли, одинаковые увлечения. Барбара – это огромная часть меня самого”.

Они встретились в 1964-м или в 1965-м (разные источники дают разные даты) в Бельгии, Брюсселе. Там еще в 1960-м Бежар создал свой “Балет ХХ века”. Их многое роднило и помимо душевного сходства: обоим первый успех подарил Брюссель (Бежар проработал в этом городе 27 лет), оба начинали на маленьких сценах и сами сделали себя, ступив на новые, еще неизведанные территории искусства. Оба были убеждены, что жизнь состоит из обжигающих прекрасных мгновений и ее смысл – в творчестве. “Джотто для них важнее собственной судьбы”, – сказал однажды про людей этой породы Иосиф Бродский. В жизни Бежара было три кумира: Барбара, Майя Плисецкая и премьер его труппы Хорхе Дон. Все далеко не красавцы в жизни, но артисты, становившиеся на сцене богами! Барбаре Бежар сделал по крайней мере два подарка-посвящения: это его фильм-балет “Я родился в Венеции” и балет “Брель и Барбара”, созданный уже с Лозаннской труппой, где блестяще танцевали нынешний руководитель бежаровского балета Жиль Роман и Элизабет Роз. Надо ли говорить, что и там, и там звучали ее песни.

По-моему, с фильмом Бежара жизнь обошлась очень несправедливо. Впервые он был показан в 1976 году вне конкурса на Каннском фестивале, и есть запись, где молодой еще Бежар, худой и красивый, жгучий брюнет с серыми глазами и мефистофельской бородкой, пытается объяснить сложную композицию своего произведения ярко накрашенной блондинке, берущей у него интервью. Его рассуждения о вампирах и танцах на площадях Венеции ее явно обескураживали, она мало что понимала и только вежливо улыбалась. Увы, она была не одинока. Каннский фестиваль 1976-го был громкий, звездный, жюри возглавлял Теннесси Уильямс, “Пальмовую ветвь” увез в Америку Мартин Скорсезе за “Таксиста”, и на этом фоне мистический многоплановый фильм-балет просто потерялся. Он требовал от зрителя определенных усилий, поэтического настроя, а на это и сейчас далеко не все способны. Биограф Барбары Водраска охарактеризовал его как “фантастическую поэму, местами невыносимо скучную”, и даже не включил в фильмографию певицы, хотя она там играет, поет и даже танцует танго! Фильм лишь однажды показали по телевидению 1 января 1977 года и… забыли о нем едва ли не навсегда.

Там пять героев. Трое взрослых: Бежар, Барбара и Хорхе Дон, alter ego хореографа. И двое молодых – танцовщики его труппы Филипп Лисон и Шона Мирк. Как пытался объяснить Бежар незадачливой интервьюерше, там два фильма в одном. Первая история очень простая: молодой парень путешествует по Европе автостопом, попадает в Венецию, знакомится с молоденькой балериной труппы Бежара, которая участвует в фестивале танца в Венеции. Она знакомит его со своим взрослым другом, тоже танцовщиком, и юноша открывает для себя и мир танца, и мир взрослых отношений. Вторая история – сказка, там вампир в образе Солнца, юный принц Анджело и Женщина ночи, она же Смерть – это, конечно, Барбара.

Мистика разлита не только в пейзажах Венеции, не отпускающих никого и никогда из тех, кто их увидел хотя бы раз, не только в масках и затейливых костюмах, бликах воды и патине дворцов, музыке и танце – она присутствует в жизни и смерти самих создателей. Все они уйдут из жизни в ноябре. Сначала от СПИДа умрет 30 ноября 1992 года Хорхе Дон, и это будет первая смерть Бежара, потому что “он преображал мои балеты в свою собственную плоть”. Потом 24 ноября 1997-го уйдет Барбара, и ровно через десять лет – 22 ноября 2007 года в одной из клиник Лозанны от сердечного приступа скончается сам Морис Бежар. Вместе они теперь только на экране в кадрах этого старого фильма – и достаточно почитать отзывы на него пользователей Сети, молодых и немолодых, чтобы понять, что подлинные ценители прекрасного теперь все уже там, и только там.

Бежар так много зашифровал в этом фильме, вложил столько любви, души, страсти, что его можно смотреть бесконечно, и боишься только того, что совсем скоро этот диалог с великим художником прервется. Вот первые кадры: под звон колоколов женский силуэт в белой накидке или фате, лица не видно, поднимается по лестнице к огромным запертым дверям и яростно обрушивает на них свои маленькие кулачки – бесполезно! – потом плывет на гондоле на остров Сан-Микеле и медленно бродит там среди могил самого знаменитого кладбища мира. Конец лета, иссохшая трава стелется по каменным плитам. Белая венецианская маска – это уже Барбара в черном брючном костюме походкой цапли вышагивает по древним плитам, обрамляющим каналы. Хорхе Дон в образе Солнца на троне. И он же в балетном трико смотрит прямо в камеру и говорит всего несколько слов: “Умереть. Родиться. И всегда все сначала”. Семидесятые годы только принято считать временем раскрепощенного секса и эротики – на самом деле это едва ли не самая романтичная эпоха за весь прошлый век. Подлинный романтизм и преклонение перед прекрасным как раз и роднили Барбару и Бежара.

История юноши и девушки здесь вся из подлинных семидесятых с их джинсами, расклешенными брюками, длинными волосами и неподдельной радостью жизни, восторгом перед ней – апофеозом этого становится танец Хорхе Дона в образе канатоходца на площади под шутливую песню Барбары L’Homme еn habit rouge. (Вспомним заодно, что она была посвящена юному музыканту Франсуа Вертхеймеру, который имел обыкновение в ее доме в Преси ходить обнаженным. Тогда она и “одела” его в знаменитые духи Герлен Habit rouge.)

