Барбара. Скажи, когда ты вернешься?

– Вы кого-нибудь знаете в Брюсселе?

– Балалаечников, которые, кажется, занимаются чем-то другим.

Он опять улыбается. Он управляющий казино во Франции и действительно искал на бульваре девочек – для казино. Он еврей. Он звонит жене и предупреждает, что немного задержится. Он предлагает ей немедленно поехать с ним во Францию – но она отказывается. Она приехала сюда, чтобы стать певицей, а не для того, чтобы вернуться с позором. Она провожает его на вокзал, и он дает ей денег:

– Расплатитесь в отеле и почините очки. Вот вам мой номер телефона в Париже.

Она никогда ему не позвонит. Но однажды получит после концерта в “Олимпии” букет цветов с запиской: “Вы были правы. Браво. Альдубарам”.

Но, Боже, как же далека была еще “Олимпия”! Заплатив по счету и заказав новые очки, она уехала из Брюсселя в Шарлеруа.

Месье Виктор

Почему Шарлеруа? Случайная знакомая Пегги, молодая беременная женщина, дала адрес своих друзей в этом провинциальном грустном городке. Вся жизнь там крутилась вокруг угольных шахт, и местные нравы были достаточно суровы. Даже сегодня Шарлеруа считается одним из самых бедных городов в Бельгии, разве что делит с Брюсселем славу столицы бельгийских комиксов – школа Marcinelle дала миру многих известных персонажей. Моник приютили в “Мансарде” – коммуне молодых художников, музыкантов и журналистов. Все работали, но жили в основном на деньги, присылаемые родителями. Она вспоминает неформального лидера компании – художника Ивана Дельпорта. (Впоследствии он стал шеф-редактором франко-бельгийского журнала комиксов Spirou и придумал необычайно популярного во франкоязычной Европе персонажа Гастона Лагаффа, чья фамилия означает что-то вроде “сесть в лужу”, – ленивого и невезучего офисного работника на мелкой должности.) Родители ей не помогали, и друзья подкидывали работу: она красила стены в магазинах, домах, а после приносила в “Мансарду” целую корзину “пистолетов”. С ними пили вино, по вечерам слушали джаз – тогда многие знаменитые потом музыканты обретались в Бельгии. Сама она ходила на прослушивания, кажется, во все кабаре города – увы, безрезультатно.

И она опять двинулась в путь – инстинктивно, почти неосознанно. Вечер, село солнце. Моник бредет по дороге на юг – там граница с Францией. На ней зеленый комбинезон, одолженный друзьями для работы с краской, и огромные тяжелые ботинки, которые ей велики. Она понимает, что больше всего на свете хочет увидеть мать, сестру и братьев, что такое возвращение, конечно, провал, но сил больше нет. Впереди – граница (до Шенгена еще далеко), а нужных бумаг у нее, как всегда, нет. И снова с нашей героиней случается прямо-таки рождественская история (почему-то истории эти обожают посещать биографии великих женщин, а вот обычных чаще всего обходят стороной).

За целый час пути она не увидела ни одной машины, но вот сзади останавливается черный “крайслер”.

– Вы куда?

– В Париж.

– Я тоже, садитесь.

Она честно предупреждает, что бумаг для пересечения границы у нее нет.

– Садитесь, я перевезу вас. Будут спрашивать – скажите, что со мной, помогаете мне перегнать машину.

Они едут молча. Иногда он искоса на нее поглядывает. На посту, увидев пограничников, она обмирает от страха. Он выходит из машины, дает им что-то, и “крайслер” снова трогается с места.

Франция, май! Запахи трав и цветов сводят с ума, водитель убирает крышу – и над ней ослепительно синее небо! В ресторане с салфетками и скатертями он заказывает ей омлет с ломтиками поджаренного сала и кофе. Он сутенер, месье Виктор, он поставляет девочек в столицу. И, конечно, предлагает ей обеспечить свое будущее.

– Но я хочу петь!

– Певица – это не профессия. У тебя нет связей – ты не пробьешься. Подумай, я предлагаю тебе сытую и спокойную жизнь.

– Но моя жизнь – это петь.

Они останавливаются на опушке Компьенского леса. Дети собирают там ландыши, и он тоже собрал для нее маленький букет и молча положил на колени. Она не забудет: в знаменитом спектакле “Лили Пасьон”, о котором речь впереди, появится песня “Месье Виктор”:

Ваш “крайслер” привез меня в мою нынешнюю жизнь,месье Виктор,И я опять в дороге, я пою везде и всюду, но я помнюКофе, которым вы меня угостили, ландышии ваше золотое сердце.

