Барбара. Скажи, когда ты вернешься?

Вот только голос не “зловещий”, а у всех трех актрис – серебряный, неземной красоты. Голос, приподнимающий над прозой жизни, над “пеной дней”, если вспомнить столь любимого нашей героиней Бориса Виана. А там уже и неважно, о ком речь – о Рашель, или Ахматовой, или Барбаре. Главное – искусство, творчество.

В “Шатле” был и ее последний концерт на большой сцене, последний в Париже. Не успели – огромный тур, заявленный с 6 ноября по 31 декабря 1993 года, был прерван – записать видеоверсию, но есть диск Barbara. Chatelet. 1993. На обложке его она не идет – летит по сцене на фоне черного рояля и красных ярусов, в черном боа из каких-то диковинных перьев, как будто навстречу ей дует сильнейший ветер и ее сбивает с ног буря. Так и вышло: 3 декабря концерты были прерваны, врачи запретили выступать, она не выходила из гостиницы рядом с театром. Поклонники выложили на пути от артистического входа в “Шатле” до ее отеля живой ковер из роз. Пока еще никто не сдавал билеты. И она вернулась. Состоялось еще три концерта – 11, 12 и 13 декабря, после чего ее увезли в Американский госпиталь в Нейи с двусторонним воспалением легких. Администрация “Шатле” объявила о том, что концертов больше не будет и она готова возместить зрителям убытки.

Дадим слово ее музыкантам – тем, кто был рядом на сцене, кто не бросил ее и потом, приехав встретить вместе с ней в Преси-сюр-Марн такой грустный новый 1994 год. Жерар Дагерр, пианист: “Той зимой она уже не была прежней. «Шатле» – большой, очень трудный зал, и я до последнего не верил, что она выйдет на сцену. Но она так хотела этого, что вышла”. Серджио Томасси, аккордеонист: “Однажды на концерте я услышал крик, почти вопль: «Я люблю тебя!». Публика после каждой песни сходила с ума, аплодисменты были такими, что казалось, сейчас рухнет потолок, и я подумал, что это кричит какой-то восторженный поклонник. Но потом понял, что это вырвалось у Барбары. Назав– тра перед концертом я нашел ее, чтобы сказать, что это очень опасно для нее, для ее голоса, но она ответила: «Серджио, ты не понимаешь, я не могу себя сдержать. Когда я вижу любовь всех этих людей, ту любовь, которую они мне посылают каждый вечер и которую я принимаю, я должна им ответить. Это происходит помимо моей воли, я вообще в каком-то другом уже мире, когда кричу им, что тоже их люблю…» После такого откровения я стал волноваться за нее еще больше. И вот однажды, когда опустился занавес после песни «Черный орел», она действительно упала нам на руки, потеряв сознание. Мгновенно появились медики и унесли ее на носилках”.

Сама она перед началом концертов говорила о себе журналистам с иронией: “На этот раз в «Шатле» я чувствую себя этакой престарелой дебютанткой. Престарелой, но еще на ногах. И я благословляю то мгновение, когда поднимается занавес и я ступаю в круг света… Первый раз в Париже я буду петь без перерыва, подряд”.

Ах, ничего нельзя обещать и ничему нельзя радоваться заранее. Она могла верить только в обожающий ее зал: на записи слышно, как эти нескончаемые аплодисменты несут ее, словно утлую лодочку по волнам, как они возносят ее вверх, когда прерывается дыхание, изменяет голос и она почти шепчет, как они ликуют, когда голос возвращается и она с прежней силой поет песни, которые, кажется, слушатели знают наизусть. Впервые здесь прозвучали и три новые. Это Pleure pas (“Не плачь”) – песня обращена к младшей сестре Регине, пережившей личную драму, и полна воспоминаний об их общем детстве в Париже. Это Sables mouvants (“Зыбучие пески”), своего рода продолжение любовной истории песен Bel âge (“Прекрасный возраст”) и Amours incestueuses (“Запретная любовь”), – о любовниках, разделенных возрастом. Только теперь к былой нежности добавляется горечь:

Ты весна, а я зима,Но наше лето прекрасно,Хотя и ведет нас прямо в ад.

Текст перекликается со стихотворением Рембо “Одно лето в аду”, которое она очень любила.

И еще Le jour se leve encore (“День занимается снова”) – гимн жизни, как и ее другая великая песня Le mal de vivre. Неслучайно именно песней Le jour se leve encore она завершала свои последние концерты в “Шатле”:

Когда ты больше не веришьВ то, что потеряно навсегда,Когда обманут, разочарован, убит,Ты падаешь на землюИ, одинокий, больше ничего не можешь…Ты все равно увидишь, что день занимается сноваИ снова встает солнце.

Она пела эту песню грозно и отчаянно, в ритме негритянских спиричуэлс, выросших из невольничьих песен американского Юга. Она как виртуозный исполнитель аккомпанировала себе на рояле – этим был потрясен ее биограф Ален Водраска, которому посчастливилось побывать на том концерте. Она молила и заклинала: даже если человек-шакал убьет ребенка, если земля ослепит падающий самолет, даже если ты не веришь в восход, помни, что он все равно наступит.

…Прямая аудиозапись последнего концерта в “Шатле” открывается вступлением: пульсирующие в напряженном ожидании фортепианные аккорды и нетерпеливый гул аплодисментов. Потом музыканты начинают играть одну из ее знаменитых мелодий – и хотя мы только слышим стон, крик, рев зала (это в самом деле ни на что не похоже), легко представить себе, как она выходит из-за кулис и медленными шагами, улыбаясь, раскрыв навстречу им всем руки, в чем-то длинном и черном, как всегда, идет к роялю. Эта безмерная, нерассуждающая любовь ее поклонников, ее barbaresque – дар небес девочке военного времени, смертельно боящейся собственного отца, девушке, что готова была продать себя на брюссельской улице, чтобы не умереть с голоду, той женщине, которая поняла однажды, что одиночество – это ее судьба. И кто скажет, что небеса поскупились?

Мужчины

Женщины редко сами созидают свою судьбу, но это не мой случай. Бывает, мужчины теряют всю свою мужественность на сцене – а вот женщины там становятся сильнее… Сцена – мое главное счастье и несчастье. Когда я сажусь за рояль, я похожа на укротителя. Но только там я оказываюсь в объятиях любви – моего зала, моей публики.

Из интервью Барбары каналу France Culture, 17 августа 1970 года

“Я верю в страсть, потому что у меня нет таланта любви. Я всегда сжигала мосты и стремилась к переменам, я ни с кем не делила свою жизнь день за днем. Меня всегда бросало к новому берегу и в другом месте. Я одинока, это правда”, – призналась Барбара в интервью за год до смерти.

А вот начало фрагмента из неоконченных мемуаров: “Для меня много значит встреча с мужчинами моей жизни. Двоевластие, партнерство, смех, душевный покой, соблазн, необходимость завоевывать друг друга каждое утро, мечта о жизни вдвоем при ясном понимании того, что никто и ничто не сможет выдержать мой рояль, мои театры, мою дорогу, которую я разделяю с другими. Я храбрилась, ждала, находила и теряла, любила-любила, была счастливой и жестокой, часто безжалостной. О, это состояние влюбленности, я почти всегда его переживала. Оно было мне необходимо для того, чтобы петь. Как женщина я потерпела фиаско. Как мать я не состоялась. Сегодня я думаю, что такова плата за то, что, несмотря на эти обстоятельства, моя жизнь была прекрасной и полной”. Влюбляться, чтобы петь, – это важное признание. Барбаре ради своих песен нужно было отдать все, даже то, что для подавляющего большинства женщин составляет смысл и содержание жизни. С этим она приходила в зал – ничего не оставив про запас, для себя лично. Это не плохо и не хорошо, просто такой была ее творческая природа – и, может быть, именно поэтому ее так любили. Зрители на концертах чувствовали, что она принадлежит только им и никому больше.

