Барбара. Скажи, когда ты вернешься?

Согласно его версии, во всем виноваты “душа номады” его возлюбленной и… еще один мужчина. Это художник и декоратор Люк Симон. Юбер сам пригласил его в Абиджан оформлять зал для кабаре, поселил у себя на вилле (вместе с Марком Шагалом, который тоже туда приехал на десять дней), и сам дал поручение зайти на Ремюза проведать Барбару и узнать, не слишком ли ей плохо и одиноко в Париже без него. “Где была моя голова, когда я отправлял Люка, красивого, соблазнительного как дьявол, поглощенного искусством и неотразимого в разговоре о нем, к своей Барбаре, я не могу сказать и через полвека. …В мае 1962 года как большой начальник я опять поселился в отеле «Лютеция», где тридцать месяцев тому назад все и начиналось. Но на этот раз в Париже я получил Люка Симона, который несколько превысил свои полномочия… впрочем, с одобрения дамы. Что через два часа и подтвердилось. Кто-то из троих должен был уйти”.

Что касается апартаментов на рю Ремюза: покупались они совместно, на чем, надо полагать, настояла Барбара. После разрыва он полностью выплатил свою долю и подарил ее Барбаре, квартира принадлежала ей еще долгое время – до смерти матери, которая со временем тоже переехала в этот дом (она снимала там студию). Люк Симон был хорошим художником и близким ее другом, рисовал ее, но, полагаю, сам того не подозревая, сыграл ту роль, которую они сами для него и придумали. Юбер – чтобы проверить серьезность чувств своей избранницы, Барбара – чтобы окончательно порвать с Юбером. Он с нескрываемой обидой напишет потом о ее песне “Пьер”: там речь о простом женском счастье у домашнего очага. Обида напрасная – если с кем-то в жизни она и испытала подобное, то с ним, Юбером, и ясно поняла, что это не ее путь. Умение слышать судьбу – еще один великий дар, которым природа награждает творцов.

А так – начало было положено. “Певица полуночи” совсем скоро станет поэтом и композитором.

Появляются песни

Без месье Юбера Балле – никуда, потому что первые песни, конечно, связаны с ним. В своих мемуарах он настаивает на соавторстве текстов и Tu ne te souviendras pas (“Ты не вспомнишь”), и Dis, quand reviendras-tu? (“Скажи, когда ты вернешься?”) – точно называя даты, обстоятельства, при которых они обменивались ставшими потом знаменитыми фразами. Он напрасно волновался: она и сама никогда не отрицала, что эти песни – разговор с ним. Начался он с характерной ноты: измученная постоянными расставаниями и дальними перелетами, однажды она сказала ему: “Берегись, Юбер, я не обладаю терпением и верностью жен моряков!” Так песня, припев которой на концертах всегда пел вместе с ней весь зал, родилась с самого последнего куплета. А начало было вполне лирическим:

Вот сколько дней, сколько ночей ты будешь в отъезде,Скажи, что это последний раз, что последний разразрываются наши сердцаи тонет наш корабль,Ты приедешь весной, я тоже вернусь,Весна – лучшее время, чтобы говорить о любвии бродить по улицам Парижа.

Первые два куплета напоминают прерывающийся от волнения, горячечный монолог женщины, потерявшей голову от любви:

Скажи, когда ты вернешься?Скажи, ты хотя бы понимаешь,Что время, которое проходит, которое мы теряем,Оно больше уже никогда не вернется?

Но Барбара не была бы Барбарой, если бы свой “гимн любви” – в отличие от Пиаф – не завершила на совершенно иной ноте:

Если ты не вернешься…Я продолжу свой путь, мир прекрасен и бесконечен,Меня согреет другое солнце,Я не из тех, кто умирает от горя,И я не обладаю достоинствами жен моряков.

Легкая мелодия песни запоминалась мгновенно. Впрочем, тогда здесь многое сошлось: Франция вела войну в Алжире, и для тысяч молодых французов вопрос: “Скажи, когда ты вернешься?” – звучал отнюдь не риторически. Де Голль, несмотря на военную победу французских войск, вынужден был в своей речи 16 сентября 1960 года, по сути, признать независимость Алжира. Ультраправые руками студентов подняли в алжирской столице мятеж, названный потом “неделей баррикад”. Через восемь лет студенческие баррикады появятся уже на улицах Парижа, но и тогда, и потом чувство свободы витало в воздухе. Молодое поколение, и прежде всего женщины, хотели сами распоряжаться своей судьбой, так что самостоятельность и витальность лирической героини Барбары оказались востребованы. Это уже не знаменитое J’attendrai Жана Саблона – “Я буду ждать тебя и ночью, и днем, и всегда…” И хотя Далида споет (и воскресит) эту старую песню совсем скоро, что-то уже изменилось – все готово к приходу новой, другой женщины.

Эту песню, как вспоминает Барбара, она начала сочинять в самолете, потом писала и переписывала слова в школьной тетради, а окончательную форму текст и мелодия обрели уже на стареньком магнитофоне. Почти год она будет петь “Скажи, когда ты вернешься?” в L’Еcluse, не осмеливаясь признаться, кто автор. “До сего дня я исполняла композиции о любви, написанные мужчинами. И вот теперь я могла петь о любви от лица женщины. Поверьте, здесь есть разница…”

Эта женщина не склонна питать иллюзии:

Ты не вспомнишь ту ночь, когда мы любилидруг друга,Все наши ночи улетят, как листки календаря,Ты забудешь мое лицо, мое имя…

Одиночество предоставляет много времени – она жадно читает Пруста, Селина, Жене, Бодлера и Рембо, и в песне “Ты не вспомнишь…”, может быть, впервые появляются строки, которые имеют отношение к высокой, настоящей поэзии. Чтобы передать их образность и красоту, нужен даже не переводчик, а поэт, кем я, увы, не являюсь. Но, даже зная французский не слишком хорошо, нельзя не оценить образ ночи, которая наклонилась над влюбленными на пляже и не укрыла их своим шелковым звездным покровом – затянула в него, чтобы они сами побыли среди звезд. Песня считается “морской”, потому что вода, ветер, водоросли, следы от двух тел на песке как раз и создают ту атмосферу трепетной влюбленности, забыть которую невозможно. Образ любви на пляже, под звездным небом, как знак беспримесного счастья перейдет потом и в другие песни – и кто скажет, что это не отзвук того давнего и единственного путешествия по Италии?

Но она молода. И Chapeau bas (можно перевести как “Браво!”) полна восхищения миром и готовности отдаться ему не раздумывая. Пока ей еще неважно, кто сотворил это чудо – Бог, или дьявол, или оба вместе. Этой песней Барбара начинала все свои концерты вплоть до 1980 года. Или Temps du lilas (“Время сирени”) – стремительный, иронический вальс о мимолетности любви: “Прощай, мне все равно так много подарило время сирени”.