Сказочная история гораздо сложнее. Появившийся, как Венера из пены морской, прекрасный Анджело влюбляется и в таинственный город, и в странную Женщину ночи, и в вампира-Солнце – и в безжалостной схватке (ее яростно, брутально поставил Бежар) убивает его. Потом Солнце (на самом деле это, конечно, символ искусства) воскреснет и погубит самого Анджело, и Женщина ночи отвезет его на гондоле все на тот же остров Сан-Микеле. Прибавьте музыку Вагнера и Бетховена, танцы бежаровской труппы прямо перед Дворцом дожей, сума– сшедшую пластику Хорхе Дона и песни нашей героини. Сначала она, аккомпанируя себе на черном рояле, поет Amour magicien (“Магическая любовь”) – их с Брелем любовную партию из “Франца”. Судя по всему, Бежар особенно любил эту песню – в своем балете “Брель и Барбара” он использовал фрагмент из фильма, и в то время как артисты танцевали, на огромном экране катились на своих велосипедах куда-то в будущее Брель и Барбара, и все взоры, поверьте, были устремлены на них.

Ты больше ничего не можешь изменить,Магическая любовь,Иди своей дорогой.В конце моей жизниПогасли бумажные фонарикиИ завершился праздник.

Будет еще танго —“Кумпарсита”, им в том же 1976-м покорили весь мир наши фигуристы Пахомова и Горшков. Анджело приглашает Женщину ночи на танец – и надо видеть, как двигается Барбара! Для тех, кого он любил, Бежар ставил гениальные танцы. Она появляется под звуки настраивающегося перед концертом оркестра вся в длинном черном, переливающемся блестками платье. В ней столько шика и элегантности, столько эротики, и прощания с молодостью, и упоения этой молодостью, которая на самом деле вечна. Да только от ее рук нельзя оторвать глаз – неслучайно Хорхе Дон ревниво смотрит откуда-то сбоку. И все венецианские кошки на набережной багоговейно внимают ей – замечательный кадр… А главное: сам Бежар откровенно любуется ею. Для него она так же прекрасна, как сама Венеция. Пусть она просто ходит, что-то говорит, даже не обязательно поет – так смотрели на экранных див большого кино влюбленные в них режиссеры.

В своих мемуарах она ничего не успела сказать о Бежаре. А он, по словам Михаила Барышникова, всегда носил в своем портмоне две фотографии – Симоны Синьоре и Барбары. Неизвестно, знала ли она об этом.

История ее знакомства с Барышниковым подробно описана им самим. Впервые он услышал ее голос в 1970-м: пластинку подарила его поклонница-парижанка в Лондоне, где проходили тогда гастроли Кировского театра. Он вернулся с этой пластинкой в Ленинград, в свою коммуналку на Петроградской стороне, поставил ее на проигрыватель, “и в этот момент что-то во мне оборвалось”. “Мне очень хотелось понять, о чем она поет. И тогда я стал учить французский с утроенным усердием. Подвигла меня на это только она”. Прошло много лет, в 1974-м Барышников на гастролях в Канаде принимает решение остаться на Западе, и вот он уже снимается в Лондоне в фильме “Белые ночи”. Композитор – Мишель Коломбье. Слово за слово, танцовщик признается в своей любви к Барбаре. “Тут повисла неожиданная пауза. «Так это я сделал аранжировки всех ее песен. Барбара – моя самая близкая подруга». Мы еще долго про нее говорили. И вдруг он меня спрашивает: «Можешь мне дать свой номер телефона?» Я дал, даже не предполагая, что он собирается дальше делать. А он набрал Барбару и попросил ее мне позвонить. Мол, есть такой русский парень, танцовщик, любит твои песни. Никогда тебя не видел. Говорит немного по-французски. Поговори с ним. Она ведь и имени моего не слышала. В три часа ночи у меня в отеле звонок. Голос в темноте. Кто это? – Барбара. Она не говорила ни на одном языке, кроме французского… я дико напрягся. Чувствую, что уши красные. Боюсь перепутать слова. А она: «Да говорите, как умеете, я пойму». Собственно, весь разговор вертелся вокруг одного вопроса: «Почему я? Почему вы выбрали меня?» Я пытался ей объяснить, как умел. Может быть, тембр голоса. Половину слов я по-прежнему не понимал. Лирика Барбары сложна. При внешней бардовой простоте, она – поэт сложный, многое шифрующий в слове, играющий словом. На первый взгляд она совсем не метафорична, все просто, и вдруг какой-то обрыв в вечность, в философию, в какую-то немыслимую глубину, куда и заглянуть страшно”.

Надо ли говорить, что после таких слов – абсолютно точных, кстати, – ему было обеспечено место в ее сердце. Она даже пригласила его к себе в Преси, где он однажды прожил целых пять дней. Но, что любопытно, никогда, несмотря на многочисленные приглашения, не бывала в Париже на его выступлениях: боялась разочароваться и испортить дружбу? Тем не менее 28 июня 1986 года она летела в Нью-Йорк, чтобы выступить вместе с ним на сцене Метрополитен опера в гала, посвященном столетию знаменитой статуи Свободы, которую, как известно, Америке подарила Франция. Участвовали также Рудольф Нуреев и американские и французские артисты балета.

У них с Барышниковым был свой номер, когда она должна была играть на рояле вместе с оркестром Метрополитен и петь три песни – Une petite cantate, Le mal de vivre и Pierre, а он при этом бы танцевал. Проблемы начались уже на репетиции: он пригласил свою подругу хореографа Марту Кларк поставить танец. Та зачем-то предложила ему выходить на сцену с корзиной, в которой лежит батон багета. Очевидно, посчитала, что это будет очень по-французски. Барбара пришла в ярость: “Уберите эту женщину”. “В результате я придумал какую-то импровизацию вокруг ее рояля, а последняя часть набирает темп, она такая вальсовая. Барбара вскакивала, я подхватывал ее, мы начинали кружиться, и так в этом вальсе уходили за кулисы. Но на самом шоу какие-то микрофоны начали предательски трещать, какие-то провода и шнуры все время попадались нам под ноги. Слава Богу, что мы там не рухнули на глазах у всего Нью-Йорка. Но она, конечно, расстроилась. Я пытался ее отвлечь и развлечь. Повез ее в ресторан. Как-то ее немножко отпустило ощущение неуспеха. На следующее утро Клайв Барнс написал о нас в «Нью-Йорк таймс» что-то очень едкое, мол, я не понял, что эти двое делали вчера на сцене Метрополитен. Но я хорошо запомнил, что, когда мы репетировали, все артисты Парижской оперы, и звезды, и кордебалет, стояли, замерев в кулисах. Барбара была для них божеством. Абсолютным божеством”.