Ее ироничный вальс Mes hommes (“Мои мужчины) не случайно посвящен не кому-нибудь, а музыкантам ее команды, которые называют певицу не “мадам”, а “патрон”. И если природа действительно обделила ее талантом любви, то уж даром дружбы наградила точно. Любопытно, что в мемуарах самые пылкие признания получают как раз те, с кем никаких романов не было, им посвящены целые страницы – Люсьену Мориссу, Михаилу Барышникову, Жерару Депардье… А вот о художнике Люке Симоне – да-да, том самом, к которому ушла от Юбера и с которым была вместе ни много ни мало почти три года, сказана всего одна фраза: “Важная встреча с художником Люком Симоном открыла мне мир живописи”. Как будто он был учителем рисования – представляю его эмоции, когда он, уже после ее ухода, прочел воспоминания Барбары.

Люк Симон

Версию Юбера Балле о том, как его друг превысил свои полномочия, мы уже знаем. Послушаем теперь счастливого соперника – только сначала о том, кто же он.

Витражи Люка Симона – неклассические, фантазийно-современные – и сегодня можно увидеть в Соборе святого Реми в Реймсе. Знаменитым витражным мастером был и его отец Жак Симон. Люк прожил долгую жизнь и работал очень много: его живописные полотна, гравюры, рисунки, скульптуры хранятся в парижском Центре Помпиду, Токийском музее современного искусства, музее Рембо в Шарлевиль-Мезьере и других местах. В 2004 году на аукционе “Сотбис” в Лондоне был выставлен на продажу его рисунок под пророческим названием “Птица, пикирующая на меня”. Он датирован 1961 годом и изображает стремглав летящую вниз диковинную черную птицу, похожую на орла, который вот-вот или вонзит когти в свою добычу, или разобьется о землю. Произошло и то и другое: в этом же году художник познакомился с Барбарой.

“Юбер в Абиджане был важной персоной, – вспоминал Люк, – очень импозантный, с прекрасной выправкой, он служил советником президента, жил в роскошном доме и был окружен множеством чернокожих слуг из местных. Я декорировал его спальню, а по вечерам мы пили и разговаривали. Он любил артистов, у него было много пластинок, но про одну – а это как раз было ее «Время сирени», – он сказал: «Это тебе не должно понравиться». И смущенно добавил: «Это моя женщина». Тогда между ними уже пробежала кошка, она не хотела переезжать в Абиджан. Однажды он даже признался: «Знаешь, вы с Барбарой очень похожи. Оба сильные, страстные и абсолютно неподходящие для жизни». Когда я возвращался в Париж, он попросил меня зайти к ней. Почему? Я до сих пор не знаю.

Она пела в L’Ecluse. Я нашел ее… интересной. Мы стали встречаться в кафе La Boule d’Or на площади Сен-Мишель. Она захотела увидеть мою мастерскую, а потом и место, где я живу. Ситуация складывалась щекотливая. Я послал в Абиджан первую телеграмму: «Тебе лучше вернуться». Она обольщала и ворковала: «О, не стесняйтесь, я могу спать и на канапе…» Я послал вторую телеграмму: «Приезжай немедленно». Он вернулся, но уже было поздно. Мы встретились в отеле «Лютеция» за бутылкой виски. Он спросил: «Ты прогуляешься со мной?» – «Какие прогулки! Я тебя предупреждал, ты мне не ответил. Эта женщина вошла в меня, и я не знаю, что делать». Он ответил: «Да ладно, у нас с ней все уже кончилось»”.

Неправда. Иначе не стал бы Юбер Балле через полвека с лишним с горечью, в деталях вспоминать их с Барбарой последнюю, завершившую отношения встречу: “В мае 1962 года мой брат провожал меня на машине в аэропорт Орли. Барбара тоже пришла – как всегда, как будто ничего не случилось. Но возле нее, на заднем сиденье, я увидел Люка Симона…”

Для Юбера все кончилось, а для Люка все только начиналось. Ему 36, ей – 31. В 1962-м, в разгар романа с Барбарой, он разводится с художницей Франсуазой Жило, которая родила ему дочь Аурелию. До него Франсуаза десять лет жила с Пабло Пикассо и написала книгу “Моя жизнь с Пикассо”, герой которой, гениальный художник, выглядит настоящим тираном по отношению к женщинам. Пикассо был в ярости и после выхода этой книги полностью прекратил отношения с их общими детьми – Клодом и Паломой, которые так и не видели отца до самой его смерти. Люк сохраняет со своей падчерицей Паломой дружбу и уже в 1970 году оформляет вместе с ней спектакль “Мадам”, главную роль в котором играла Барбара, – не слишком удачный ее театральный опыт, прохладно встреченный и зрителями, и критикой.

Наверное, они тоже пытались наладить совместную жизнь – ведь ему не надо было уезжать из Парижа в Африку, как Юберу. Все было сложно. Они не знали полутонов ни в искусстве, ни в отношениях, а черное и белое никак не перемешивались и вместе могли дать только серый оттенок. Она – хищная птица с орлиным клювом, всегда в черном (во всяком случае, именно такой она предстает на многочисленных рисунках, сделанных им в начале шестидесятых), ведет ночной образ жизни. Он – в белом халате или белой рабочей куртке – целый день пропадает в своей мастерской, а ночью предпочитает спать. Он зовет ее Дива или Королева, а сам напоминает благородного Шевалье, которого сыграл в фильме Робера Брессона “Ланцелот озерный”. Там у него скульптурной лепки лицо и пронзительный взгляд.

Вот каким его вспоминает Мари Шэ, помощница Барбары в 1966–1970 годах: “Вечер в квартире на Ремюза. Там все оформлено в голубых, серых и белых тонах, черное пианино стоит в окружении черной антикварной мебели начала девятисотых годов, всегда много цветов (поклонники чаще всего дарили ей длинные темно-красные розы баккара), овальных зеркал. Повсюду разбросаны ее золотые браслеты… И афиши Фрагсона и Иветт Жильбер на стене. «Надо познакомить вас с Симоном», – говорит хозяйка. Звонок, и я вижу перед собой необычайно красивого и элегантного мужчину. Я смотрю на него и понимаю все: почему они были любовниками, почему он ушел, почему вернулся, но все уже кончено, страница перевернута, об этом говорят их взгляды. Тогда я не знала, что еще долгое время буду свидетелем их нежной и верной дружбы, которой обернулась былая страсть такой силы, что вообще непонятно, как они вышли из нее живыми. Он был неотразим. Безупречные блейзер, рубашка и галстук. Галантен: букет красных роз Диве и по одной розе остальным дамам. Барбара захотела устриц – скоро мы все уплетали fruits de mer. Как я тогда не влюбилась, я не знаю”.