Месье Клод

Все, рождественские сказки на этом заканчиваются. Дальше начинается проза жизни и борьба за место под солнцем. В Париже она повидалась с сестренкой, подкараулив ее у школы, но не нашла в себе сил подняться на второй этаж дома на рю Витрув. Отправилась в квартиру granny – той давно уже не было на свете, Моник приютила тетя. Поиски работы свели с пианистом, который привел ее показаться в кабаре La fontaine des quatre saisons (“Фонтан четырех времен года”), открытое Пьером Превером, братом знаменитого поэта и сценариста Жака Превера. Но артисты уже набраны – свободно лишь место… посудомойки за восемь франков в день. Конечно, да! Тогда она, наверное, не догадывалась, что ей опять повезло: из окошка, куда она весь вечер подавала чистые стаканы, краешком глаза можно было увидеть среди посетителей Эдит Пиаф, Симону Синьоре, Ива Монтана… На сцене давали не что-нибудь, а сюрреалистическую поэму Жака Превера “Попытка изобразить обед голов в Париже, во Франции”, выступали Борис Виан, будущий автор знаменитой “Пены дней”, Роже Пиго и Франсин Клодель, впоследствии известные актеры. Тогда она и подойти боялась к Жаку Преверу, не подозревая, что вскоре сама унаследует и разовьет в своих песнях его поэтическую традицию.

Дело в том, что Превер – сценарист фильмов “Набережная туманов” и “Дети райка”, автор текста знаменитой песни “Опавшие листья” и многих других, – буквально влюбил в себя Францию поэтическим сборником “Слова”, вышедшим в 1946 году. Там не было глубоких размышлений, не было иногда даже рифмы и знаков препинания – просто мозаика чувств и впечатлений человека, пережившего войну и радующегося жизни. Этот стиль свободного стихосложения был данью сюрреализму в поэзии (а вскоре один из столпов бельгийского сюрреализма, друг Магритта Поль Нуже посвятит Моник целых две поэмы!) и оказался очень близок Барбаре. Тексты ее песен, безусловно, интересны сами по себе, это настоящая поэзия, хотя оценить их в полной мере способны лишь люди, владеющие французским, почему, возможно, она и не была так популярна в мире, как, например, Эдит Пиаф или Ив Монтан. Думаю, Барбара могла бы повторить слова Превера: “Я просто говорю разные слова – о том, о чем хочу сказать, не собираясь никому навязывать то, как их следует читать, произносить. Пусть каждый делает это как хочет – по своему настроению, со своей интонацией”. В том, что это именно так, можно убедиться, открыв сегодня YouTube: японка Мари Казуэ записывает свои концерты, а множество других таких же безвестных исполнителей распевают песни Барбары на все лады и любовно выкладывают все это в Сеть. Со своим настроением и своей интонацией. Значит, им это зачем-то нужно.

Недоедание, недосыпание (рабочий день в “Фонтане” заканчивался иногда под утро) обернулись воспалением легких – в самой дешевой муниципальной больнице, в зале на тридцать четыре кровати. Именно туда и пришел навестить ее молодой парень из Шарлеруа – возвращайся, тебя ждут! Так в самом начале зимы 1952 года она снова оказывается в Бельгии.

Но где же месье Клод, кто он? О, вовсе не случайный попутчик, хотя тоже – как многие – добрый самаритянин. Месье Клод Слюйс – это единственный муж Моники Серф, или Барбары. О чем свидетельствует запись, сделанная в коммуне Иксель (тогда это был пригород Брюсселя) 31 октября 1953 года.

Молодой человек из состоятельной семьи, витающий в облаках фантазер, изучавший право, но мечтавший стать… фокусником-иллюзионистом, этакий бельгийский Пьеро, без памяти влюбился в рослую эффектную девушку, увидев ее в студенческом кабачке La Jambe de Bois (“Деревянный костыль”). Она зашла туда на несколько минут – поинтересоваться, не порекомендуют ли ей пианиста-аккомпаниатора. Клод запомнил на всю жизнь: она была во всем черном, босиком, с огромными кольцами-серьгами в ушах, такими же браслетами на запястьях, она потрясающе двигалась, бижутерия звенела – ну чистая цыганка. Когда за ней закрылась дверь, он буквально вырвал из рук своего знакомого, сидевшего за роялем, клочок бумаги с номером ее телефона.