По счастью, она не читала газет, тем более по-английски. Да и вообще: она еще не остыла от “Лили Пасьон”, прошло немногим больше месяца со дня последнего спектакля в Риме, ей было нестерпимо больно, что кончилась эта история, и она очень хотела ее продолжить. Барышников познакомил ее со своей приятельницей графиней Хельдой де Мюррей, друзья звали ее Билли. Так вот об этой Билли, которая единственная из всего барышниковского окружения говорила по-французски, Барбара с огромной теплотой пишет в своих мемуарах: та подала идею сыграть “Лили” вместе с Депардье на сцене Метрополитен. Идея вполне утопическая, но как же схватилась за нее Барбара! Барышников тогда подарил ей три пары своих балеток – и она бережно хранила их в Преси. Билли говорила, что носит такие же, когда болят ноги, что привело Барбару в ужас: как можно надевать то, в чем он танцевал?! Когда она уезжала из Нью-Йорка, Мишель Коломбье спросил, была ли у нее когда-нибудь “американская мечта”? Конечно, нет, у нее была только одна мечта – петь.

Михаилу Барышникову она посвятила в одном из своих альбомов, куда входили диски ее лучших песен, две из них – Le mal de vivre и Pierre. Он купил этот альбом в Париже вскоре после ее смерти. Музыкальный магазин на Елисейских Полях украшал ее огромный портрет. И прямо на улице впервые прочел – Dédié à Mikhail Baryshnikov (“Посвящается Михаилу Барышникову”). “Выхожу на ватных ногах из магазина. И понимаю, что не могу идти. Стою посередине Елисейских Полей, и у меня градом льются слезы. Какая-то проходящая старушка подошла, обняла меня: «Ça va?» – «Ça va, ça va…» А сам плачу. И мы стоим обнявшись, она меня утешает, а нас обтекает парижская толпа, спешащая по своим делам. В этот момент я окончательно понял, что никогда больше не увижу мою красавицу-ворону, мою подругу, мою Барбару”.

Тот магазин на Елисейских Полях недавно закрыли. Старушка давно умерла. А сам гениальный Барышников теперь не только танцует, но и с успехом играет в драматических спектаклях. Один он посвятил другому своему близкому другу, Иосифу Бродскому. Странная рифма судьбы: Барбара похоронена в семейном склепе Бродских – это фамилия ее матери и многочисленных родственников.

Осень в Преси

После своего самого последнего концерта… я оказалась в прострации – но с вашей любовью, вашими взглядами и протянутыми ко мне руками. И, несмотря на мое одиночество, на долгую печаль, которая тогда только начиналась, в конце своего прекрасного и длинного пути номады я была счастливой женщиной.

Из неоконченных мемуаров Барбары

Солнечным утром 30 октября 2015 го– да мы ехали из Парижа, из Гар дю Нор, в ту самую деревушку Преси-сюр-Марн, где она прожила ни много ни мало двадцать четыре года, а последние три так и вовсе почти безвылазно. Пригородный поезд мог довезти нас только до станции Mitry-Claye, оттуда надо было брать машину. Париж сиял голубым небом, сладкий запах круассанов мешался с горьким ароматом последних астр, и ничто не предвещало той страшной трагедии, которая разразится на этих улицах через две недели. Хотя один знак был подан даже нам, туристам.

Где-то минут через сорок пути поезд вдруг остановился и продолжал стоять довольно долго. Наконец по громкой связи объявили, что произошел accident (авария), нам всем надо выйти на следующей станции и ждать автобусов. Ближайшей остановкой оказалась Le Bourget. Конечно, никаких автобусов мы решили не ждать и отправились на поиски такси – ведь мы ехали к Барбаре! И совершенно не обратили внимания на то, что горстка… вот словосочетание “белых американцев” звучит нормально, а “белых французов” совершенно по-идиотски, но это были именно они, те, кто остался стоять на перроне и с интересом поглядывал на нас, смело ринувшихся в город. Честно признаюсь, что, выискивая знак остановки такси или хотя бы место, где можно его заказать, мы совершенно не заметили, что оказались на улице, сплошь заполненной людьми не в европейской одежде. Все женщины были в хиджабах, а несколько даже в некоем подобии паранджи, мужчины тоже в большинстве своем в каких-то длинных одеяниях, они терпеливо стояли перед светофорами, образуя целую толпу, смотрящую куда-то мимо нас. Вместо традиционных парижских кафешек и бистро вокруг были кебабные и восточные ресторанчики. В один мы зашли и попросили вызвать такси. Ответ хозяина нас потряс: “Это невозможно, такси сюда не ездят. И полиция тоже” (где-то в двадцати километрах от Парижа, между прочим). Неполиткорректные высказывания своего мужа я пресекала на корню: “Тебя ведь никто не обижает, правда? Просто они здесь живут. Может, у них свое такси, которое нам не полагается”. Зайдя еще в пару мест и вновь услышав отказ, мы понуро вернулись на вокзал, где нас с улыбкой встретили умные французы, дожидавшиеся поезда. Ждать пришлось долго, и мы о многом успели поговорить. В итоге они впихнули нас в какой-то битком набитый вагон, который подошел к перрону без всякого объявления о том, куда он следует, и мы уехали. Осадок остался. Впереди – о чем, конечно, еще никто не знал – страшные теракты на парижских улицах и роман Уэльбека “Покорность”. А когда сегодня набираешь в поисковике “Бурже”, чтобы прочитать что-то о городе, то едва ли не первым номером выходит статья “Бурже – исламская мина Европы”. Слава богу, при Барбаре ничего подобного еще не было.

Когда мы все-таки сошли с поезда на чистенькой и пустынной станции Mitry-Claye, то вокруг была уже другая Франция. Такую мы часто видели в Бретани: чистые небогатые домики с неизменной геранью у входа, абсолютно пустые улицы, старый собор с кладбищем и скромная брассери, где чаще всего тоже никого не видно. Где люди, непонятно. По счастью, кафе было прямо напротив вокзала: там завтракали и громко хохотали местные работяги в спецовках, они, увидев нас, вежливо замолчали. Хозяйка сразу вызвала такси, и через несколько минут подкатила машина с немолодым водителем, похожим на английского лорда. Всю дорогу до дома номер два по рю Верден в деревне Преси-сюр-Марн он не проронил ни слова. Хотя можно было догадаться, зачем мы туда едем, и поприветствовать русских, жаждущих припасть к национальной святыне, хотя бы и предназначенной для узкого круга. Или он просто не знал о том, что здесь жила Барбара?