В 1969 году он сделает ей подарок – оформит квартиру в доме 112 на рю Мишель-Анж (названа так в 1864 году в честь Микеланжело Буонаротти), которую она недолго снимала после того, как уехала из дома на рю Ремюза. Больше в Париже у нее своей квартиры никогда не было – не нашлось Юбера, который бы озаботился этой проблемой. Начиная с лета 1973-го единственное принадлежащее ей жилище – старый дом в Преси-сюр-Марн.

Люк Симон тоже, хотя и много позже, уехал из столицы. Последние годы он провел в местечке Люси-сюр-Ионн, это срединная Франция, район Бургонь. В Сети есть необычный документальный фильм “Ателье Люка Симона”, снятый за год до его смерти в 2011-м. Он болен – Альцгеймер. Но при этом роскошно выглядит: седой, высокий, модно одет и сияет белозубой (искусственной, конечно) улыбкой. Жена Дорис – тридцать лет счастливого брака. Слушает любимого Шуберта. Ведет съемочную группу в свой загородный дом, до боли напоминающий дом Барбары в Преси: та же высокая каменная стена, плющ, двор, закрытый от посторонних глаз, – и ощущение глухой, безнадежной провинции, откуда уже не возвращаются. Мастерская художника, потерявшего память, – за него все помнят кисти, краски, картины, оконченные и неоконченные, какие-то фигурки, вырезанные из картона и расставленные по всем столам, брошенные возле двери записки. Старики, пришедшие в гости, – объятия и поцелуи. Счастливая улыбка человека, который уже не здесь. Где? Он там и похоронен, в Люси-сюр-Ионн, а река Ионна – это левый приток Сены. Марна, на берегу которой стоял дом Барбары, – ее правый приток. Так Сена соединила их уже после всего.

Но был еще один эпизод, о котором стоит вспомнить. Летом 1997-го в доме в Люси-сюр-Ионн раздался телефонный звонок.

– Это Барбара, я звоню узнать, остались ли у вас картины Moralities légendaires?

Люк – а прошли долгие годы, в течение которых она не давала о себе знать, – ее не узнал.

– Мадам, извините, я сейчас в деревне…

– Я знаю, знаю. Но послушайте, Симон… Это Барбара, певица! Я нашла ваш старый каталог серии Moralités, это так прекрасно. Я хотела бы купить одну картину. Подождите, Сим, здесь в каталоге ваше письмо ко мне, я никогда его не читала… Это потрясающе!

Она говорила не переставая: что пишет мемуары, что очень занята, но все же хочет приехать к нему в ателье…

Конечно, он был рад услышать ее, как радовались ей все друзья, которым она подряд звонила именно тем последним летом.

– Да, но сейчас я как раз ремонтирую ателье. Через два или три месяца я мог бы принять вас.

Теперь опоздал он, как когда-то Юбер. Через три месяца ее уже не стало.

Жак Брель

Я лечу в самолете Вена – Рига и читаю затертые до дыр мемуары Барбары. Муж подарил мне неделю, чтобы я закончила главу о ее мужчинах – не могу этого сделать уже полгода. К тому же заветный томик из серии Le livre de poche (“Карманная книжка”) – мой талисман: я очень плохо переношу полеты и потому всегда беру с собой томик воспоминаний Барбары, которая сейчас смотрит на меня с обложки сильно подведенными черным карандашом глазами не слишком добро: сколько можно возиться! Давно пора было все написать. Фотография из поздних и не самая удачная, как мне кажется, у нее много других гораздо лучше. Например, в исполнении знаменитого французского фотографа Беттины Раймс. Но вот звучит сакраментальное “Наш самолет находится в зоне турбулентности”, – и я хватаюсь за нее как за спасательный круг вроде того, что висел на стене кабаре L’Ecluse. Сейчас я листаю книжку в надежде найти хотя бы одно упоминание о Жаке Бреле – ее близком друге, их даже называли близнецами (по мироощущению и творческой экстравертности, вероятно), о чьей смерти она не могла говорить, а письмо-песню ему – знаменитый Gauguin (Lettre a Jacques Brel) (“Гоген. Письмо Жаку Брелю”) – подписала “Леони”, по имени своей героини в его фильме “Франц”. Нахожу с трудом: он там не назван Брелем, просто Жак. А до этого шла речь о Жаке Аттали, политике и экономисте, занимавшем видное положение в кабинете Франсуа Миттерана (дружила с обоими, в 1988 году Миттеран вручал ей орден Почетного легиона). Вот поди и разберись. Хотя есть определенная закономерность в том, что двое мужчин – особенно близких – не названы ею, в отличие от многих других, полным именем: Юбер Балле и Жак Брель, месье Н. и просто Жак.

Вот этот фрагмент. 1984 год, Барбара в Израиле, в Тель-Авиве, куда приехала навестить свою младшую сестру Регину – у той непростой период в жизни. Из окон ее гостиницы видно море, она идет на пляж. И хотя желтый песок и теплое Средиземное море никак не напоминают холодные серые пейзажи бельгийского Бланкенберга, где Брель снимал своего “Франца”, ее пронзают воспоминания. “Море… Я поставила на песок свою сумку и подумала о Жаке. Нет, он не умер – тот, кто всегда больше всех бунтовал. Но его больше нет ни в море, ни на небе. Я вспоминала его требовательность к себе, его смех, те долгие часы, что мы проводили в путешествиях на его зеленом «ягуаре», – слушали Равеля, говорили о его врожденном непонимании женщин, его склонности искать в них собственные чисто мужские качества. Все это нахлынуло на меня здесь, на пляже, через шесть лет после его ухода. Ты всегда со мной. Я смеюсь вместе с тобой”.

Не знаю – да и никто уже не узнает, – что имела в виду Барбара, говоря о его отношении к женщинам, но у певца, композитора, актера и режиссера Жака Бреля были три дочери, с их матерью Терезой Мишиельсен (Миш) он познакомился вскоре после войны и прожил двадцать два года, пока не встретил Маддли Бами, двадцатидевятилетнюю уроженку Гваделупы. Именно она была подругой Бреля до самой его смерти в госпитале Бобиньи под Парижем от легочной эмболии. Именно ее поддерживает Барбара под руку 12 октября 1978 года на его похоронах (сохранилась фотография), и что уж совсем удивительно – именно изображение еще живой Маддли рядом с Брелем можно и сегодня увидеть на его надгробии. Певец похоронен на острове Хива-Оа, крупнейшем в Южной группе Маркизских островов, причем в нескольких метрах от его могилы находится могила Поля Гогена, который тоже провел здесь последние годы своей жизни, а вовсе не на Таити, как принято думать. Вдова Бреля Миш первый раз приехала сюда только в 2008 году, спустя тридцать лет после его смерти. Памятные торжества на острове устраивал тогда президент местного аэроклуба – у Бреля был свой самолет, и он часто летал с одного острова на другой.