Она уже не принадлежит ему, она не принадлежит никому, кроме того странного голоса, который живет где-то глубоко внутри. “На рю Ремюза, – вспоминает она, – я почувствовала желание писать песни. Во мне бродили и рвались наружу слова. Это невозможно объяснить: они пульсировали и бились в моих венах. Они меня пугали и манили одновременно. Я не понимала ни того, откуда они пришли, ни своего лихорадочного, похожего на озноб, состояния, когда я их слышала”. Через годы – в знаменитом спектакле “Лили Пасьон”, который она играла вместе с Жераром Депардье и на котором побывал весь Париж, – она скажет об этом так:

И слова, которые вырываются из моего горла,Я их не знаю,Они живут внутри,Эти слова душат меня, я заболеваю от них,И тогда я кричу, я выталкиваю их,Чтобы дышать, чтобы жить…

Только она могла говорить со сцены таким высоким романтическим стилем – и не быть смешной, а зрители спектакля “Лили Пасьон” в 1986 году плакали и не стеснялись слез, ощущая себя в эти минуты – пусть и бессознательно – потомками Ламартина, Мюссе и Ростана. Не знаю, читала ли она Пастернака, но сходство несомненно: “О, знал бы я, что так бывает, когда пускался на дебют, что строчки с кровью – убивают, нахлынут горлом и убьют!”. Это были последние романтики ХХ века. После них подобные признания выглядели выспренно и фальшиво, и умные люди их боялись и избегали.

Первые песни написаны. Скоро они войдут в ее третий альбом – “Барбара поет Барбару” (до этого были “Барбара поет Брассенcа” и “Барбара поет Жака Бреля”). Скоро она уйдет из L’Ecluse. “Я бы очень хотела этого, но у меня не оказалось таланта для жизни вдвоем – даже с тем, кого люблю. Приняв расставание с Н., я ушла в другой мир, безжалостный и прекрасный: жизнь женщины, которая поет”.

Концерты и песни

Пение – это моя правда и моя религия.Пение ничтожно и смехотворно.Я отдала ему больше времени,Чем ночам в объятиях мужчины.Я умирала от страха,Стоя в кулисах театра,И почти не замечала,Как дни со всем тем, что я так любила,Превращались в ночь.Один из вариантов текста к спектаклю “Лили Пасьон”

Теперь самое трудное. Как передать на бумаге, что же такое было в ее песнях, если они приводили в экстаз залы “Олимпии” и “Шатле” (причем это не было истерикой фанатов поп-идолов – из зала на сцену шли волны огромной, подлинной и счастливой любви), если при упоминании одного имени Барбара у французов светлели лица. Как описать словами ее манеру пения (надо видеть), красоту ее голоса и поэзии (надо слышать). Она последний великий романтик французской эстрады, и текстами песен лирические монологи Барбары назвать никак нельзя, хотя им и неуютно быть просто словами, без ее музыки. Поэтому сначала только факты.

27 ноября 2015 года в парадном дворе Дома инвалидов прошла церемония в память о жертвах террористических актов в Париже. Как известно, террористы убили 130 человек, большинству из которых не было и тридцати пяти лет. Все происходящее тогда в Доме инвалидов напоминало трагический спектакль, который может поставить только жизнь. Во-первых, само место, являющееся исторической гордостью Франции. Здесь проходили парады, здесь похоронен Наполеон, здесь он прощался со своей армией, когда был предан и этой армией, и своей страной. Во-вторых, фигура президента Олланда – он один как перст чернее тучи сидел перед трибунами на отдельном стуле: возможно, такая мизансцена была для него особым изощренным наказанием за то, что подобное вообще могло произойти в самом знаменитом и жизнелюбивом городе мира. Она же подчеркивала: король (теперь президент) один отвечает за все, в том числе и за поражение своей армии. Это, конечно, была церемония поражения – но в то же время и надежды, озвученной двумя великими песнями, двумя великими певцами – Жаком Брелем и Барбарой. Люди в моменты испытаний обращаются к тому, что является их душевным кодом, что сплачивает нацию. И именно в эпоху глобализма, размытости всех и всяких границ французам важно было почувствовать себя единой нацией, единым народом – и они вспомнили эти голоса. И пусть песни Бреля Quand on n’a que l’amour (“Когда есть только любовь”) и Барбары Perlimpinpin (“Перлимпинпин”) исполняли современные артисты, два этих имени были выбраны вовсе не случайно. Дело в том, что свой французский шансон (в русском языке сегодня это слово безбожно опошлено, но речь о великой песне) Франция в каком-то смысле в последние годы предала. Да, есть память, выходят книги, но музыка эта теперь почти не звучит ни в концертных залах, ни на телевидении, да даже в ресторанах – французы, приезжая в Россию, искренне удивлялись в свое время, как популярны здесь песни Ива Монтана, Джо Дассена и как часто они исполняются. То есть традиция, по сути, была прервана – и вот она вновь напомнила о себе во время, возможно, самой трагической церемонии за всю историю Пятой республики.

Perlimpinpin

Что же за песню с таким странным названием исполняли во дворе Дома инвалидов? Perlimpinpin – слово из детства, оно означает волшебное, магическое средство, благодаря которому можно стать великаном, феей – да кем угодно. Это часть игры, и о ней вспоминает Барбара в своей главной антимилитаристской песне. Войне, смерти она противопоставляет ребенка. Детство и любовь – две главные темы ее творчества. Этой песней она часто начинала свои концерты, и со сцены, как удары, резко и требовательно звучали фортепианные аккорды:

Кому, как, когда и зачем?Против кого? Против чего?Остановите насилие: откуда вы пришлии куда идете?Кто вы и кому молитесь?

Надо ли говорить, как воспринимались эти слова родственниками погибших парижан, собравшихся 27 ноября. Во время траурной церемонии песню исполняла знаменитая оперная певица Натали Дессе, эти вопросы звучали у нее энергично, горько – но пусть простит меня одна из лучших исполнительниц роли Травиаты на французской сцене, у самой Барбары это получалось гораздо трагичнее и страшнее. Жалко, что собравшиеся во дворе Дома инвалидов не услышали ее голоса.

Песня была написана в 1973 году и вобрала в себя многое: войну во Вьетнаме, которая тогда была в самом разгаре, кровавый арабо-израильский конфликт (в Тель-Авиве жила младшая сестра Барбары – Регина) и даже яростные споры вокруг фильма Марселя Офюльса “Горе и жалость” (1969) о коллаборационистском режиме Виши. Французы тогда отказывались принимать тот факт, что и в августе 1944 года желающие записаться в вооруженные формирования французских нацистов выстраивались в очередь, а элиты – от Жана Кокто до Франсуа Миттерана – сотрудничали с оккупантами. Еврейка Барбара, беженка Второй мировой, хорошо знала цену искажения исторической правды и провалов в памяти нации. Впрочем, в песне политики как таковой не было. И гневный крик – кто и зачем – сменялся тихим лирическим признанием в ритме очень красивого – как всегда у нее – вальса:

Если уж надо быть за что-то и против чего-то,То я – за солнце, садящееся за вершины холмов,За густые леса,Потому что ребенок, который плачет,Неважно откуда он,Это просто ребенок, который плачет,А ребенок, который мертв, —Которого вы убили! —Это просто ребенок, который мертв.

Она всегда – за “вкус жизни, вкус воды, вкус хлеба и вкус волшебного перлимпинпин в саду Батиньоль”.

Сад Батиньоль – это сад ее детства, он в двух шагах от дома на рю Брошан на северо-западе Парижа, где она родилась. Сегодня это тихая чистая улочка с платанами, на ее доме – табличка с надписью: “Здесь родилась Барбара. 1930–1997. “Моя лучшая история любви – это вы”. Сад этот всегда был райским уголком: появился еще в позапрошлом веке по приказу барона Османа, исполнившего желание Наполеона III разбить в Париже несколько английских садов. Так и было сделано: в противовес строгим французским это “дикий”, природный сад. Там и сейчас из скал водопадом вырывается небольшая речка и впадает в живописный пруд с утками. Там карпы и золотые рыбки, карусель на холме, там вязы, чинары, секвойи и платан, посаженный в 1840 году, а главное – там есть аллея, названная в честь Барбары, по которой сегодня медленно везут коляски с младенцами женщины явно не– французского происхождения. Интересно, что в песне Perlimpinpin есть еще такие строки:

Не иметь ничего, кроме правды,Владеть всеми богатствами мира,Не говорить о поэзии —Просто бродить по ковру из цветовИ видеть игру света на дне двора с серыми стенами,Где у рассвета нет шансов.