Дальше поклонники Барбары только и должны повторять: спасибо, спасибо, месье Клод. Он свел ее с Этери Рушадзе – двадцатичетырехлетней грузинкой, родившейся в Париже, куда ее родители бежали из Грузии после переворота 1917 года. Она была пианисткой-виртуозом, успешно окончила Парижскую консерваторию и сказочно играла Шопена, Генделя, Дебюсси, но тоже оказалась в Бельгии в поисках своего места под солнцем и бралась за любую работу. Она сразу поняла, что денег у Моник нет, но подружилась с ней и стала не просто аккомпаниатором безвестной певички, но и учителем, открывающим ей премудрости игры на фортепиано. Кажется, единственным учителем в этой области будущей знаменитой “дамы черного рояля”. Увы – первое же выступление двух черноглазых и черноволосых красавиц обернулось страшным провалом. Моник пела Hymne à l’amour (“Гимн любви”) Эдит Пиаф, не знала, куда девать руки, стояла, как аршин проглотив, – и разгоряченные пивом студенты стали бросать в нее картонки, на которые ставят кружки, и оглушительно свистеть. Тогда Этери заиграла “Лунную сонату”, а увидев, что и это не имеет успеха, перешла на русские народные песни.

На другой день и в другом месте публика, увидев Моник, начала свистеть и шикать, даже не дав ей открыть рот. Позор, провал… И тут Клоду приходит в голову мысль: надо открыть свое собственное кабаре! Так появилась Cheval Blanc (“Белая лошадь”) – с витриной заведения, где торгуют все той же неизменной брюссельской жареной картошкой, но с уютным залом внутри, где было даже подобие кулис. Клод выпил с хозяевами заведения пива – и они согласились сдать его в аренду молодой компании артистов. Мим, разыгрывающий скетчи, пародист, превратившийся позже в звезду бельгийского телевидения, уже упоминавшийся Иван Дельпорт, который именно здесь стал впервые рассказывать смешные истории про жителей затерявшейся в лесах деревни Штрумпф, впоследствии ставших знаменитыми героями целой серии комиксов… Ну и, конечно, девушки: запела даже Этери – грузинские песни в ее исполнении имели успех. Впервые прислушались и к Моник: она пела тогда песни из репертуара знаменитого парижского кабаре L’Ecluse и впервые попробовала аккомпанировать себе сама. “Почему я села за пианино? Оно мне помогало преодолеть страх. Оно меня защищало, с ним мне было уютно, как будто я была в доме, я могла сесть, наклониться к клавишам так, что мое лицо никто не видел. Оно мне помогало разговаривать со зрителем, ведь песня – это не исполнение, это разговор, и он каждый раз складывается по-разному”. Жили дружно и весело: обе девушки не только выступали, но и продавали билеты и даже подавали напитки.

Город был заинтригован: на шоссе Иксель, которое считалось окраиной бельгийской столицы, в “Белую лошадь” потянулась приличная публика – адвокаты, журналисты, врачи. Барбара позже признает, что этому во многом способствовали семейные и дружеские связи Клода Слюйса. Студент– юрист, мечтавший об артистической карьере, – он подготовил собственный номер в качестве иллюзиониста, – родился в непростой семье. Клод был сыном актрисы Люсьен Роже и Феликса Слюйса, известного в городе онколога и большого поклонника искусств. Феликс Слюйс дружил с Рене Магриттом, а в 1955 году издал книгу “Арчимбольдо и арчимбольджийцы”, открыв известного итальянского маньериста широкой публике. Во время войны семья Слюйсов прятала у себя поэта Поля Нуже – основоположника бельгийского сюрреализма и создателя Бельгийской коммунистической партии. С тех пор он считал себя духовным отцом Клода. Нуже был платонически влюблен в Этери и дневал и ночевал в “Белой лошади”. Ему было тогда тяжко: он потерял работу, вторая жена оказалась в психиатрической лечебнице, и как-то вечером, собрав выручку, Моник незаметно вложила ему в руку сто франков. Ей и Этери он посвятил несколько поэм, а в одной из них – Correspondances, – обращаясь к Моник, писал: “Я вижу тебя – ты грозовой вечер в Париже, ты ночь в Люксембургском саду, полная роз и листьев…” Романтические грезы там явно соседствовали с личной, непосредственной интонацией прямого обращения к адресату и многими вполне земными подробностями – Барбара наверняка хорошо запомнила этот стиль и, когда пришло время, сумела им творчески воспользоваться.