Их многое объединяло. Особое отношение к детству (“Детство – это право мечтать”, – написал он в одной из своих песен) как к лучшей поре жизни, отношение, начисто лишенное при этом какой-либо инфантильности. Они оба были детьми по своей сути – доверчиво открытыми миру, наивными, ранимыми, живущими в мире собственных грез и фантазий. Она в память о мерзнущих в военном детстве пальцах скупала дюжины перчаток, он, в юности работавший на картонной фабрике своего отца (“Стекла завода всегда плохо вымыты”), стал мореплавателем и авиатором, объездившим и облетевшим весь мир. Брель родился в семье франкоговорящего фламандца в Бельгии, а Барбара ее всегда любила. Нереальная, призрачная страна… Он писал: “Бельгии не существует действительно. Я всегда смеюсь над теми усилиями, прилагающимися уже 150 лет, чтобы валлоны и фламандцы договорились! Ха! Почему они должны договариваться, в то время как страна – не более чем субъективное мнение?” Отношения завязались еще в кабачках и кабаре Брюсселя. Она поет его песни. У них общий продюсер – Шарль Маруани, а значит, часто общие маршруты гастролей. Вот как вспоминает эту пару один из организаторов их выступлений: “Когда Барбара и Брель оказывались вместе, сразу было видно, что они очень близкие, даже интимные друзья. Он что-то шептал ей на ухо, а она клала голову ему на плечо. Ни с кем никогда она не делала так!”. Они даже на сцене отличаются от других: она всегда в длинном и черном, он поет в неком подобии серой рясы, за что Жорж Брассенс прозвал его “аббатом Брелем”. Они не боятся быть самими собой и выглядеть подчас нелепо и даже смешно. А вот ревнивое свидетельство ее аккомпаниатора и возлюбленного Роланда Романелли: “Она повиновалась ему с полуслова с какой-то религиозной истовостью, на съемках «Франца» бесстрашно шла в ледяную воду, накручивала километры на велосипеде, послушно ела в сцене в ресторане и произносила фразы, которых не было в сценарии”.

Брель задумал этот фильм в 1971-м, будучи уже знаменитым певцом и автором популярных песен. Написал сценарий. Продюсеры настаивали на том, чтобы главную роль играла Анни Жирардо, но ему была нужна другая, ему была нужна Барбара. Он потом объяснял: “Барбара, я ее давно знал… И если я предложил ей отправиться в это путешествие со мной и для меня, то только потому, что она воплощает тот тип женщины, которого еще не было в кинематографе, да и в жизни он редко встречается. Это порода принцессы. Повелителя, властелина, если это слово применимо к женщине. Вместе с тем в ней есть странность и героизм. И прелесть. В фильме она абсолютно свободна”.

Сейчас эта картина волнует только киноманов – с радостью и удивлением прочитала в интернете, что только что в одном из питерских киноклубов прошли ее просмотр и обсуждение. А между тем о времени и об этих двоих она говорит все. Смотреть ее бесконечно интересно – там дуэт двух великих артистов (неслучайно Морис Бежар поставит много позже балет “Брель и Барбара”) и точно схваченная атмосфера семидесятых, лиричная, неторопливая, бесконечно внимательная ко всем нюансам отношений и переживаний героев. И еще – дивная музыка Барбары: вальс из фильма с тех пор будет сопровождать каждый ее выход на сцену. Съемки проходили в Бланкенберге, небольшом бельгийском городке в Западной Фландрии, расположенном на побережье Северного моря. Совсем недалеко роскошный туристский Брюгге, но на побережье всегда дует ветер, холодно (средняя температура даже в июле 19 градусов) и как-то неуютно от бесконечных серых морских просторов. В детстве пейзажи Бреля состояли из стекол, дождя, из уродливых фабричных зданий. И он мечтал оттуда вырваться далеко-далеко, например в Китай. А вот в первом своем фильме в эти места все-таки вернулся – и серые мокрые пирсы, каналы, оставшиеся от Второй мировой войны бункеры на побережье и мелкое неласковое море тоже стали его героями.

Действие происходит в скромном семейном пансионе, где отдыхают мелкие служащие. Туда волею случая залетают две диковинные птицы: он – Леон, контуженный на войне, странный человек, каждое утро выпускающий из окна голубя (героя играет сам Брель), она – Леони, немолодая худая женщина с вечно прямой спиной и таинственной улыбкой (Барбара). В отличие от своей подруги, крутящей романы направо и налево, Леони сдержанна и неприступна. Когда Леон и Леони первый раз вальсируют друг с другом на каком-то сельском празднике, то между ними расстояние чуть ли не в метр. Он неловок: топит ее вместе с катамараном в море. Он смешон: над ним издеваются все кому не лень. О том, что он ее любит, он говорит, только оставшись один в комнате, – этот монолог Бреля выложен в YouTube среди его самых знаменитых песен. Отношения обрываются, по сути, так и не начавшись. Остается нежность двух этих нелепых одиноких существ по отношению друг к другу. И еще важная для автора тема: трагическая несовместимость толпы и личности, компании праздных отдыхающих, сосредоточенных на выпивке и сексе, и сложных, закомплексованных натур, родственных душ, потянувшихся друг к другу. Кончается все плохо: Леон, герой Бреля, над которым зло подшутили товарищи, выпускает на волю всех своих голубей и навсегда уходит в море, Леони (у них даже имена одинаковые) якобы возвращается к семье, и это единственный фальшивый эпизод картины – уж не продюсеры ли настояли?

В том же 1972 году на экраны выходит “Старая дева” с Анни Жирардо, которая имеет оглушительный успех. “Франц” этим похвастаться не может, хотя Барбара бросает все и отправляется с картиной в промотуры по стране. Критики находят ее некиногеничной. Она и правда выглядит там старше своих лет, у нее не белоснежные, как принято на экране, зубы, чрезмерный театральный макияж и старомодные наряды. О перевоплощении речи не идет – она играет себя, и когда они бредут по пляжу под фантастически прекрасную музыку, и Леони рассказывает: “В детстве я была мечтательной и отчаянной. Мама предупреждала: «Когда вырастешь, будешь наполовину Жанна д’Арк, а наполовину Леди-витающая-в-облаках»”, а он изображает клоуна и признается, что больше всего на свете любит смеяться, то это болтают два друга, два артиста, два певца, и таких больше нет, не было и не будет. Прошедшие десятилетия по-новому осветили и этот сюжет, и эту картину, и когда смотришь ее сегодня, щемит сердце.

При этом она смертельно боялась камеры, забывала слова, свалилась на велосипеде в канал, а на съемках – по свидетельству актрисы Даниэль Эвену, которая играла легкомысленную товарку Леони, – предпочитала оставаться одна и вообще была deprimait (угнетенной, подавленной) – то ли действительно находилась в таком состоянии, то ли действовала так на других, поди теперь узнай. Хохотали они с Брелем, похоже, только друг с другом, и только друг с другом им было уютно. Были ли они любовниками? Говорят, что да, в самом начале, очень недолго. То, что их соединяло потом всю жизнь, оказалось гораздо больше и сильнее.

В его последний день она вместе с Маддли будет держать его за руку. И лишь через двенадцать лет, в 1990 году, на концерте в театре “Могадор” представит песню “Гоген. Письмо Жаку Брелю”. Это скорее речитатив – должно быть, так декламировали под музыку великие трагические актрисы прошлого. И это настоящая поэзия, где все сплелось: коралловое небо Хива-Оа и дождливые пейзажи севера, таитянки с картин Гогена, которые плачут по Брелю, а сам он по-свойски обращается к художнику и просит дать и ему здесь место… Сама же Барбара убеждена:

Я так хорошо тебя знала, что уверена:Сегодня ты ласкаешь груди женщин Гогена,а он рисует Амстердам,И вы вместе любуетесь восходом солнцанад лагунами…И твоя улыбка ко мне вернулась, и ты опять поешь.