Последние строки – про свет во дворе с серыми стенами – тоже висят на фасаде одного из парижских зданий. Это уже упоминавшийся дом на рю Витрув, куда семья приехала после войны. Самое мрачное место на карте адресов Барбары в Париже. Там действительно всегда было темно, двор-колодец, и только находящаяся поблизости старинная улочка Сен-Блез скрашивает впечатление. Теперь рядом с домом какой-то колледж, девочки и мальчики с разноцветными волосами громко разговаривают, курят, хохочут и, похоже, не задумываются о том, почему на стене соседнего дома висит табличка со словами: “Et faire jouer la transparence au fond d’une cour aux murs gris ou l`aube aurait enfin sa chance” – это финал песни, текст немного изменен и теперь у “рассвета наконец есть шанс”. Она всегда верила в жизнь.

Хотя строки меняла нередко – в 1990-м на спектакле в театре “Могадор” Барбара специально переделала несколько фраз этой песни так, что все поняли: речь о расстреле китайских студентов на площади Тяньаньмэнь. Зал ревел от восторга и вспоминал Perlimpinpin, забытый вкус детства, который с тех пор для многих французов ассоциируется именно со сквером Батиньоль.

“Пантен. 1981”

Я знаю зрителей ее концертов в лицо, хотя никогда на них и не была. Спасибо двум фильмам, двум записям – “Пантен. 1981” и “Шатле. 1987”. Вот смешная японка (опять!): она первой вскакивает после исполнения каждой песни и яростно аплодирует. Вот молодой француз с копной светлых волос: он от избытка чувств размахивает длинным белым шарфом – это такой белый флаг: мы сдаемся, мы покорены, мы полностью в вашей власти. Вообще никто почему-то не может усидеть на месте: в финале каждой песни ползала встают и хлопают так, будто больше она уже не споет никогда. Есть, правда, один в первом ряду: он сидит как изваяние и даже не аплодирует. Сначала я его почти ненавидела, а потом подумала: может, он в шоке и не может пошевелиться? Ничего удивительного: первый раз я смотрела “Пантен”, зная по-французски всего несколько слов, но во время исполнения песни Le soleil noir (“Черное солнце”) вдруг поняла, что меня душат слезы. Как будто вся боль, собравшаяся за долгие годы, все разочарования и сожаления выходили наружу и покидали меня. Теперь смотрю концерт, многое понимая на слух и все – с L`Integrale (это любовно собранные в издательстве L`Archipel тексты ее песен), но эмоции зашкаливают по-прежнему. Плюс головокружение от удивительной образности поэтических строк – оммаж Рембо, Верлену, Апполинеру и всем, кого она любила.

А вообще-то “Пантен” – цирк, ипподром в северо-восточном предместье Парижа. В марте 1981-го Барбара на своем знаменитом старом “мерседесе” ехала из Парижа в Преси (об этой деревушке и ее доме там речь еще впереди) и по дороге увидела на пустыре огромное шапито. Попросила водителя остановиться и вышла. Это был некогда знаменитый ипподром, который в семидесятые годы его владелец Жан Ришар переоборудовал под рок-концерты: холодное помещение вмещало до трех с половиной тысяч зрителей, которые были молоды и непритязательны и им было все равно, где отрываться. Рядом стояли два огромных трейлера для костюмов и декораций. Пусто, неуютно, вокруг ни деревца. Но неприкаянная душа нашей номады пришла в восторг: выступать там, где цирковые, странствующие актеры, такие разные, объединялись в едином представлении и не думали о деньгах и прибыли! Ими двигала чистая радость – от творчества, от встречи со зрителями… Ее отговаривали все: продюсер Шарль Маруани долго объяснял, что она все-таки не поп-звезда, что очень трудно будет покрыть расходы на переоборудование помещения, что, наконец, сюда просто никто не приедет. Композитор Мишель Коломбье отказался участвовать в концерте со своим оркестром, так что пришлось обойтись бюджетным вариантом: верный друг Роланд Романелли за аккордеоном и синтезатором, зеленоглазый юный Жерар Дагерр за клавиром и свет – Жак Руверой. Но разве можно когда-нибудь было ее переубедить?

Пол застелили пленкой, поставили пластиковые стулья, привезли красный занавес и триста прожекторов. Билеты сделали недорогими – по 85 франков (приблизительно 13 евро). И вот с 28 октября по 21 ноября в “Пантен” с триумфом прошли концерты, золотыми буквами вписанные в историю французской песни. Они явили городу и миру новую Барбару – не просто знаменитую певицу, исполняющую свои песни, но большую трагическую актрису.

Конечно, это был настоящий спектакль с бешеным ритмом, ревущим залом, сменой настроений – от виртуозного легкомысленного Fragson (посвящение Гарри Фрагсону – известному английскому певцу и артисту мюзик-холла) до трагических La mort (“Смерть” – сюрреалистическая картина визита женщины в белом платье к мужчине, который умирает) или Seule (“Одна” – “Я одинока как день, как ночь, как день после ночи, как небо и земля без солнца”). Последнюю песню Барбара пела, сидя в кресле-качалке, закинув голову и почти закрыв глаза, переходя на шепот, который звучал как крик. Она знала, о чем говорила: все последние годы ее терзал страх афонии – так называется потеря звучности голоса, которая в конце концов победила и свела ее в могилу, потому что без творчества жизнь для нее не имела смысла. И хотя это произойдет еще не скоро, уже в те годы она не жила без кортизона, призванного заглушить и афонию, и астму, и частые бронхиты, грозящие перейти в воспаление легких, не жила без сильных доз снотворного, потому что мучилась тяжелейшей бессонницей, о чем с юмором и завидным самообладанием рассказала в песне Les Insomniеs (“Бессонница”).

Она сама была L’ Enfant laboureur – “Пахарь-дитя”, как называлась ее песня на стихи Франсуа Вертхеймера. Это словосочетание обладает многими смыслами – почти как у Кэрролла: “Понимаешь, это слово как бумажник. Раскроешь, а там два отделения!” Опять образ ребенка как символ чистоты и в то же время незащищенности, бессилия перед жизнью. А рядом – образ тяжкой работы, безумия творчества и его собственных законов: “Если для меня ночь полна света, то это так, а если вы в это не верите, то убирайтесь”. Энергичные фортепианные аккорды, дерзкий вызов – “Я – сумасшедшая в ваших селениях” – сменяются исповедью:

И я буду для вас просто ребенком,Который пашет землю, чтобы на ней росли цветы.

Эта последняя часть мелодична и явно заимствована из поп-музыки, а сложный образный текст не дает окунуться в поп-стихию целиком. И еще: у Барбары поразительным образом пафос не выглядит фальшивым. Таково свойство настоящей романтической поэзии. А поскольку в наши дни почти не осталось места для романтизма, стоит вспомнить о нем и внимательно вслушаться в ее слова.