Нуже приводил в кабаре своих знакомых художников и писателей. Клод приносил ей книги – она стала много читать. Клод открыл ей Марианну Освальд – трагическую певицу с низким и хриплым голосом, в тридцатые годы сводившую Париж с ума. Барбара потрясена. “Это было так ново, так откровенно, так отчаянно. Она меня ошеломила”. О Марианне Освальд сегодня мало кто вспоминает, поэтому сделаем небольшое отступление – слишком много совпадений с нашей героиней. Марианна Освальд, урожденная Сара Блох, родилась в семье польских евреев. Рано потеряла родителей и была изнасилована в шестнадцатилетнем возрасте в детском доме в Мюнхене. Бежала из фашистской Германии во Францию, взяла в качестве псевдонима имя любимого героя из “Призраков” Ибсена. Дружила с Превером и Мориаком, Кокто и Камю, вдохновляла Пуленка и Онеггера. Выступала в знаменитом кабаре Boeuf Sur Le Toit (“Бык на крыше”) и эпатировала публику худобой, огненно-красными волосами и депрессивным репертуаром. Причудливо соединила стиль французского Левого берега и немецкого экспрессионизма. Ее хриплый и несколько простонародный голос немного напоминал манеру Пиаф, но именно у нее, а не у Пиаф взяла Барбара – столь непохожая на обеих своим романтизмом и хрустальными интонациями, улетающими в небо, – драматизм, страсть и напряжение.

Но где же свадьба? Да и было ли это замужество, если в “Лили Пасьон” она скажет: “Я была замужем довольно продолжительное время, но не помню лица своего мужа”. Влюбленный Клод еще долго ходил бы в ami, если бы в один явно не прекрасный вечер Моник не попала в полицию за выступления в кабаре без разрешения на работу. Клод бросился к комиссару:

– Она моя невеста!

– Тогда женитесь, мой друг. В противном случае ваша невеста окажется в тюрьме.

Что было делать? И состоялась “феллиниевская”, как она напишет потом, свадьба. Родители жениха не пожаловали – то ли чувствовали подвох, то ли были не в восторге от перспективы назвать дочерью еврейку и певицу кабаре. Невеста была вся в черном – от туфель до тюрбана на голове. На единственной фотографии она там… с другим мужчиной – он случайно попал в объектив. А свидетелем со стороны невесты была экстравагантная фламандка, старая проститутка по имени Прюданс, у которой Моник снимала комнату. Колоритнейшая особа – она тоже станет одной из героинь спектакля “Лили Пасьон”. В отличие от бедного Клода, конечно. Так как дело происходило в Бельгии, вспомним знаменитую картину Магритта “Любовники” – целующаяся пара, он и она, чьи головы плотно обвязаны белой непрозрачной тканью – они не видят друг друга. Лучшая иллюстрация единственного брака Барбары.

Весной 1954 года пара оказывается в Париже. Моник вновь идет в кабаре L’Ecluse – и на этот раз ей удается получить ангажемент на неделю! Вот как вспоминает об этом Марк Шевалье, один из владельцев кабаре: “Она тогда еще не была знаменитой «певицей полуночи», как ее потом называли. Она была дебютанткой, которую два года тому назад сюда не взяли. Но те, кто слушал ее тогда, не могли не заметить, сколько прибавилось в ее исполнении интеллигентности, внятности посыла, лиризма. Она на лету хватала советы, как сделать номер еще лучше. Единственное, чего я не понимаю, – как она тогда выживала. Жить было негде, денег тоже не было. Ее приютила Оливия, наша аккомпаниаторша, она же обучала ее игре на фортепиано. А Барбара увела у нее мужа! Многие мужчины теряли из-за нее голову. Но не они составляли содержание и смысл ее жизни”.

Клод тоже пробовался в L’Ecluse – с номером на картах. Его не взяли. Тогда он стал показывать этот номер за гроши в ближайшей забегаловке. А заодно разгружал ящики с фруктами на рынке. И неизвестно, сколько бы еще это продолжалось, если бы его срочно не вызвали в Бельгию как военнообязанного. Они возвращаются – и он занимается подготовкой ее первого сольного концерта. Найден зал – на рю де Коммерс, в ателье художника Марселя Астира. У художника проблемы со зрением, он больше не может работать и живет на то, что сдает артистам свою просторную студию для выступлений и сам рисует для них образцы пригласительных билетов.