Она называет его “усталым танцором со взглядом ребенка” и подписывается:

Леони,Ты знаешь, кто я,Спи с миром.

Песня похожа на знаменитую брелевскую “Жожо” – письмо его умершему другу и компаньону Жоржу Пакие, шоферу-режиссеру-секретарю и собутыльнику, конечно. Брель не щадил себя: много пил, курил и спал по несколько часов в сутки. Это было время, когда не стремились к здоровому образу жизни и писали потрясающие песни памяти друзей.

Будет еще одна перекличка: он и она встретятся в 2015 году на траурной церемонии после страшных парижских терактов. Франция выбрала тогда только две песни – его и ее.

Люсьен Морисс

Он был маленький, рыжий и некрасивый, “прекрасный урод”, всесильный директор радиостанции “Европа-1” Люсьен Морисс, урожденный Люсьен Тржеминский. Но, как это часто бывает у невысоких, энергичных поляков – достаточно вспомнить Романа Полански, – он магнетически действовал на женщин. На всех, кроме одной, которая была смыслом и содержанием всей его жизни и которая его безжалостно бросила через несколько месяцев после официального брака, увлекшись другим, – это певица Далида. Барбара не могла и не стремилась занять ее место в жизни Морисса, но он открыл ей двери “Олимпии”, всегда был с ней чрезвычайно ласков и добр, и она этого никогда не забывала.

Удивляюсь, почему о Далиде наши авторы женских романов, заполонивших все полки московских книжных магазинов, еще не сказали своего слова. Вот уж бульвар так бульвар. Мало того что вся Россия до сих пор без ума от их с Аленом Делоном Paroles, она еще безупречно подходит на роль фам-фаталь и черной вдовы, чья жизнь напоминает душераздирающую мелодраму. Первоначально псевдонимом Иоланды Кристины Джильоти была Далила, библейская героиня, погубившая своего возлюбленного, и отсвет этого имени оказался роковым. Единственный, кто спасся, – молодой художник Жан Собески, ради которого она ушла от Морисса и который вскоре сам ее бросил. Потом был страстный роман с композитором и исполнителем собственных песен Луиджи Тенко – после их общего провала с его песней “Чао, аморе” на фестивале в Сан-Ремо в 1967 году она находит его мертвым в их номере. Через три года застрелится в своем доме давно уже женатый на другой Люсьен Морисс. А еще через шестнадцать лет закроется в своем автомобиле и задохнется выхлопным газом Ришар Шанфре, с которым она прожила девять лет.

Но вернемся в осенний Париж 1965-го, когда на рю Франсуа Первого, что в районе Елисейских Полей, Барбара совершенно случайно – как она всегда утверждала – знакомится с Мориссом. Она называет точную дату – 16 сентября, на следующий день после ее головокружительного успеха в Бобино. Я вздрагиваю, когда читаю у нее, что там “прошла одна из самых великолепных ночей любви”, – но потом понимаю, что речь, конечно, о концерте. Даже жалко. До чего же отличается целомудренный стиль ее мемуаров, стыдливо шифрующий имена любимых, от сегодняшних откровений звезд. Она как раз думает о том, что ее не приглашают на “Европу-1”, кто-то шепнул, что для Морисса она в “черном списке”. Почему?! С ним надо поговорить. В этот момент она замечает двух идущих впереди нее мужчин. Один огромный, другой маленький, в нелепом клетчатом пиджаке, с вьющимися светлыми волосами. Она догоняет их, и – немая сцена. Все с интересом и удивлением смотрят друг на друга. “Я вижу, что он уже знает все – и что я хотела у него спросить, и каков будет ответ. И неважно, что этот ответ был дан посреди тротуара: я встретила человека, который больше никогда не уйдет из моей жизни”.

Конечно, он сразу узнал ее, почему и ответ последовал так скоро и так определенно. Да и в Бобино он, скорее всего, тогда был – во всяком случае, ее секретарь Мари Шэ приводит его слова: “Почему ее от меня прятали?” В этот же вечер дома ее ждал неприлично огромный букет цветов. Следующим утром они завтракают в Булонском лесу. “Мы совсем не говорили о делах. Мы смеялись, много смеялись. Мы смотрели друг на друга и лопались от смеха – по любому поводу. К моему удивлению, он говорил басом, жесты у него были медленные, а мысли – быстрыми. Он все видел не поднимая глаз и слышал не прислушиваясь. Мы пообещали больше не терять друг друга”.

Он сдержал слово: завтраки в Булони стали регулярными. Они уплетали все подряд: ветчину, рыбу, картофель на пару, запивая “Эвианом”. Но главное – он уговорил ее на Musicorama, так назывались концерты в “Олимпии”, организованные и транслируемые на всю Европу радиостанцией “Европа-1”. А это было непросто – она смертельно боялась “Олимпии”. Он убеждал голосом, взглядом, жестами и еще своим “демоническим обаянием”.

Конечно, подсознательно он искал замену Далиде – хотя бы на сцене. Люсьен был деловым человеком и воротил большими деньгами, но в душе оставался романтиком чистой воды. Чтобы делать бизнес, ему надо было поддерживать градус постоянной влюбленности. Без любви у него ничего не получалось: шлягеры не шли, ярко-голубые глаза мрачнели, приобретая серый, тусклый оттенок. Внешне он немного напоминал Макса фон Сюдова, любимого актера Бергмана. И было в нем самом что-то бергмановское: какая– то тайная драма угадывалась в его лице, какое-то тщательно скрываемое страдание, ставшее чем-то вроде мании. Посвященные знали имя этой мании – Далида.

Ему до зарезу нужна была звезда, которая могла бы соперничать с Далидой. Может быть, с помощью Барбары он даже хотел вызвать ревность у своей бывшей. Он знал, что это может подействовать на нее гораздо сильнее, чем все мольбы и проклятия: актрисы не прощают чужого успеха. Запуская Барбару на орбиту “Европы-1”, добиваясь у Брюно Кокатрикса зала “Олимпии” для ее сольного концерта и – что, может быть, было труднее всего – преодолевая ее собственное сопротивление и страх, он явно метил в Далиду. Это она должна была почувствовать, что на статус Королевы претендует другая певица. Но дуэли не получилось – слишком уж они были разными. Одна блондинка (кстати, крашенная по настоянию все того же Морисса), другая – всегда брюнетка. У Далиды голос громкий и сильный, как иерихонская труба, у Барбары – серебряный колокольчик, постепенно терявший свои серебряные ноты и хрустальные обертона. Но главное – разный формат. Далида – это трагическая героиня масскульта, женщина, которая поет для миллионов. Она по определению не вмещалась в камерный жанр поэтической песни, к тому же сама никогда не писала ни музыки, ни стихов. Во многом благодаря Люсьену Мориссу на нее работала целая индустрия: поэты-песенники, композиторы, аранжировщики. Далида к середине шестидесятых стала едва ли не самым крупным коммерческим брендом на французской эстраде, опередив всех по количеству альбомов и шлягеров. Барбара никогда не была героиней масскульта и не собиралась с Далидой соревноваться: у нее была другая территория, другая публика.