Что говорить о концерте, если каждая песня в “Пантене” тоже была самостоятельным спектак– лем с завязкой, кульминацией и финалом – всегда неожиданным. Одна из красивейших – Drouot. Друо – знаменитый французский аукционный дом на одноименной улице, под номером 9. Впервые о нем заговорили еще в 1852 году, когда в старинном отеле Pinon de Quincy, переоборудованном под аукционные залы, распродавали с молотка имущество короля Франции Луи-Филиппа: император Наполеон III лично посетил Друо и приобрел две статуэтки. Потом там продавали едва ли не все наследие Делакруа, Энгра, братьев Гонкур и Сары Бернар, а совсем недавно Марина Влади выставила здесь оставшиеся у нее вещи Владимира Высоцкого. В начале двухтысячных историческое здание полностью переоборудовали, поэтому мы уже не увидим тех залов, по которым в шестидесятые бродила Барбара. Она покупала там недорогие вещи для своей квартиры на рю Ремюза – для самого уютного своего парижского жилища.

“Юбер уехал и предоставил мне заниматься обстановкой нашего нового дома. Мне помогал мой друг Мишель Суйяк, антиквар от Бога. Это он открыл мне аукционные залы Друо. Он меня забирал каждое утро, очень рано, и мы бродили среди ящиков и корзин, заполненных лотами. Своими острыми серо-голубыми глазами Мишель видел все. И благодаря ему у меня появились прелестные сумочки 1925 года, отделанные перламутром, старинные бусы с кисточками, золоченые пудреницы, веера и еще много разных пустяков! Это там однажды утром я заметила потрясенную женщину…”

Очень характерно, правда: заявить о необходимости покупки предметов обстановки и ограничиться упоминанием вееров и сумочек (бедный Юбер, его избранница никак не годилась на роль хозяйки). Но главное – благодаря этим визитам была написана трагическая новелла о том, что аукцион – это всегда распродажа чьего-то прошлого. Вполне себе скучные после нынешнего капитального ремонта залы этого огромного дома обрели новую жизнь благодаря песне Барбары, и на месте его владельцев я бы крутила ее там все время, пока посетители рассматривают экспонаты в ожидании торгов. Цены бы выросли.

В корзинах, сплетенных из ивы,В аукционном зале —Слава ушедших безумных тридцатых годов.Там среди всяких мелочей лежит старинное украшение,Подаренное женщине любовником былых времен.Она здесь – недвижимая, прекрасная и смятенная.Она сцепила руки, они дрожат,Эти когда-то красивые руки.Ее пальцы мерзнут без перчаток,Как деревья в ноябре.Каждое утро здесьГудит возбужденная толпа,За несколько су купившая право рассматриватьчье-то прошлое…

Текст песни написан александрийским стихом – это французский двенадцатисложный стих с цезурой после шестого слога. Впервые встречается в конце ХI века и особенно характерен для французской классической трагедии Корнеля и Расина. Его использовали, хотя и видоизменяли, и французские романтики Гюго, Ламартин, Виньи и другие. Не уверена, что Барбара, хотя на той же рю Ремюза и читавшая запоем, была в курсе всех этих литературоведческих тонкостей – ее вели интуиция и поэтический дар.

Она еще очень хороша в “Пантене” – с короткой стрижкой, ярко подведенными глазами, в любимом черном концертном брючном костюме со стеклярусом, сильно расклешенном, отчего кажется, что она в длинной юбке. Она сидит за роялем и поет в прикрепленный к нему микрофон – зал огромный, и всем должно быть слышно. Она каждый раз заново проживает судьбу этой безвестной женщины, и в какой-то момент кажется, что ее сердце сейчас тоже разорвется. Долгая пауза (вот она, цезура Барбары) – и только звуки аккордеона отвечают на ее голос, как будто его услышал давно умерший любовник и не смог промолчать.

Конечно, ее героиня ничего не купила – скорее всего, у нее просто не было денег.

В аукционном залеЖенщина оплакивает ушедшие тридцатые годыИ перед ней проходит ее прошлое —Его уносят.Исчезают внезапно нахлынувшие воспоминания,Забытое дорогое лицо,Ее единственная любовь.Потерянная, она уходит из этого зала,Сжимая в дрожащих руках билет.Я вижу ее силуэт:Прошлая любовь никогда ее не оставит,Но память о ней сегодня исчезла навсегда.

Когда она пела в “Пантен” свой шедевр – Le mal de vivre (“Боль жизни”), то в какой-то момент отрывалась от клавиш, ее руки взмывали вверх и начинали свой удивительный трагический танец. К финалу песни она срывалась на крик, почти хрипела – но тем сильнее звучал последний куплет о радости жизни, joie de vivre. В сущности, это была радость паяца, клоуна, который счастлив тем, что нужен своей публике даже тогда, когда рыдает и не может вымолвить ни слова.

Пантен невозможно забыть. Темный огромный зал, в котором дрожат огни зажигалок (мобильников еще не было) во время исполнения “Нанта”. Ее летящие к солнцу и счастью руки в знаменитом L’ aigle noir (“Черный орел”). Ее танец во время исполнения песни Mes hommes (“Мои мужчины”) – что еще остается делать, когда поешь об этом? Интимный знаменитый жест Барбары, когда она после очередной песни в изнеможении падает головой на плечо своего аккордеониста Роланда Романелли. Цветы, много разных цветов, которые измученная счастливая женщина в финале возвращает зрителям, и они высоко поднимают их над головами, как олимпийскую награду. Немолодого мужчину в красивом желтом шарфе, который простоял весь концерт, хотя место его было совсем близко от сцены. Минуты, когда сил у нее уже не оставалось и зал сам, на удивление стройно и четко, пел а капелла “Скажи, когда ты вернешься” и “Маленькую кантату”. Или то, как она, почему-то уже босиком, скинув туфли, благодарит этот зал своей специально написанной тогда же песней “Пантен”, читая текст с листа как яростную молитву.

…Никто никуда не уходит – она по-прежнему стоит на авансцене перед бушующим залом, вытянув вперед руки запястьями наружу – еще один изобретенный ею жест, примета всех выступлений, будь то “Олимпия” или крошечный клуб где-нибудь в провинции. Жест, словно говорящий: я безоружна перед вами, я беззащитна, возьмите все, что у меня есть. И лица ее зрителей прекрасны. Будь моя воля, я бы ежедневно показывала их в телеэфире после новостей, чтобы люди не теряли веру в joie de vivre.

Flashback. “Бобино”

А начинались эти великие концерты, как водится, с неудачи. Зимой 1961-го актер и певец Феликс Мартен (увы, сегодня уже мало кто помнит это имя) услышал ее в L’Ecluse и пригласил выступить в качестве vedette anglaise на своем концерте в “Бобино”. Место для нашей кабаретной тогда певицы престижное: сердце Монпарнаса, старейший театральный зал Франции, бывший Люксембургский театр, который еще в самом начале ХIХ века французы прозвали Бобино, или Бобенш – по имени знаменитого итальянского клоуна и пародиста, который в те далекие времена выступал там со своей цирковой труппой. Располагается на улице с красноречивым названием – рю де ла Гэт: “гэт”, Gaite – по-французски “веселье, развлечение”. Это было важно – выступить перед большой аудиторией и обратить на себя внимание прессы, хотя бы в роли vedette anglaise: так называется артист, выступающий последним номером первого отделения концерта, хотя имя его пишется теми же буквами, что и имя главной звезды. Увы: хотя нашей героине уже тридцать, она решительно стушевалась в большом зале и выглядела “деревянной”, “парализованной от страха” – и это еще самые мягкие слова из воспоминаний очевидцев. Исполнив песни Бреля, Брассенса и Мустаки, она удостоилась лишь холодных вежливых аплодисментов и с облегчением вернулась в родной L’Ecluse петь рядом со столиками с вином и закуской. Впрочем, тогда она всецело была поглощена другим: она сочиняла песни сама! И смертельно боялась обнаружить свое авторство: только что одну из ее пока еще анонимных песен отвергла Далида, с которой Кора Вокер пересеклась в Бейруте и предложила опус, доверенный ей подругой. Тогда Барбара вызвала на рю Ремюза Клода Слюйса – зачем еще нужны бывшие мужья? – и показала песню ему, не назвав имя создателя. Он приписал авторство Жоржу Брассенсу – уже неплохо. Кстати, тот же Слюйс вспоминал: “Если был кто-то, кто никогда ничего не писал, кроме редких писем, то это молодая Барбара. Да она записку не могла оставить, когда уходила куда-нибудь. Не знаю, виновата ли в этом природная застенчивость или даже какие-то элементы дислексии, но когда она стала писать песни – и сколько! – для меня это оказалось настоящим чудом”.