Ехали долго. Мимо канала Лурк (Преси как раз и располагается между рекой Марной и этим каналом), полей с кукурузой, просто полей, мимо каких-то небольших торговых центров, облепленных машинами. Вообще особой красоты вокруг не наблюдалось, что для Франции с ее дивными сельскими пейзажами нетипично. Стояла такая тишина, что даже в машине слышны были треск цикад и тихое щебетание птиц. Вокруг ни души, да и домов-то никаких нет. Вот это глушь! Даже сейчас, а что было в 1972-м, когда она первый раз сюда приехала? И как она зимой в кромешной темноте возвращалась сюда из Парижа по ночам?

Неизвестно, жалела ли она о том, что забралась в такую медвежью дыру, отрезав себя от цивилизации, или радовалась полному одиночеству в патриархальной глубинке. Да и вообще, что является идеальным sunset бульваром для угасающей звезды? Скромная жизнь в столице, где надо ходить по улицам в черных очках и ловить на себе жалостливые взгляды: “Ой, неужели это та самая Барбара?” Принимать редкие приглашения на модные премьеры и там тоже прятаться от бесцеремонных замечаний: “Ну надо же, что делает с человеком время”. Или выбрать вариант Греты Гарбо: легенда осталась, а меня как бы нет, никто меня не видит и не знает, что со мной. Барбара еще вполне сносно выглядела, хотя и в своей деревне носила огромные черные очки и закутывала голову платком, но вот оказалась здесь. Значит, так было надо.

Дом

Grange aux loups – “волчий амбар” – такое название она придумала для улицы, куда ее зовут проститься с отцом, в своей знаменитой песне Nantes. И кто бы мог подумать, что спустя четверть века в Нанте действительно появится такая улица! Бывшую рю де Шарретт переименовали в знак любви к певице, и она сама, немного смущаясь, 22 марта 1986 года, на следующий день после показа в Нанте спектакля “Лили Пасьон”, в сопровождении мэра города и Депардье открыла новую табличку с названием Rue de la Grange aux loups. Позже, в 2000-м, в Нанте возникнет и “Аллея Барбары”, соединяющая сегодня рю Гранж-о-Лу и рю Траверсьер. Так печальная судьба Жака Серфа и “дождь в Нанте” прославили этот город.

А в ее доме в Преси появляется свой Grange aux loups – переделанный под небольшую концертную студию настоящий старый амбар с деревянными балками под потолком. Все его так потом и называли. Там стоял рояль, там были микрофоны, динамики, ноты, ее кресло-качалка. На стене висели перевезенные из Парижа афиши с изображением певца Харри Фрагсона и Лои Фуллер (американская актриса, блиставшая в девятисотых годах в Фоли-Бержере и считающаяся одной из основательниц танца модерн). Здесь она репетировала, готовила концерты, спектакли, сюда приезжали работать ее музыканты.

Сегодня этот двухэтажный каменный дом, осенью увитый виноградом и лимонником с гроздьями ярко-красных ягод, производит впечатление неприступной крепости. Деревянные двери и ставни наглухо закрыты. Присмотревшись, можно разглядеть некогда белую, а теперь пожелтевшую и сжавшуюся от дождей картонку с именем владельца – Beatrice de Nouaillan, 2, rue de Verdun, 77410 Precy sur Marne – это Беа, ее секретарь, которая здесь с ней жила и которой она завещала дом. Прямо напротив – церковь Петра и Павла с колокольней ХVI века. Внутри невидимый снаружи сад: я хорошо представляю его себе по многочисленным фотографиям и клипам ее песен, он небольшой, прямоугольный, четыре здания вокруг образуют каре и прячут его. Там при ней цвели розы, пионы, глицинии, все было увито плющом, она любила его. Сад – это всегда роскошь, тайна, отрада сердца, вот только кончается все как в стихотворении у Беллы Ахмадулиной: “Я вышла в пустошь захуданья и в ней прочла, что жизнь прошла”.

Похоже, дом брошен и нет на нем никакой мемориальной таблички. Хотя Le Parisien сообщает, что при входе в деревню посажены розы и установлен памятный знак с немного выспренными словами: “Твоя дорога песен привела тебя в Преси. Ты ушла, но осталась в этих розах на этих улицах и помогаешь нам восхищаться жизнью”. Во всяком случае, именно так было написано в статье о Барбаре два года назад. Каюсь, мы этот знак и эти слова так и не нашли. Зато вышли к реке – и еще раз удивились каким-то совсем не французским пейзажам: пустоши, одинокие деревья, высокая некошеная трава и все как-то первозданно, дико.

Дом этот для нее нашел в самом конце 1972 года ее агент Шарль Маруани. Его продавал некий декоратор в связи с тем, что разводился с женой. Смотреть поехали вместе с Романелли, Маруани в самый последний момент исчез, и всю дорогу туда она убеждала своего аккордеониста, что никогда нигде не бросит якорь, что для нее это невозможно, она номада, останавливается там, где захочет, но всегда в разных местах. Впрочем, дом и спрятанный от посторонних глаз сад им обоим понравились. Дальше, если верить Романелли, состоялся следующий диалог:

– Дом отличный, но у меня все равно нет денег.

– Отлично, тогда он интересует меня, этот дом.

– Тебя? Зачем он тебе?

– Чтобы там жить, черт возьми!

– Но ты мне никогда об этом не говорил…

– Знаешь, я всегда любил деревенскую жизнь, всех этих животных, птиц. И потом, меня устраивает цена.

– Ты спятил? У тебя не останется времени на работу: ехать в Париж отсюда, днем и ночью…

– Хорошо, тогда слушай: если ты не хочешь, я покупаю этот дом! Завтра же иду к нотариусу, и больше не будем об этом говорить.