Хотя 22 января 1968 года благодаря Люсьену Мориссу она впервые вышла на подмостки “Олимпии”. Больше того – впервые встала из-за рояля и стала двигаться, свободно ходить по сцене! Она диктовала условия: директор не смел показываться ей на глаза за кулисами и никто, даже папа римский, окажись он в тот вечер в Париже, не должен подходить к ней с начала до конца концерта. Как уже было сказано, они с Люсьеном, который и сам не меньше ее боялся провала, только не подавал вида, в тот вечер выходили из “Олимпии” победителями. После этого триумфа она перестает бояться больших залов. Перестает быть певицей только для избранных. Ее имя, такое удобное для скандирования, теперь пишут огромными буквами на всех афишах, биллбордах, обложках глянцевых журналов. В том же году выходит альбом “Черный орел”, который они готовили вместе, и быстро входит в число самых продаваемых дисков.

Две королевы песни встретятся еще раз на кладбище Монпарнас на его похоронах. “Этот маленький хрупкий человек обладал огромной силой, подлинной интеллигентностью и большим сердцем. Он обожал детей и музыку, гром и тишину. У него было железное терпение и умение побеждать врагов, затаившись в тени своего кабинета. Он не уставал заботиться о других – это было единственное, что он по-настоящему любил и умел делать. Он знал возможности каждого, но никогда не злоупотреблял этим знанием. Его постоянным настроением была прекрасная безнадежность. Ранимый, он часто говорил о смерти, о боли жизни. Этот блондин высоко чтил свое дело и каждую секунду учил нас любить то, чем мы занимаемся. В июне 1968-го я снова увидела его на «Европе-1» – он растворился в кулисах…”

Роланд Романелли

Слава Богу, опять о любви. Так все-таки гораздо интереснее. Хотя спросили бы вы о Роланде Романелли Барбару тогда, когда она писала свои мемуары, понимая, что жизнь уходит, что ничего, в сущности, не остается, она бы презрительно скривила губы: “А, этот аккордеонист…” О нем в ее книге – вообще ни слова. А его книга о ней называется “Двадцать лет с Барбарой”.

Я читаю эту книгу в юрмальском Межапарке среди майского буйства цветущих рододендронов и думаю о том, какой же он был красивый, этот двадцатилетний (в момент их знакомства) статный юноша с густыми длинными волосами, родившийся на шестнадцать лет позже ее в Алжире, от отца-итальянца и матери-испанки. Внешне он чем-то напоминал Юбера – такой же высокий, широкоплечий, с крупными чертами лица. Я думаю о том, сколько юного восторга, восхищения, нежности и эротики привнес он в ее жизнь – в конце концов, им обоим принадлежит самая чувственная, на мой взгляд, песня во всем французском шансоне, – À peine, о двух любовниках, встречающих новый день в постели. Название переводится как “едва, с трудом, насилу”… Она пела ее на концертах, сидя в кресле-качалке, так интимно, с такими обертонами и чуть слышными интонациями, что хотелось опустить глаза и не подглядывать, а только слушать мелодию (им написанную) и ее слова о любви, о кратком, пока еще безмятежном ее мгновении… Это ему она на аплодисментах клала голову на плечо отработанным интимным жестом – “орел на моем плече”, напишет он позже. Опять орел – не тот, черный и прекрасный из песни про детскую мечту, которую знала вся Франция, а яростный, опасный орел, который безжалостно спикировал на Люка Симона и больно укусил Романелли – след на всю жизнь. Tueuse (убийца) назовет он ее через много лет. Поэтому мне больше хочется говорить о том, как эти любящие жили вместе так долго, были счастливы и – убивали друг друга, чем о новых возможностях электронного аккордеона и синтезатора, которые он ей открыл. В 2012 году в интервью Le Parisien он признается: “Да, мы были парой, и мы очень любили друг друга”. Признается читателям нового поколения – если им вообще это интересно, – современники были в курсе.

Вернемся в Париж шестидесятых. 1966-й – очень важный для нее год. Первое большое турне по Франции. Шарль Маруани становится ее агентом. Рождается первая версия Ma plus belle histoire d’amoure. У нее новый помощник – Мари Шэ. Успех на телевидении и в прессе. Наконец, она покупает свой знаменитый “мерседес” цвета металлик, и Серж Реджани находит ей шофера, с которым предстоит долгое сотрудничество, – Пьера Томассо, которого все почему-то звали Питер. Она уже так популярна, что, когда Романелли первый раз приходит к ней на рю Ремюза, консьерж долго не хочет его пускать, опасаясь назойливых поклонников певицы, которая на его, консьержа, несчастье поселилась в этом доме.

Он – молодой музыкант, уже успевший одержать победу на конкурсе аккордеонистов в Италии. У него два кумира – Жак Брель и Барбара. Он снимает комнату на бульваре Дидро, но пропадает целыми днями у Каваньоло, в магазине аккордеонов на рю Фобур-Сен-Мартен. Мадам Каваньоло заботится о нем, как мать, она и снимает однажды трубку телефона:

– Это тебя! Барбара!

Он отрывается от аккордеона и начинает разговор.

– Барбара?!

– Да, Барбара! Та, которая поет! Вы свободны завтра после полудня?

– Да, конечно.

– У меня завтра запись на телевидении, в Мулен де ла Галетт на Монмартре. Приходите в три, возьмите аккордеон. Я никогда не знаю…

– Хорошо, мадам, конечно. Благодарю вас, я обязательно буду.

Барбара – его мечта! Но он знает, что ее аккомпаниатор-аккордеонист Джо Баселли сейчас вроде бы болен. Поэтому сразу звонит ему.

– Роланд, я не знаю, что она тебе предложила, но мы серьезно поссорились. Мне предложили ангажемент с Паташу в США, а она посчитала, что я предупредил ее об этом слишком поздно. Это неправда, ты же меня знаешь… Она метала громы и молнии. В итоге попросила меня кого-нибудь ей порекомендовать, что я и сделал. Назвал тебя и Бернара Ларуша.

– У меня завтра с ней встреча. Как себя вести?

– Если она выберет тебя, а не Бернара, то это чтобы мне насолить. Она такая. Сумасшедший талант и невыносимый характер! Делай что хочешь, только сконцентрируйся и не соглашайся меньше чем на четыреста франков за концерт.

Назавтра ни жив ни мертв он отправился на Монмартр. Барбара сидела за роялем в свете софитов, окруженная ассистентами. Не повернув головы, будучи к тому же “близорукой как крот”, она не увидела, а скорее почувствовала его: “Подойдите. Не волнуйтесь, все будет хорошо. Через два дня мы уезжаем в Италию, поэтому приходите завтра на Ремюза репетировать”. Мари Шэ тут же предложила триста пятьдесят франков за концерт и сказала, что нот нет: “Готовьтесь по ее записям”.

Первому свиданию в ее доме на рю Ремюза Романелли посвятил целую главу в своей книге – он запомнил все до мельчайших подробностей. Даже свое ощущение: здесь, похоже, раньше жил мужчина. “Африканец” (такое прозвище она дала своему агенту Шарлю Маруани)? Нет, другой, догадался он: “бывший актер-премьер, знаменитый Жорж Манда из фильма «Золотая каска» Серж Реджани, они поют в одних и тех же концертах”. Одно слово “бывший” чего стоит в этом контексте. Он играет по памяти, на слух – Toi, (“Ты”), Si la photo est bonne (“Если фото удалось”, теперь эту песню исполняет Карла Бруни). Она убыстряет темп, меняет тональности, смотрит лукаво. Он справляется и отказывается от нот. “Мы закончили сеанс через двадцать часов”, – неужели правда? Она была им довольна и обняла на прощанье. “Роланд, сбылась твоя мечта!” – сказал он себе.