Вот как о первом ее концерте в “Бобино” вспоминал Юбер Балле (а это время расцвета их романа): “Я сидел в зале тем вечером … и это был провал. На большой сцене она чувствовала себя абсолютно потерянной, там не было тех меток, тех опор в пространстве сцены, к которым она привыкла, что при ее сильной близорукости стало катастрофой. Моя любимая походила на тонущий корабль, казалось, она теряла свой единственный шанс. Критики, очарованные ее пением в интимном пространстве L’Ecluse, были откровенно разочарованы и вынесли вердикт: «Барбара не готова…» Следующей ночью она буквально умирала от отчаяния, черпая в наших объятиях силы, чтобы вернуться в «Бобино» завтра”.

А вот что пишет, по-женски уклончиво, она сама: “Странно, но я ничего не помню о том выступлении в «Бобино», хотя оно было важным для меня, ведь это была первая попытка уйти с берега Сены (L’Ecluse находился прямо на набережной Сены. – Примеч. автора). Что помню, так это свой стул перед роялем: мне кто-то подарил его, позаимствовав из кабинета дантиста, и я установила его на строго определенную высоту – 61 сантиметр, – чтобы было видно лицо и можно было петь. Этому меня научила дорогая мадам Дюссеке в Везине. Ни одну фортепианную банкетку в мире нельзя было поднять на такую высоту, и этот стул стал первой вещью из моего багажа «номады», с которой я никогда не расставалась. Хотя на другой день после моего выступления случился казус: на него сел пианист Феликса Мартена, очень грузный мужчина, и сиденье под ним развалилось… Потом уже я покрасила свой стул черной матовой краской и попросила обшить его черным бархатом”.

Словом, память Барбары категорически не хотела удерживать воспоминания об этом концерте, где она пела чужие песни (любопытствующих отправляю в YouTube, там есть прямая аудиозапись из “Бобино”-91: Барбара поет песню Мустаки “От Шанхая до Бангкока”). Только через два года – в театре Капуцинов – она узнает настоящий успех в большом зале. Это были знаменитые “Les Mardis de la chanson” – “Песенные вторники”, придуманные Жильбером Сомьером и открывшие многих французских исполнителей. Впервые она пела свои песни. И впервые в зале театра Капуцинов на ее выступление собралась вся семья: мать, братья, сестра. Можно представить, с каким волнением они слушали ее песню “Нант” – о бросившем семью отце и его смерти. Но главное – с ничуть не меньшим волнением слушали “Нант” зрители, потрясенные тем, что можно быть столь откровенной, что можно так исповедоваться в самых личных, интимных переживаниях перед сотнями слушателей. Магический, мистический “Нант” покорил зал – а были еще “Время сирени”, “Прекрасный возраст”, “Париж 15 августа” и, конечно, “Скажи, когда ты вернешься”. Поэт, певица, композитор – Парижу было все равно, как ее называть. Он ее принял и полюбил теперь уже навсегда.

Как состоялся переход от нескладной, застенчивой и закомплексованной особы к актрисе, чувствующей себя свободной на сцене и умеющей облекать неуловимые настроения в мелодию и поэтические строки? Она признавалась: “Я была дикой, необученной. Очень мало из того, что знала и чувствовала, я могла объяснить людям, даже тем, кого любила. Я потом этому долго училась – может быть, с 28 лет, когда впервые прочитала «Надю» Андре Бретона. Потом уже не стыдилась говорить и поняла, как это прекрасно – быть открытой”. Так сюрреализм – с которым она впервые познакомилась в Бельгии в доме родителей Клода Слюйса – снова вмешался в ее жизнь. Героиня романа Бретона “Надя” – прекрасная незнакомка, “вдохновенная и вдохновляющая натура”, восхищающая автора своим необычным художественным видением мира, – в финале окажется потаскушкой, наркоманкой и сумасшедшей, но что это значит для путешествий Бретона с Надей по Парижу, вошедших в историю мировой литературы? Или для этих вот строк, наверняка перевернувших сознание не слишком искушенной в философии Моник Серф: “Свобода, завоеванная ценою тысячи самых трудных отказов, требует, чтобы мы наслаждались ею без временных ограничений, без каких-либо прагматических соображений, потому что именно эмансипация человека во всех отношениях… пребудет единственной целью, достойной служения. Служить этой цели – вот для чего была создана Надя”. И Барбара, конечно. А то, что за эту свободу приходится платить дорогую цену, ей еще предстояло узнать.

Но вернемся на “Веселую улицу”, рю де ла Гэт. В “Бобино” Барбару ждал еще не один триумф. Осенью 1965-го – c 15 сентября по 4 октября – она здесь уже во главе афиши. 27 своих песен. Главный французский радиоканал France Inter посвящает ей целый день – небывалый случай в его истории. 15 сентября с 8 утра до позднего вечера по ее пятам следуют журналисты. В машине по пути из рю Ремюза в “Бобино” ее сопровождает Жак Турньер (будущий автор предисловия к первому сборнику ее текстов). Он пытается взять интервью:

– Где вы родились?

– Возле Батиньоля, я думаю. Я не знаю точно…

– Какой вы были в детстве?

– Я забыла…

Она в прострации. Она никого не видит и не слышит. И все это ради того, чтобы выйти на сцену в длинном черном бархатном платье, с резко подведенными черным карандашом – по моде того времени – глазами, что, впрочем, ей очень шло, подойти к роялю и… взорвать не только зал, но и скучных, усталых, ненавидящих все и вся критиков. Дадим им слово: “Какой путь пройден со времен L’Ecluse! У рояля своим ласковым голосом со множеством модуляций, голосом, который не спутаешь ни с каким другим, она поет песню за песней – они нежные, трагические, иногда странные, и мало-помалу все это забирает вас и уже не отпускает. Чудо обаяния… и таланта”.

И еще – так, как сейчас уже ни о ком не пишут, то ли артисты перевелись, то ли критики очерствели: “Она медиум, она вампир, она виола, она тайный сад ваших наслаждений. В ее грим-уборной, после, неизвестные потрясенные люди вопрошают: «Как вы догадались? Ведь ваши песни – это я, это моя жизнь, моя любовь…»”

Она совсем скоро ответит на их любовь. И как! Во время очередной серии концертов в “Бобино” зимой 1966/67 года она впервые встанет из-за рояля и выйдет на авансцену. Чтобы видеть море протянутых к ней рук, чтобы смотреть в глаза тем, кому она споет:

Ваши взгляды и улыбки,Ваша любовь без лишних слов,Они сразили меня.Я завершаю свое путешествиеИ убираю свой багаж,Но вы пришли ко мне на свидание —И сегодня вечером я благодарю вас…Моя лучшая история любви – это вы.