Через два дня Барбара стала владельцем недвижимости на рю Верден в Преси-сюр-Марн. Что двигало им? Может быть, то же, что когда-то и Юбером: ее надо спустить с небес на землю, пусть будет свой угол, и тогда все наладится, в том числе и в отношениях двоих. Что двигало ею? Склонность мгновенно принимать решения, не слишком задумываясь о последствиях, стремление спрятаться, забиться в нору, быть невидимой и недоступной тогда, когда она не поет. Она купила его – и дом сразу стал необыкновенным, воспарил под облака:

Я придумала себе страну, где живет множество солнц —Они поджигают моря и пожирают ночи…… Там я построила свой дом.Он и лес и почти сад,Он танцует в сумерках вокруг огня и поет,А цветы смотрятся в озеро как в зеркало.

Никакого озера в Преси не было, зато в первое же лето там появился и прожил почти год молодой композитор и исполнитель Франсуа Вертхеймер – он и написал слова к песне Ma maison (“Мой дом”). История дома началась с любви, как и полагается нашей номаде: ей сорок три, ему двадцать шесть, он, учившийся нотам в лицее вместе с Жаном-Мишелем Жарром, умеет все: петь, сочинять музыку и стихи, выступать в пантомиме и цирке. Но главное: он открывает ей рок, Дженис Джоплин, группу Jefferson Airplane, Джимми Хендрикса… Всегда надо дружить с молодыми: они слышат время и умеют что-то такое, что самым умным и талантливым представителям предыдущего поколения совершенно не доступно. Барбара это прекрасно понимала. Результатом творческого тандема стал ее альбом La Louve (“Волчица”). Опять возникает эта тема – подсознательно и отца, и себя она считала одинокими волками, которым не стоит ни с кем подолгу делить жизнь. Есть еще один аспект: волков травят, преследуют, убивают. Немного раньше Высоцкий пишет свою знаменитую “Охоту на волков”. В альбоме много прекрасных песен, сделанных в соавторстве с Вертхеймером: L’enfant-labourer, Marienbad (“Мариенбад”), Je t’aime (“Я тебя люблю”): его слова, ее музыка, он вспоминал, как они не отходили от рояля всю ночь, он не выдерживал и отправлялся спать, а она оставалась. Здесь же появилась еще одна из моих самых любимых песен – L’Absinthe (“Абсент”), она о том, что любить и пить абсент – не менее прекрасно, чем читать поэмы Рембо и Верлена, которые тоже сполна отдали этому дань. В 1973-м, когда вышел этот альбом, в апреле Барбара приезжала в Москву. Почти никаких свидетельств не осталось. Если бы знать, если бы знать…

Зимой 1977-го в доме случился пожар. Рано утром она обнаружила на себе одну из кошек – а всего их было три – и поняла, что что-то случилось. Дым и пламя были уже на лестнице (комната ее находилась на втором этаже). Она не помнила, как выбралась из дома через чердак и обнаружила себя уже босой и без верхней одежды на улице. Когда подоспела помощь, выяснилось, что огонь распространился из кухни и уничтожил почти целое крыло дома. Ее комната пострадала несильно. Но главное – огонь остановился как раз перед роялем, не тронув его, и так было уже второй раз в ее жизни – вспомним пожар на рю де Сэн! Ее рояль охраняли высшие силы. Зато в огне погибли постеры Фрагсона и Лои Фуллер: о ней было известно, что она так искусно танцевала, драпируясь в широкую тунику с рукавами-крыльями, что как будто исчезала, растворялась в воздухе. Так и ушла из этого дома. Верный Шарль Маруани после отправил хозяйку в турне на несколько месяцев – пока помещение восстанавливали.

Видеозаписи последних лет запечатлели обстановку: уютно, хотя слишком много вещей – рисунков, рукописей, вееров, салфеток, больших напольных ваз с цветами… Полумрак. Золотистая гостиная с вечно задернутыми шторами и горящими настольными лампами. Михаил Барышников вспоминал, что она не сильно отличала день от ночи в этом доме: “Я провел у нее на ферме пять дней. У нее были четыре огромные собаки. Студия с черным большим роялем. Очень простая обстановка без всяких дизайнерских излишеств. Я уже не помню, о чем мы говорили. По большей части мы проводили время у этого рояля, из которого она извлекала какие-то звуки. Буквально что-то выцарапывала из него, как ворона. Она же не была профессиональной пианисткой. Все по наитию, все сама. Она не знала, когда день, когда ночь. Депардье мне потом жаловался, что во время подготовки их совместного спектакля “Лили Пасьон” она легко могла позвонить ему в 2 и в 3 часа ночи. Она его боготворила, но не отдавала себе отчета, что в это время ему элементарно хочется спать. Меня спасала разница во времени между Парижем и Нью-Йорком. В Париже – глубокая ночь, а у нас уже утро. Пора вставать, звонит Барбара!

У нее были два шофера. Одни и те же люди ее обслуживали, приносили и готовили еду. Потому что она была совсем не по этой части. Совсем не умела готовить. Однажды она попыталась приготовить для меня курицу, но в результате она получилась сырая”.

Соседи вспоминали о ней с теплотой. Да, она редко выходила из дома, казалась замкнутой и очень сдержанной, но ведь и ее можно понять: были времена, когда поклонники ночевали возле ее дома и даже карабкались по каменным стенам вверх, чтобы заглянуть в ее окно! Все в один голос говорили корреспондентам, наводнившим деревушку в ноябре 1997-го сразу после ее смерти: она много помогала детям и старикам – подарки на Рождество, лекарства, продукты. Даже оплачивала им какие-то поездки. Все анонимно – но, конечно, в Преси все знали имя дарителя. Мэр вспоминал, как совсем незадолго до смерти она смеялась в ответ на его благодарность: когда я совсем состарюсь, тоже буду иметь право на подарки, как это будет приятно. В разгар борьбы со СПИДом на ее деньги и по ее инициативе в мэрии были установлены две большие коробки с презервативами, которые мог взять любой желающий: деревня была немного шокирована, но смирилась.

Преси и сегодня похоже на сонное царство: блуждая по поселку средь бела дня, мы встретили только одного человека – очень и очень пожилого господина, подтвердившего с важным видом, что она здесь жила и что она была la belle. Кто бы сомневался.