На следующий день репетиция повторилась. Когда она опять обняла его при расставании, он хотел сделать то же самое, но получил в ответ холодный душ: “Я терпеть не могу, когда меня обнимают”. “Я словно в яму провалился. Я почувствовал себя таким несчастным: вчера она обнимала меня сама, а сегодня уже брезгливо отстраняется. Мне казалось, что она играет со мной, как кошка с мышкой, а я не хотел быть мышкой. Завтра мы уехали на поезде в Милан…”

В официальной биографии Барбары читаем, что Романелли сменил Джо Баселли в сентябре 1967-го, а расстались они с Барбарой навсегда в 1986-м, так что “двадцать лет” было придумано исключительно для эффектного названия книги. Хотя и девятнадцать лет – это срок. Тогда, в 1967-м, итальянские гастроли пришлось прервать: 6 ноября умерла ее мать. Барбара успела представить ей Роланда: тот запомнил маленькую, хрупкую, симпатичную и веселую даму с неизменной черной сумочкой в руках. В семье все звали ее juive – еврейка. После похорон Барбара не захотела оставаться на рю Ремюза: через пару месяцев собрала чемоданы и уехала сначала в отель на рю де Турнон, а потом в апартаменты на рю Мишель-Анж. Она часто сначала делала, а потом думала. Импульс, порыв, настроение – она плохо умела их побеждать.

А красивый, боготворящий ее пение юноша (шестнадцать лет разницы в возрасте!) остался в команде. Она одна: отношения с Реджани идут к разрыву. И эти глаза, глядящие на нее с нескрываемым восторгом, рядом… Сначала она подарила ему тишотку с надписью – изречением знаменитого джазового трубача Майлза Дэвиса: “Зачем играть по нотам, когда достаточно играть лучше всех”. Наконец, в день его рождения – 21 мая 1967 года – вручила ему красивый пакет. Внутри – знаменитые герленовские духи для мужчин Habit rouge, их, кстати, обожала на своих мужчинах и Марлен Дитрих. “Я обнимаю ее в знак благодарности и целую. Первый поцелуй пришелся на щеку, потом она повернула голову, и вот уже мои губы возле ее губ – классический прием, которым мальчики соблазняют девочек! Никто не мог устоять перед Барбарой… Видит Бог, я не вынашивал планов домогаться ее. Мне было двадцать, прекрасный возраст”. Bel âge – эту песню она написала еще в 1964-м. Там есть такие слова: “Ему почти двадцать – это надо видеть…”

Она старалась быть нежной. На одном из концертов представила всему залу его маму – Винсент: “Вот дама, которая носила Роланда под сердцем девять месяцев, – к счастью, без аккордеона”. Та страшно смутилась от света прожекторов и аплодисментов, но была счастлива. Послала ей баночку корнишонов, которые Барбара любила. Цепкий материнский взгляд запомнил: “У нее был очень красивый рот и прекрасные глаза, искусно подведенные. Приятное лицо, три четверти которого занимал нос, выдающий сильный характер”. В несносности этого характера однажды убедилась и Винсент: в Жуан-ле-Пен, на французской Ривьере, Анн Вандерлов, тоже автор и исполнительница песен, попросила Роланда аккомпанировать ей на одном из выступлений, на что последовало грозное заявление Барбары: “Я тебе запрещаю!” Анн умоляла – тогда патрон смилостивилась: “Хорошо, аккомпанируй, но ты останешься за кулисами”. Мама Роланда считала, что “так происходило слишком часто. Она была невыносимой, я думаю… очень властной. Возможно, слишком”.

Жизнь со взрослыми серьезными мужчинами у Барбары не получилась, расставание с Реджани было мучительным – может быть, она думала, что вот из этого мальчика вылепит того, кто ей нужен? Но он был всего лишь один из стаффа и колесил вместе со всеми ними по Европе. Лучше других знал, что в день концерта ее интересуют только хороший звук и свет – и еще чтобы в этот день к ней не обращались никогда и ни с чем, она не желала видеть ни поклонников, ни мэров городков, где выступала, которые приходили с букетами ее поприветствовать. Она даже не ела ничего толком – так, вода и бутерброды. Он на всю жизнь запомнил ее депрессии, когда в гостиничном номере или дома в Преси задергивались шторы, наглухо закрывались ставни, выключался телефон, прекращался всякий контакт с внешним миром и только работал телевизор – причем без звука, да горели крошечные красные бра, которые она почему-то любила и которые, как маячки, освещали ей путь только в одном направлении – к черно-белым клавишам. Горы лекарств, которые она возила с собой, снотворные (все равно спала три-четыре часа за ночь), антидепрессанты, стимуляторы, чтобы на концерте быть в форме. И кортизон, чтобы звучал голос. И многочасовые репетиции, которыми она умучивала своих музыкантов, чтобы звук был безупречным. “Да, мы вместе переживали божественные моменты на сцене, но в то же время мы были крепостными, которых в следующую секунду могли уволить…”

От пятидесяти до семидесяти концертов за сезон, вспоминал он, а было еще три или четыре сезона, когда концертов оказалось в среднем двести! Это были разные залы: и битком заполненные на курортах, и полупустые в деревнях, но везде она пела одинаково прекрасно. Однажды отключилось электричество, и все растерялись. Барбара решительно поставила на пианино две свечи и стала играть, вместе с ней в итоге пели и весь зал, и ее музыканты, которые спустились со сцены (их электронные инструменты были бесполезны) и сели среди зрителей. Минуты абсолютного счастья – ради них все и стоило терпеть!

Ее самым большим жестом в его сторону стало его имя на фронтоне “Олимпии” в 1977-м. Хотя где-то с 1974-го он уже работает и с энергичной характерной певицей Мари-Поль Белл, автором знаменитой песни La Parisienne (“Парижанка”), – и, надо думать, Барбара к этому относится уже гораздо спокойнее. Но главный итог их отношений и многолетнего сотрудничества – это, конечно, песня À peine, написанная в 1970-м, в разгар романа. Она до сих пор считается одной из самых прекрасных песен о любви во французском репертуаре – это признает даже сдержанный, обожающий фактическую сторону событий автор книги о Барбаре Ален Водраска: “Ее голос, чувственный, шепчущий, задыхающийся, наполняет вас теплом и нежностью – как вид смятой любовниками простыни”. Да, услышать такое от спокойного и даже суховатого, на мой вкус, автора замечательной книги – это дорогого стоит. Вот полкуплета из этой песни, которую надо только слушать, слушать и ничего больше – и вы действительно окажетесь где-нибудь на Ривьере, на террасе рано утром, когда за морем, на бирюзово-голубом небе только-только встает солнце, и неизвестно, чье прикосновение нежнее, его или любимого:

Время любви проходит быстро,Но мы это едва понимаем,Когда ночь ускользает,Легко, так легкоТвои губы прикасаются к моей шее,Ты меня кусаешь,Я просыпаюсь во сне,Я снова люблю тебя…

Теперь самое время сказать о разрыве – а она была мастерица разрывов. Конечно, они оба уже устали друг от друга, но, как супруги в долгом браке, боялись нарушить хрупкое равновесие, решиться на перемены. В такие моменты судьба посылает того, кого потом назовут виновником расставания, но это, конечно, не так. На этот раз судьба выбрала не кого-нибудь, а Жерара Депардье. К 1986 году – времени их с Барбарой спектакля “Лили Пасьон” – он уже один из первых, если не первый актер Франции, снявшийся в знаменитых “Вальсирующих” Бертрана Блие, в “Двадцатом веке” у Бертолуччи, “Последнем метро” Трюффо и еще во многих и многих фильмах. Он будет с ней петь и играть в новом спектакле, сценарий которого она писала три года. Роланд нервничает: появляется новый серьезный персонаж, к тому же все видят, что Барбара уже не та, и голос не тот, и ей пятьдесят шесть лет, наконец. Уже на репетициях ему все это кажется фальшивым. Она, видя его недовольную мину, отсылает его в комнату для отдыха. Уходя, он сталкивается с Депардье и говорит, что то, чем они уже две недели занимаются, это дерьмо – la merde – и если так продолжать, они упрутся в стену. На следующее утро она встречает его словами:

– Итак, я делаю дерьмо?