Песня Ma plus belle histoire d’amour теперь будет звучать на всех концертах, станет ее собственным гимном любви, только у Эдит Пиаф этот знаменитый гимн обращен к мужчине, а у нее – к зрителям. Кстати, незадолго до смерти она сказала в одном из интервью: “Это правда, что лучшей историей всей моей жизни остается публика, эту песню я готова петь снова и снова до последнего вздоха. Тогда как вовсе неочевидно, что я могла бы петь до последнего вздоха песни, которые писала для мужчин”. И добавила потом: “Знаете, если я потеряю свою публику, я потеряю все”.

Flashback. “Олимпия”

Сегодня это обычный концертный зал с потертыми красными креслами и низким потолком. Сколько мы ни приезжали в Париж в последние годы, на фасаде здания на бульваре Капуцинок – на знаменитом красном рекламном щите – или зияла пустота, или значились имена, которые не слишком вдохновляли. Впрочем, однажды (в 2013 году) мы увидели там имя Лайзы Миннелли и помчались в кассу. Уж если идти в “Олимпию” – то на звезду! Это был странный и прекрасный концерт. В полутемном зале витали тени великих. Там ощущалось присутствие Эдит Пиаф и Ива Монтана, Жильбера Беко и Жака Бреля, Жозефины Бейкер и Джонни Холидея. Там еще были слышны громовые аплодисменты и пахло розами былых времен. Отделаться от этого ощущения в “Олимпии” невозможно – поэтому можно понять реакцию зала, когда на сцену вышла не Лайза Миннелли, а та, кто когда-то ею была. Она хромала. Она хрипела. Она была не в состоянии правильно взять ни одну ноту. Она не могла не то что танцевать, но даже просто передвигаться. И самое ужасное, что она это понимала – поэтому зрители как по команде опускали глаза и смотрели в пол. А потом произошло чудо – может, ОНИ помогли ей: во втором отделении артистка расстегнула молнию на сапогах, сбросила их, вышла к рампе и спела несколько песен так, как когда-то их пела молодая и непревзойденная Лайза Миннелли. Как ей это удалось, совершенно непонятно, но зал перевел дух и был абсолютно счастлив.

Барбаре повезло больше – она выступала в этих стенах на пике формы. “Олимпия” щедро одарила ее трижды. В то время сюда мечтал попасть каждый исполнитель, но только не наша героиня, конечно. Она знала, что всесильный директор “Олимпии” Брюно Кокатрикс – а сегодня зал официально называется “Олимпия Брюно Кокатрикс” в память о нем – не слишком высоко ее ценит. Это он после провала в “Бобино” изрек: “Она никогда не переплывет Сену”, – подразумевая, что “Олимпия”-то находится на правом берегу, а Барбара обречена петь в кафешках на левом. Он боготворил Эдит Пиаф, а ее считал неспособной “взять” большой зал и еще – очень неуступчивой и не умеющей ладить с сильными мира сего. Что было чистой правдой, между прочим. Однако и ее, и его изо всех сил уговаривал Люсьен Морисc, директор радиостанции “Европа-1” и муж певицы Далиды. О нем речь еще впереди, такой это необычный – одной породы с нашей героиней – человек, а пока скажем, что Барбара согласилась выступить в “Олимпии” при условии, что Брюно Кокатрикса не будет за кулисами во время начала спектакля. И потребовала прописать это черным по белому в договоре! Как Люсьен Морисс убедил хозяина “Олимпии”, неизвестно, но концерт состоялся 22 января 1968 года и транслировался по “Европе-1”. На следующий день парижские газеты и журналы вышли с такими заголовками, что Брюно Кокатрикс признал, что был слеп, и послал Барбаре огромный букет цветов.

Тогда она первый раз исполнила вместе с Жоржем Мустаки знаменитую впоследствии песню La dame brune (“Дама с темными волосами”) и представила L’amoureuse (“Влюбленная”).

О последней надо сказать подробнее: похоже, это самая необычная песня о любви в мире. Потому что она о смерти.

Та, которая доверчиво протягивала руки навстречу,Которая так сильно любила,Хотя и не понимала, кого она так любит, —Сожжена, проклята.

В этой трагической балладе рассказывается о том, как девочка сначала любила ветер – но он улетел, потом море (“Которое, в платье из пены, подмигнуло ей зеленым глазом и бросило в ее спутанные светлые волосы лунные блики”) – но оно ускользнуло, как и кусочек ночи, который она хотела поймать. Все было столь зыбко, непостоянно, что, когда появился мужчина и обнял ее, она подумала – он не уйдет, он будет верен. И когда он, конечно, ушел, она пронзает ножом саму эту невыносимую всеобщую неверность – а на самом деле себя.

Она была невинной,Она была безумной,Но теперь уже об этом никто никогда не узнает.

В 1949 году во Франции вышла книга Симоны де Бовуар “Второй пол”, имевшая небывалый успех и буквально перевернувшая общественное сознание. Там на волне эйфории, пришедшей с Освобождением Франции, утверждалось, что гендер – это не природное, а культурное явление, что ключевая и неоспоримая ценность для человека, независимо от его пола, – это свобода, а счастье – это вопрос исключительно индивидуального сознания и не нужно во имя ложно понимаемого общественного блага навязывать женщине традиционные модели поведения. Симона, как и Жан-Поль Сартр, с которым она была неразрывно связана, отрицали институт брака и моногамию. Считая высшей ценностью творческое развитие человеческих способностей, Бовуар сказала в одном из интервью: “Мне очень повезло. Я счастливо избежала большинства ограничений женщины: материнства и жизни домохозяйки”. Неслучайно католическая церковь поместила “Второй пол” в черный список, а в Америке книга сразу же разошлась миллионным тиражом.

Думаю, что Барбара, конечно, читала эту книгу, не могла не читать. Так или иначе, именно ее жизнь может служить иллюстрацией к одной из глав “Второго пола”, – этой библии для каждой думающей и стремящейся к совершенству женщины, – главе под названием “Независимая женщина”. Неслучайно Бовуар пишет там, что больше всего под это определение подходят актрисы и певицы. Итак, никакого брака. Никаких детей (как, кстати, и у Бовуар с Сартром) – мы сейчас не будем лить слезы по поводу того, каким это было несчастьем для Барбары, полагаю, это был совершенно осознанный выбор, как у Айрис Мердок или Майи Плисецкой, например. Жизнь – это творчество. “Женщиной не рождаются, а становятся”, – писала Симона. Главное – стать свободной личностью, а в чем ты себя реализуешь – это уже второстепенно.