Когда она могла петь, ей действительно было все равно, где жить. Когда голос ушел, она уговаривала себя, что надо радоваться каждому дню и каждому мгновению. Теперь уже никто не узнает, научилась ли она этому, слушая колокольный звон во время мессы из церкви напротив, выходя по утрам в сад, или только притворялась. Дом молчит. И никого не пускает внутрь.

Последний альбом

Нет, она сдалась не сразу: после ада последнего “Шатле”, когда были отменены парижские концерты, она упорно лечится и пытается восстановить голос. Умные врачи советуют: завязывайте с кортизоном, он погубит вас, попробуйте гомеопатию. Но она не умела ждать, а привычное лекарство давало иллюзию быстрого обретения формы. И вот вопреки всем советам медиков в конце января 1994 года она отправляется в большое турне по Франции, Бельгии и Швейцарии. Все это немного отдавало безумием: выступления в тридцати четырех городах менее чем за два месяца! Концерты почти каждый день, в том числе в больших залах Бордо, Брюсселя, Руана и многих других. Но ее невозможно было переубедить. В турне публика готова носить ее на руках, верный стафф беспокоится только о ее здоровье. Кто-то вспоминал: она пела a tombeau ouvert – дословно “перед раскрытой могилой”, то есть страшно рискуя, подвергая себя смертельной опасности. “Добрый” Романелли, по сей день не простивший ей ничего, говорил в одном из интервью, как еще накануне концертов в “Могадоре” в 1990-м (за три года до последнего “Шатле”!) кто-то в прессе злорадствовал: “Хроника одной смерти объявлена”. А сам он слышал разговор двух парней возле театра:

– А она еще ничего, наша старушка!

– (Нецензурное слово), еще потянет немножко!

Наивно думать, что до нее не доходили отголоски таких разговоров. И этот последний тур балансировал между срывающимся голосом, почти шепотом, заглушаемым восторженными криками публики, и мгновениями самого настоящего чуда, когда голос вдруг обретал былую силу и настоящая Барбара являлась залу. Таков был концерт в Марселе во Дворце спорта 17 февраля, после которого изумленные журналисты писали, что ее голос и дикция абсолютно безупречны, как в молодые годы, а все присутствовавшие в тот вечер на этом представлении не забудут его до конца жизни.

И вот заключительный концерт во французском Туре, 26 марта 1994 года, конгресс-холл “Винчи” на две тысячи мест. Все как всегда: она в черном идет навстречу публике, широко раскрыв руки, подняв ладони к небу, она два часа под рев зала поет свои лучшие песни, но в финале – впервые в жизни! – неожиданно спускается в зал. Рукопожатия, объятия, слова любви. Слезы. “Я знала, что это мое последнее турне. Тогда каждый вечер я пела как в самый первый и самый последний раз в жизни. Публика по-прежнему была благосклонна ко мне, но… я боялась ослабеть и рухнуть на сцену. И потом ночью, садясь в машину, я вдруг поняла, что мое тело и мой рассудок до сих пор абсолютно игнорировали некую данность: мой возраст. Я не замечала, что жизнь и время проходят. Это было подобно землетрясению. В тот самый миг я твердо решила, что ухожу”.

И хотя позже в своих мемуарах она напишет, что в этот же самый миг, садясь в машину, она не чувствовала себя “опустошенной, больной, разбитой вдребезги женщиной”, что делать дальше, она тогда не знала. Жизнь теряла всякий смысл. И последней соломинкой утопающего стало решение записать новый альбом.

Хорошие музыканты, более совершенная, чем раньше, техника звукозаписи – все это поможет преодолеть изменения, происшедшие с голосом! Она подготовит не просто диск – это будет концерт, продолжится диалог с теми, кто ее любит. Но сможет ли она в замкнутом пространстве с глухими стенами, тет-а-тет с бездушной машинерией петь так, как раньше?

Барбара обращается к Паскалю Негре, новому президенту Universal Music France. “Она мне позвонила, она говорила очень быстро, голосом маленькой девочки, голосом ангела. «Я хочу сделать альбом, приезжайте ко мне». И вот я еду в Преси. Это глушь, я заблудился и опоздал. Ее слова прямо на пороге: «Месье президент, вы приехали вовремя, это альбом. Четверть часа опоздания: три названия. Полчаса: шесть. Три четверти часа: девять…» Я наконец встретился с этой женщиной, величественной, смешной, одетой в белое с головы до ног, сумасшедшей, обескураживающей. Я сказал, что хотел бы послушать новые песни, она села за фортепьяно и устроила настоящее шоу – потрясающее. На свое несчастье, я дал ей номер своего домашнего телефона. И вот ни свет ни заря ее звонок: «Алло? Я видела последнее фото Джонни, его волосы, это невозможно. Вы ему передайте это от меня, я вас обнимаю». Отношения с ней были очень нежные. Удивительные. Эта взрослая женщина оставалась ребенком”.

В июне 1996-го в Преси начались репетиции. Там почти поселился Жан-Ив Бийе, которого она назначила исполнительным продюсером и который потом много раз готов был бежать куда глаза глядят. Как и семь музыкантов (четыре, с которыми она уже работала, включая верного Ришара Гальяно, сменившего некогда Романелли, и три новых). Они работали по 14 часов в сутки! Они жаловались на нее Бийо, она жаловалась ему на них, она всем и всегда была недовольна, требуя совершенства, и когда он уже приходил в отчаяние, рано утром раздавался звонок, и она говорила самым нежным голосом из всех возможных: “День наступает, Будда, все отлично” (Le jour se lève encore – название ее песни, Будда – его прозвище). Так продолжалось два месяца, пока наконец все они не переступили порог студии звукозаписи “Мега” в Сюрене в пригороде Парижа. Туда переехали ее знаменитый табурет для фортепьяно, ее кресло-качалка, очки-стрекозы и экстравагантные тюрбаны, под которыми она прятала редеющие и седеющие волосы. Входить туда посторонним не разрешалось под страхом смертной казни, она сама написала и прикрепила на дверь записку с пространным объяснением, почему это невозможно. Там ярость тоже сменялась признаниями: “Простите меня… Я всего лишь старая певица, которая боится…”

Жан-Ив Бийе был поверенным еще одной тайны: в разгар работы она на неделю ложится в больницу, умоляя его все держать в секрете. Возможно, воспаление легких – их она перенесла несколько. “Все пройдет, Будда, все нормально”. Он один знал, как она боялась, что не сумеет окончить работу, что альбом провалится, но никогда при этом не говорила с ним о болезни и ни на что не жаловалась, уговаривая его и себя: “Я совершенно счастлива”. Но когда работа, кажется, близилась к концу, она заявила ему: “Все не то, я не певица оркестра, надо все переписать!” И все началось заново.