– Я не говорю так, я считаю, что то, что мы делаем в течение пятнадцати дней, не укладывается в голове и ведет в тупик. Ты не актриса, ты женщина, которая поет! Ты собираешься повторить провал спектакля “Мадам”?!

Он ошибся во всем: и в будущем этой новой постановки, на которую ходил впоследствии весь Париж, и в том, что она не актриса, и в том, что не надо ей было напоминать во время самой, может быть, рискованной творческой затеи за всю ее жизнь о неуспехе спектакля “Мадам”. Больше она с ним не работала. Больше они никогда не виделись. А когда “Лили Пасьон” вышла на сцену, она предупредила, что если он появится в зале, то она прервет представление и уйдет. Все знали, что она и вправду может так поступить, поэтому спектакля он не увидел.

Конечно, он не пропал – играл, аранжировал, писал музыку. Кажется, так никогда и не был женат и не имел детей. С 2002 по 2008 год вместе с певицей Анн Со (псевдоним Анн-Софи Грантелль) играл спектакль о Барбаре “Моя лучшая история любви”, с 2008 года – спектакль “Барбара: двадцать лет любви” вместе с актрисой Ребеккой Мэ. Он есть на YouTube, как есть и прелестная запись: Роланд и Ребекка исполняют ее песни на улице на каком-то празднике, и перед ними чуть ли не стоит кружка с брошенными туда монетами. Ах, Роланд, тебе уже гораздо больше пятидесяти шести, и у тебя совершенно седые, хотя по-прежнему длинные и густые волосы. И ты выходишь на сцену с милыми молодыми актрисами, но как они поют? Представляю, как она хохочет теперь там, на небесах.

Жерар Депардье и “Лили Пасьон”

Они познакомились в 1982-м на каком-то званом обеде, где ее, к слову, редко можно было увидеть. Он – тогда уже первый актер Франции, высокий брутальный красавец, за плечами которого роли в “Вальсирующих” Бертрана Блие, “Двадцатом веке” Бернардо Бертолуччи, “Последнем метро” Франсуа Трюффо и еще множестве знаменитых фильмов. Она – теряющая голос дива, которая уже год как пишет сценарий необычной пьесы и сочиняет к ней музыку. От сюжета поначалу столбенели и ее поклонники, и критики: героиня – знаменитая певица, герой – убийца. Он убивает в каждом городе, где она выступает, убивает не всех подряд, а тех, кто страдает и кому уже не под силу нести бремя жизни. И каждый раз оставляет на месте преступления веточку мимозы. Эти двое, Лили Пасьон и Давид, влюбляются друг в друга, она пытается найти счастье вне сцены, убежав вместе с ним на некий мифический остров мимоз, но, конечно, не может. Все возвращается на круги своя. Такое вот индийское кино, родившееся в воображении Барбары.

Психоаналитики наверняка выстроили бы целую теорию о том, почему в воображении этой женщины мужчина возникает исключительно как опасность, угроза, несущая гибель, смерть, но мы и так знаем: здесь и воспоминания детства, и тот факт, что все, кого она любила, хотели отнять у нее ее черный рояль. Такой была плата за любовь и за счастье, и она, страдая, все равно говорила “нет”. Итак, между супом из раков и омаром в вине она рассказывает ему о нежном убийце, блондине Давиде. И он, жадно ищущий самые разные роли и, конечно, польщенный вниманием легендарной Барбары, немедленно говорит: “Давид – это я. Я твой мужчина. Пиши. Мы должны это сделать”.

Биографы приводят разные цифры, но в среднем в ее письменном столе лежало 70 вариантов сценария и около 400 кассет с записанной для спектакля музыкой. До премьеры еще далеко: Депардье снимается и ездит по всему миру, Барбара тоже гастролирует, но большую часть времени живет и работает в Преси. Однажды на Маврикии он получает по почте кассету с записью… дождя, шелестящего в ее саду в Преси. Между ними сразу возникли близкие отношения, которыми оба дорожили и которые ничто не смогло испортить: ни ее знаменитый тяжелый характер, ни его положение кинозвезды и премьера, добровольно уступившего пальму первенства. “Жерар… Как рассказать о нашей страстной дружбе, нашем глупом веселье, никому, кроме нас, не понятном, об ожидании телефонных звонков. Мы могли не видеться днями, месяцами, иногда целый год, но он звонил, говорил: «Это я», – и я в тот же момент точно знала, как его дела, какое у него настроение… Он приезжал, я читала ему текст, написанный для Давида: он не менял ни запятой. Он потрясающе слушал, и исключительно деликатно, почти молча, вел меня туда, куда было нужно. Он был помощником, а не цензором. Благодаря его интеллигентности, его отношению я сама понимала, что именно ему хотелось бы произнести на сцене”, – пишет Барбара в своих мемуарах.

Она работала над этим спектаклем около пяти лет – и как! Музыканты, почти что жившие в ее доме в Преси, не знали отдыха. Закутанная в неизменные шали, она носилась между роялем и столом, пела и объясняла: “Нет, не то… Этот звук должен разорвать сердце. При этом он такого нежного, размытого цвета. Представьте, что вы на океане, под парусами, ветер, солнце, вам хорошо – и начинайте играть”. Она чистила мандарин и бросала половину своей собаке Сидони, сосала леденцы, глотала лекарства и сироп зеленого ореха для горла, с которым не расставалась, и требовала начать все сначала.

Премьера была назначена на январь 1985-го, но отменена: у певицы проблемы с голосом. Она не сдается: исступленно лечится и привлекает к работе над текстом песен Люка Пламондона, который уже известен благодаря мюзиклу Starmania (позже он станет соавтором еще более знаменитого, в том числе и в России, “Собора Парижской Богоматери”). Барбара безошибочно чувствует время, после “Пантена” ей хочется нового, иного: если она смогла петь в шапито, почти на стадионе, то почему не в полнометражном музыкальном спектакле? К тому же в восьмидесятые публика устала от мюзиклов бродвейского образца, ей захотелось теперь романтизма и даже трагизма. В том же 1986 году в Вест-Энде с огромным успехом прошла премьера “Призрака оперы” Эндрю Ллойда Уэбера, а еще раньше, в 1981-м, московский “Ленком” и Марк Захаров показали драматическую “Юнону и Авось”, которая через два года, когда Пьер Карден привез ее в Париж, стала мировой сенсацией.