Именно поэтому любовные песни Барбары – философская трагическая картина мира, где гибнет любое нежное и ранимое, поэтическое сердце, а вовсе не “вопль женщин всех времен – “Мой милый, что тебе я сделала?””. Со времен Юбера она уже не обращается к конкретному мужчине, и даже интимное À peine (“Едва”), написанное вместе с Романелли, – это просто благодарность за краткий миг счастья, который скользнет лучом утреннего солнца по телам любовников в постели и исчезнет навсегда. До нее на французской эстраде женщины пели о любви, обращаясь к мужчинам, – Барбара стала петь и для женщин тоже. Может быть, к ним в первую очередь она и обращалась, неслучайно дружила со многими знаменитыми женщинами, и желтая пресса иногда позволяла себе известные намеки. Жюльет Греко, Мин Верж, Франсуаза Саган, Мари Шэ – сколько любви они видели от нее! А преданные поклонницы певицы, как, например, знаменитый фотограф Беттина Раймс, ездили за ней по всей Франции, потому что она рассказывала им про их жизнь что-то такое, чего больше никто не мог сказать и объяснить. Этим женщинам жизненно необходимы были и “Второй пол” Симоны де Бовуар, и песни Барбары. Прекрасно их понимаю. В России книга Бовуар впервые появилась только в 1998 году, спустя полвека после выхода в свет! И это в стране, где якобы не существовало дискриминации по признаку пола. А если бы посчастливилось познакомиться с этим в молодости, то наверняка удалось бы избежать многих ошибок и разочарований.

…Через год, в феврале 1969 года, она дала в “Олимпии” уже 16 представлений подряд! Все они проходили под ласковым надзором Кокатрикса, которого Барбара теперь называла “дядюшка Брюно”. Вместе с ней в этот раз выступали не только верные Роланд Романелли (аккордеон), Мишель Годри (контрабас), Мишель Портал (саксофон) и Мишель Санвуазан (блокфлейта), но и оркестр Мишеля Коломбьера: он открывал концерт, исполняя мелодии ее песен, ставших классикой. (Как мы помним, именно Коломбьер откажется выступать с ней в “Пантене”, испугавшись необычного пространства.) Тридцать песен, шутливых и трагичных, легкомысленных и мрачных, превратились в спектакль, не увидеть который было нельзя. Тогда же, в феврале, в “Олимпии” был записан альбом, состоящий из двух дисков, – “Один вечер с Барбарой”. Его украшал ее знаменитый черный “птичий” силуэт, устремленный ввысь, – блестящая работа фотографа Жана-Пьера Лелуара, прославившегося своими портретами джазовых и рокзвезд в пятидесятых-шестидесятых. Предисловие к альбому написал давний друг Барбары Клод Дежак, продюсер и артистический директор: “Имя Барбары сияет на фронтоне «Олимпии». И уже неважно, левый это берег Парижа или правый, – перед нами настоящая звезда. Песни, которые она пела дебютанткой, и песни, которые она сочиняет теперь, сочиняет как дышит, предстали перед нами во всей красе. Это больше чем выступление, это больше чем сольный концерт, это великий момент нашей жизни, который мы проживаем вместе с Барбарой”.

И вот гром среди ясного неба – после небывалого успеха в “Олимпии” Барбара заявляет: “Я ухожу”. Ей кажется, что путь исчерпан и дальше будет только повторение, только эксплуатация того, что уже открыто. Она не хочет обманывать свою публику. Она идет по стопам близкого друга – Жака Бреля, который оставил сцену тремя годами раньше, на вершине славы. Она объявляет об этом в день последнего концерта, 17 февраля, – и даже ее музыканты поражены не меньше зрителей, они ничего не знали. И вот она уже вынуждена объясняться в интервью журналисту Иву Мурузи: “Я сказала, что прекращаю песенные туры, но это не значит, что спектакль окончен. Просто это ужасно – из года в год повторять одно и то же, превратиться в функционера песни. Творчество – это авантюра, это удел сумасшедших, удел номады, и я вдруг почувствовала необходимость заняться чем-то новым…”

До следующего, последнего выступления в “Олимпии” – долгих восемь лет. Конечно, она пела – она не могла не петь. Выпускала новые альбомы, ездила по всему свету. Были еще попытки найти себя на драматической сцене (не очень удачные) и в кино (более удачные – о них расскажем в связи с режиссерами фильмов). За это время многое произошло. Самоубийство ее “крестного отца” в “Олимпии” Люсьена Морисса. Попытка номады перейти на оседлый образ жизни – покупка дома с садом в Преси-сюр-Марн, восточном пригороде Парижа.

Из этого тоже, в сущности, ничего не вышло. Сил было мало, и в какие-то моменты она, безусловно, была там счастлива, но… В ночь с 3 на 4 июня 1974 года, накануне своего дня рождения, она бредит: “Кто-то хотел унести меня туда, по ту сторону зеркала, и я соглашалась…” На рассвете два жандарма, проходившие мимо, – чудо, что они оказались в это время в такой глуши! – слышат крики. На звонок в дверь никто не отвечает. Благодаря соседке разыскали ее помощницу, которая помогла открыть дом, – хозяйка лежала без сознания. В ногах валялась снятая телефонная трубка, на столике возле кровати – семь упаковок барбитуратов. Сильное наркотическое снотворное, вызывающее привыкание и требующее увеличения дозы. Дальше был госпиталь в ближайшем городке Мо, где ей четыре раза промывали желудок, а на другой день – Американский госпиталь в Нейи, обладающий незавидной славой места, где не раз приводили в чувство после подобных ситуаций представителей шоу-бизнеса. Там ей предстоит и закончить свой путь через тринадцать лет, но она, конечно, об этом еще не знает.

Заголовки парижских газет кричали: “Барбара: суицид от любви!” Гадали, кто причина: Серж Реджани, Ив Монтан или Жорж Мустаки? Никто не хотел понять, что она уже много лет почти не спит: творческие люди знают, что это такое, когда после небывалого напряжения на концерте или на съемке невозможно прийти в себя еще долгое время. Не все современные артисты могут это понять – но Барбара почти впадала на сцене в транс, это видно даже на записи с концертов, почему и пробивала своей энергией самых неподатливых слушателей, а поклонников приводила в экстаз. Со своей Les Insomnies, “Бессонницей” (эту песню она любила исполнять), разговаривала весело:

Но утром я вижу у своей кроватипарижских пожарных…– Господа, что вы тут делаете?!– Мадам, мы охраняем вашу бессонницу.

Выдвину свою версию демарша после триумфальной “Олимпии” 1969 года: она по-прежнему инстинктивно боялась больших залов. Ее голос, нежный, обволакивающий, который хотелось слушать как пение птиц, как журчание ручья в лесу, не был сильным. Да, иногда он походил на крик и казался громовым, но достигалось это небывалым напряжением и “уходом” из реальности туда, в песню. Она смертельно боялась его потерять: ему была отдана вся жизнь. Вспоминает певица Кристиана Легран, сестра знаменитого композитора Мишеля Леграна: “Ее голос был безупречным. Лирическое сопрано, поднимающееся очень высоко и легко опускающееся вниз. Я попросила ее сесть за фортепьяно. Вдруг ее лицо исказила судорога. Она вытягивала голову, напрягала шею, но не могла издать ни звука. Тогда она рассказала мне свою историю. Она теряла голос, она это чувствовала. Первый раз приступ афонии случился в театре «Жимназ» в Марселе в 1971 году…” Тогда врачи прописали кортизон – гормональные средства всегда у них под рукой на все случаи жизни. Слава Богу, она еще от них не располнела, как это часто бывает. Та же Кристиана Легран пыталась помочь ей иными способами: заставляла двигаться, они искали ту позу, в которой ей легче всего было петь. Убеждена, что, выходя на сцену, она немедленно про это забывала.

И вот февраль 1978 года, “Олимпия”. На фасаде ярко горят красные лампочки: “Барбара и Роланд Романелли”. Он смущен, она уверена: “Это нормально, мы вдвоем”. Он играет не только на аккордеоне, но на фортепиано и синтезаторе. В Париже его называют “любовник-человек-оркестр”. Их грядущее расставание из-за спектакля “Лили Пасьон” (или из-за Депардье?) – это сюжет для целого романа, но о нем потом. Она живет в отеле Caumartin рядом с Оперой и каждое утро приходит в “Олимпию” в 9 часов. Полагаю, это единственный артист за всю историю существования зала, который приходил сюда в день концерта так рано.