Альбом Barbara (“Барбара”) вышел 6 ноября 1996 года, в день смерти ее матери. Спустя ровно тридцать лет. Двенадцать песен. Только три уже звучали прежде – воспоминание о войне Il me Revient (“Ко мне возвращаются…”), Sables mouvants и Les Enfants de novembre (“Дети ноября”). Остальные все новые.

Он совсем не похож на предыдущие, этот альбом. Более сложная аранжировка. Много драматических, почти театральных текстов. Звук, доведенный до совершенства, у тех, кто ей аккомпанирует. Технически безупречный звук ее собственного – все равно другого, не такого, как прежде, голоса. И эта выверенность, тщательность отделки, sophisti-cation – “изысканность, высшая степень сложности и совершенства”, о которой писали все критики, как-то пугает и не слишком идет ей. Это как у Толстого про умирающего князя Андрея: “Он стал слишком хорош, чтобы жить”. Конечно, все песни этого альбома интересны. Они к тому же очень разные. Но, на мой субъективный взгляд, есть две, которые напоминают о прежней, великой Барбаре и выражают то, о чем ей крайне важно было сказать перед уходом.

Vivant poeme – любой перевод звучит высокопарно, а там необычайно простые слова.

Живи, просто живи —ты не вернешь мечты детства,но мир – это надежда.Он иногда показывает зубы и защищается,но он будет любить тебя настолько,насколько ты сам его любишь.Иди ему навстречу и ничего не бойся!Поэма жизни – это ты сам,и она будет столь длинной и прекрасной,сколь ты способен любить.

Музыку она написала сама – в своем излюбленном ритме вальса, в форме легко запоминающейся мелодии, слова певца Жана-Луи Обера, он прислал их ей по факсу. Песня эта удивительным образом перекликается с двумя другими в исполнении совсем уже немолодого Сержа Реджани – Il faut vivre (“Надо жить”) и Ma Dernière Volonté (“Мое последнее желание”). Голос уже почти покинул его, звучит скорее речитатив, но сколько оптимизма, страсти и силы в этом последнем желании – жить! Пусть “без солнца, без лета, без дома, без башмаков, даже увечным наполовину”… Другая эпоха, отстоящая от нынешней не на несколько десятилетий, а словно на несколько веков. Они опять спели дуэтом, эти любовники былых времен.

Femme-piano (я бы перевела как “Женщина-рояль”) начинается нежными и бравурными аккордами в духе Мишеля Леграна:

Не трогайте мое пианино,Мои бастионы,Мои очки,Мой взгляд,Мой фургон бродячих артистов,Мои отъездыИ мои рискованные дороги —Я так живу у своего черного рояля…

В эту последнюю ее песню уместилась вся жизнь с одиночеством и блужданиями, безумием и восторгом, слезами и пониманием, что пришел “конец моих весен” и остается только вспоминать о театрах и прекрасных ночах, там проведенных. Она заканчивает свой альбом дивы, достигшей высот славы, словами “Я всего лишь певица бульваров”… Поэтому ей так и хотелось туда вернуться – вспомним звонок другу за две недели до смерти, когда она предлагала ему все бросить и начать сначала в любом кафе на бульварах. И в одном из последних интервью: “Если бы голос вернулся, сегодня я стала бы петь в пригородах”.

Ноябрь

Голоса нет, концертов больше не будет (“Я не Мольер, чтобы умереть на сцене”), альбом сделан. Никакой рекламной кампании: “Телевидение? Ни за что. Они говорят о смерти детей, а я буду петь?”. Даже фото на обложку альбома фотограф Тьери Раджик сделал едва ли не тайком: он ожидал такси, она, как всегда, сидела за роялем в неизменном черном пончо и очках-стрекозах, без всякого грима, он сделал несколько снимков – они и пошли в печать. В феврале 1997-го она становится победительницей престижного французского музыкального конкурса Victoires de la musique – лучшей певицей года – во второй раз, первый был в далеком 1973-м. На церемонии награждения ее, конечно, нет, у нее берут по этому поводу интервью по телефону, связь плохая, она говорит слишком быстро, восторгается соперницами и шутит по поводу своего возраста… связь окончательно прерывается. Как же он мучил ее, этот возраст, и, как умный человек, она решила смеяться над ним, только это получалось слишком часто и невпопад. О ее подлинном состоянии мало знали даже друзья: Жорж Мустаки пишет новую песню для них двоих, чтобы исполнить вместе с Барбарой. La dame brune (так называлась их знаменитая композиция) категорична: “Я больше не пою!” И даже на предложение Жака Аттали писать мемуары она поначалу отвечает отказом: “Кому это интересно? Писать мемуары – это все равно что сказать: «Я скоро умру»”.

Но где-то в декабре 1996-го, сразу после выхода альбома, она начинает что-то записывать. Обращается за помощью к Клоду Слюйсу – и верный Клод присылает длиннющий факс с подробностями ее жизни в Брюсселе и начала карьеры в Париже, не забывая к месту и не к месту упоминать на всякий случай свою жену Беа. В том числе и ему мы обязаны тем, что эти неоконченные мемуары существуют, что можно и сегодня между строк услышать голос самой Барбары, ее вечное аллегро, ее задыхающуюся от волнения, сбивчивую интонацию.