Вот что говорил Жан-Мишель Борис, с 1979 по 2001 год бывший директором “Олимпии”: “Я помню ее рано утром – она приходила, чтобы собраться, накопить энергию для вечера. Помню, как она располагалась в своей грим-уборной, этом женском убежище, где на стульях были разбросаны мерцающие и переливающиеся ткани, как долго ходила между гримеркой и сценой, как будто налаживала с залом какую-то магическую связь. Как тщательно работала с инженером по звуку: ей важно было не только играть и петь, но и обращаться к залу, разговаривать с ним. Помню большие черные очки, за которыми она прятала взгляд, огромные черные шали, в которые она куталась, ее на удивление быструю, будто летящую куда-то речь…”.

Звучали все лучшие песни – половину зрители уже знали наизусть и аплодировали, едва услышав первые аккорды, – и две премьеры: Il automne (“Осень”) и La Musique (“Музыка”). Зал в экстазе, но она нервничает и в какой-то момент говорит со сцены: “Смешно, но, похоже, это уже не голос, а мяуканье. Не слишком любезно выставлять его напоказ, да?”. Известный документалист Франсуа Рейшенбах снял об этом концерте фильм, который благополучно почил где-то в анналах французского телевидения. Она была недовольна: “Ты украл мою душу!” Она не любила обнародовать перед публикой что-то, кроме того, о чем рассказывала в своих песнях. Может быть, потому, что больше ничего интересного в ее жизни и не было.

“Шатле”. Триумф и финал

Огромный зал театра “Шатле”, партер и четыре яруса до отказа были заполнены зрителями все вечера подряд – с 16 сентября по 11 октября 1987 года. При том что она отказалась от всякой рекламы, не было даже афиш: “Реклама – это ужасно. Люди хотят тишины. На любовное свидание не зовут, крича во все горло”. Она постарела – все-таки пятьдесят семь. Тщательный макияж, неизменный черный брючный костюм, деликатно украшенный бисером. Постарели и ее музыканты: вместо красавца Романелли за аккордеоном полный добродушный Марсель Аццола, она уже не уронит голову ему на плечо, но положит на аккордеон на аплодисментах розу, и он так и будет играть, прижимая ее подбородком. Когда она появляется под музыку и восторженные крики, видно, что лицо уставшее, спина стала немного сутулой, когда она начинает петь, слышно, что голос садится, в нем появляются трещинки. А дальше – спасибо фильму Ги Джоба – мы видим, как происходит невероятное. С каждой песней она молодеет, крепнет голос, выпрямляется спина, и вот она уже легко берет самые высокие ноты. К финалу Барбара сбрасывает лет двадцать, не меньше. Впрочем, зал это вряд ли замечает – он слушает песни.

Она начала резкими, тревожными аккордами Perlimpinpin – а дальше программа в основном получилась негромкой, исповедальной. Она поет песни памяти дорогих людей – конечно, “Нант”, еще посвященную матери Remusa – по названию той самой улицы, где располагалась самая уютная парижская квартира Барбары и откуда она уехала сразу после смерти в 1967 году мадам Серф, урожденной Эстер Бродской, которая прожила здесь с дочерью целых пять лет. Еще любимую слушателями Une petite cantate – памяти Лилиан Бенелли, пианистки и аккомпаниаторши L’Ecluse, погибшей в автомобильной катастрофе (она ехала из Экс-ан-Прованса со своим возлюбленным Сержем Лама, он, по счастью, выжил, хотя и лежал после этой аварии без движения полтора года. Лама (вместе с Алис Дона) является автором известной песни Je suis malade).

Тихо, как молитву, Барбара поет и одну из своих самых провокативных песен – Sid’amour à mort. Sid, Sida – это СПИД, вирус иммунодефицита, и название условно можно перевести как “СПИД, любовь и смерть”. О чуме ХХ века человечество узнало в 1981 году, в 1983-м Франция была потрясена смертью философа и теоретика культуры Мишеля Фуко – он стал первым известным человеком, умершим от СПИДа, смерти Фреди Меркьюри и Рудольфа Нуреева еще впереди. Песня Барбары написана в 1987-м – это год утверждения официальной программы ВОЗ по борьбе с вирусом иммунодефицита, появления первого лекарства от СПИДа и, кстати, год, когда был официально зарегистрирован первый больной СПИДом в СССР.

Она не могла не написать эту песню. И потому, что любовь и смерть, Эрос и Танатос, – это, как и детство, ее главные темы. Барбара не раз говорила, что настоящая любовь всегда смертельна, и пела об этом. И потому, что она ненавидела ханжество во всех его проявлениях – а поначалу и на Западе болезнь считали наказанием за грехи гомосексуалистов. (Как и у многих великих женщин, у нее немало самых близких и нежных друзей-гомосексуалистов.) И потому, что слишком хорошо знала горе и тоску тех, кто болен, обделен, кто страдает, кто стоит на пороге смерти. Она открывает прямую телефонную линию для больных СПИДом. Она дарит права на свою последнюю песню Le Couloir (“Коридор”) ассоциации Act Up, которая объединяла парижские медиа для помощи наркоманам, больным СПИДом и жертвам насилия. “Презервативы – не надевайте их на головы!” – говорит она своей публике, не только призывая поклонников не быть беспечными, но прежде всего выступая против тех, кто ничего не хочет знать об этой болезни и считает, что уж его-то она точно не затронет. И поет – от первого лица! – о том, о чем тогда еще не принято было говорить со сцены:

Моя любовь больна,Моя любовь отравлена СПИДом,Он как хорек крадется тут и там,Проклятый СПИД.Но мы все равно любим друг друга,Даже умирая иИсцеляясь от боли этой любви,Которая ведет нас к смерти.

В финале – на словах Sid’assasines – “СПИД убивает” – она высоко вскидывала руку. Худая рука в черном трепетала, как пиратский флаг на ветру, молила о спасении, кричала о смерти.

Трагический жест Барбары. Трагическая нота в жизни послевоенной Франции – а несмотря на потрясение 1968 года и даже СПИД, жизнь эта была в общем благополучной, сытой, радостной. Буржуазной во всех смыслах слова. Но Франция всегда нуждалась в диве, которая выходила к рампе, заламывала руки и произносила трагические монологи. Рашель, Сара Бернар, Барбара… Это только на первый взгляд их разделяют эпохи. Три актрисы. Три еврейки, вечно блуждающие, всегда немного чужие, не свои даже в том обществе, которое их боготворит. Три номады – и даже поступок Сары Бернар, купившей дом на далеком бретонском острове Бель-Иль, так похож на попытку Барбары спрятаться, осесть в глуши и перевести дух. Те играли Федру и Медею. Эта пишет текст O mes théâtres – “О мои театры” – и бесстрашно выходит с ним к рампе. Пафос, мелодекламация, патетика? Плевать – “Мой рай и мой ужас, моя немота и мое бессмертие – театр!” Кресло-качалка на сцене, запрокинутый профиль, демонстративные позы. И даже шали, которые она так любила!

В пол-оборота, о, печаль,На равнодушных поглядела,Спадая с плеч, окаменелаЛожноклассическая шаль.Зловещий голос – горький хмель —Души расковывает недра:Так – негодующая Федра —Стояла некогда Рашель.