Давняя болезнь берет свое: ей трудно дышать (астма), и она с трудом передвигается. Есть ценное свидетельство журналиста Жерома Гарсена, написавшего о ней книгу Clair de nuit (“Ясная ночь”) (а вообще их столько, что даже у меня они занимают целую книжную полку), – оно тем более ценно, что о своих недомоганиях, как и о своей благотворительности, она никогда никому не рассказывала. “В Преси мне пришлось оборудовать себе комнату на первом этаже – представь, я не могла больше подняться по лестнице! Тогда же я перестала ходить в больницу в Биша, как обычно делала это по средам и пятницам в течение полутора лет. Там была такая небольшая комната, где я разговаривала с больными, выслушивала их истории (я никогда не заходила в палаты, хотя они звали). После стала общаться с ними по телефону. И скажу тебе ужасную вещь: все мои больные, которых я опекала, умерли. Все. Я буду продолжать, пока сама не присоединюсь к ним, тем, кого я туда сопровождала…”

В июне 1997-го она составляет завещание.

Вместе с преданной Беатрис, которой оставлен дом, пытается сделать видеоверсию спектакля “Лили Пасьон” – по этому случаю был даже оборудован настоящий монтажный стол, и, как вспоминает Жан-Луи Обер, она ловит на лету самые сложные технические моменты. Он смеется: “Бьорк будет побеждена!”. Вместе с Жаном-Ивом Бийе отбирает сорок названий для двух CD – непосильная задача, туда и половина ее лучших песен не вошла.

Впрочем, все это уже не важно, потому что наступает ноябрь. Она его не любила: 6 ноября умерла ее мама, в это время уходит воспетая ею “рыжая, звонкая” осень, осень миражей, все в природе обнажается и замирает, перед тем как уснуть. В воскресенье 23 ноября после обеда она чувствует себя особенно плохо. Беатрис вызывает “скорую” (во Франции это pompiers, пожарники), они хорошо знают ее адрес и приезжают мгновенно. Ее везут в ближайшую больницу, Hôpital à Meaux, она в сознании, но там зачем-то (по преступной халатности? испугавшись ответственности?) врачи принимают роковое решение переправить ее в Американский госпиталь в Нейи, где она уже не раз бывала. Едут медленно – пациент слаб. Едут шестьдесят километров, потому что Мо и Нейи располагаются с разных сторон от Парижа! Когда наконец в три часа утра понедельника машина въехала на территорию Американского госпиталя, она была уже без сознания. Все поздно. Кома. В 16 часов 10 минут 24 ноября ее не стало.

В песне Le piano noir (“Черный рояль”) есть такие строки: “Когда я умру, положите меня в рояль, черный, как ворон, и пусть он плывет по волнам, а за ним летят птицы”. В Le sommeil (“Сон”) она говорит: “Дайте мне заснуть, мои птицы перенесут меня далеко-далеко, туда, где только тишина”. Наверное, так и произошло: волшебный черный орел и белые птицы ее снов унесли ее, хочется верить, в какой-то лучший мир.

На следующий день все журналы и газеты Франции вышли с ее портретами. Все напечатали душераздирающие тексты ее друзей и поклонников. В телевизионных репортажах то и дело мелькали люди, молодые и старые, которые просто приезжали в Нейи и оставляли у дверей госпиталя красные розы и гвоздики. У них были прекрасные лица. И вот они-то точно понимали, что Франция тогда потеряла. Частицу своей души, лучшее из того, что у нее вообще когда-либо было.

В четверг 27 ноября уже рано утром на парижском кладбище Баньо стали собираться те, кто ее любил. Это старое кладбище (открыто в 1886 году) на юго-востоке французской столицы, очень красивое и ухоженное, оно идет вдоль авеню Макс-Дормой. На ней с одной стороны – могилы за оградой, а с другой – бесконечные ряды цветочных лавок, чтобы можно было сразу купить цветы и просто перейти дорогу. Там похоронены Анри Руссо, поэты Жюль Лафорг и Альфред Жарри, кинорежиссеры Жан Виго и Клод Берри, эмигранты Петр Нилус и Юрий Анненков. Там есть еврейская часть кладбища, где находится семейный склеп Бродских. Барбара хотела, чтобы ее похоронили рядом с матерью, бабушкой и дедушкой. Как вспоминает Ален Водраска, день был промозглый и “под серым небом ощущался запах серы, как будто наступил конец света”. Было много селебрити. Депардье картинно говорил в микрофоны о том, что она уже на острове мимоз и ей хорошо. Убитая горем хрупкая блондинка (младшая сестра Регина, прилетевшая из Израиля) вспоминала, как Барбара любила осень, но “теперь для нас все мертво, все заледенело”. Самым трогательным моментом (а я сужу по видеозаписи, конечно) был тот, когда кортеж уже начинал расходиться и поклонники хором запели свои любимые песни – как когда-то на ее концертах —“Маленькую кантату”, “Черный орел”, “Скажи, когда ты вернешься…”

Первый раз я была на ее могиле тоже осенью, вот только солнце сияло и так раскрашивало красную и желтую листву (а кладбище это похоже на парк), что сердце замирало еще и от красоты. Мы сразу нашли еврейские захоронения – нам дали план – но вот Бродских найти не могли. Там много очень, очень старых могил с древнееврейскими именами, написанными на иврите, и я металась между ними как сумасшедшая, у меня было чувство, что я иду к ней на свидание. И вот муж позвал меня откуда-то почти с улицы – у самой ограды, отделяющей кладбище от авеню Макс-Дормой, черная высокая стела с именами Бродских утопала в цветах. Боже, сколько там было цветов! Мы еле нашли место, чтобы поставить свою корзинку с осенними астрами. Она там Monique Serf dite Barbara. В белой мраморной вазе возле стелы – ее любимые розы баккара. Стоит самодельный деревянный ящик с надписью “Наша лучшая история любви – это вы”, туда в прорезь кладут записки, ящик полон, а на нем – насколько сплетенных из проволоки маленьких кресел-качалок, свечи, игрушечный черный рояль и множество каких-то разноцветных маленьких камней… Один – синий – я каюсь, взяла с собой. Поразительное чувство: я там была среди своих, я так любила всех этих людей, принесших сюда знаки своей преданности, своей памяти, и пусть над нами смеются сколько угодно. Рядом с ней мы всегда будем чувствовать себя как дети. “Без багажа”, как она пела в еще одной моей любимой песне Sans bagages.

Скажи, когда ты вернешься ?