Пятница, 1 октября 1954, 20:30. Просторный зал, на потолке которого горят большие круглые лампы, похожие на горячие сковородки. Простые стулья, плотно придвинутые друг к другу. Зал заполнен до отказа. К роялю выходит молодая женщина в черном со жгуче-черными волосами, огромными глазами и неотразимой улыбкой. Она поет и аккомпанирует себе сама. И она уже не робеет и не деревенеет от страха.

Репертуар концерта в двух отделениях подобран тщательно: здесь и серьезные песни, и характерные, и классика – Evidemment bien sûr из репертуара Марианны Освальд, и самое новое – песни Лео Ферре, Жака Бреля. Две песни подписаны так: слова Клода Слюйса, музыка Андре Ольга. Андре Ольга – это псевдоним самой Моник, она еще не решается признаться, что начала писать музыку. Одна из двух песен носит символическое для пары название: “Будущее принадлежит другим”. Действительно, будущее после этого концерта принадлежало ей, и только ей.

Брюссель на этот раз оказался милостив: он увидел настоящее парижское варьете, как писали газеты, высокое мастерство, неожиданно продемонстрированное совсем юной женщиной – стильной, одетой с безупречным вкусом, с несомненным актерским мастерством проигрывающей за роялем истории своих персонажей. Как это всегда и бывает, шиканье и презрение сменились на гул одобрения в один момент. И вот уже телефонное радио (во Франции его называют téléphone arabe) разнесло по городу новость о появлении новой певицы, которая не предлагает слушателям “розовую водичку”, а выбирает сложные поэтические и драматические произведения.

И понеслось: февраль 1955-го – первая пластинка на 78 оборотов – если кто еще помнит, что это такое, – на студии “Фониор де Брюссель” (профинансированная месье Клодом, между прочим). Говорят, что голос Барбары потонул там в звуках оркестра под управлением Жака Сея. Март 1955-го – участие в концерте американских звезд в брюссельском Дворце искусств, потом там же в “спектакле поэтической песни” вместе с “Марком и Андре”, известными исполнителями Марком Шевалье и Андре Шлессером, совладельцами L’Ecluse. И, наконец, 30 октября того же года ее имя появляется на афише знаменитого кабаре La Tour de Babel (“Вавилонская башня”) на центральной площади Брюсселя, где всегда выступал цвет французского шансона. В ее репертуаре – Лео Ферре, Жак Брель, Поль Нуже, Жорж Брассенс…

Бельгию, Брюссель она нежно любила всю жизнь. Часто приезжала сюда выступать. Вспоминала, что нигде не была так счастлива и свободна, как в “Белой лошади”. Так или иначе, в Париж из Брюсселя в конце того же 1955 года она уже возвращалась певицей. И, скажите, при чем здесь мужчины?

Париж

Я была необразованной. Зато тем немногим, что знала, готова была делиться со всеми, кого любила. И никогда не стыдилась петь: это самое волнующее занятие на свете – раскрывать свою душу. Но я понимала, что надо торопиться, – не хотелось умереть глупой. Поэтому я училась всему долго, очень долго, даже не знаю с какого возраста…

Из интервью Барбары французскому музыкальному журналу Rock&Folk, апрель 1969

Весенний парижский вечер 1957 года. Из дома на рю де Сэн выходит молодая женщина. У нее коротко стриженные черные волосы, орлиный – галльский или семитский? – нос, красиво очерченные губы и черная подводка на веках. Она очень долго красилась перед зеркалом с многократным увеличением: из-за близорукости. На ней черная развевающаяся юбка и свободная кофта с открытым воротом. Она направляется на рю Генего – это рядом, можно пройти напрямую, но лучше через набережную Конти: взглянуть на Сену, на распускающиеся каштаны, подышать свежим воздухом. Она идет в кабаре Chez Moineau (“У Муано”), которое как раз и находится на рю Генего, 10. Там крохотный ресторанчик, где подают кус-кус – любимую еду учащихся Латинского квартала (не потому, что они поклонники магрибской кухни, а потому, что она им по карману). Там же в углу – место для фортепьяно и артистов, которые призваны придать процессу поедания кус-куса смысл и радость. Там и выступает Барбара.

Супруги Муано – колоритная пара. Он – громкий, огромный, с шумом открывающий и закрывающий ящик кассы, куда складываются деньги, весело балагурящий с постояльцами прямо во время исполнения песен. Она обожает кошек – они здесь везде, только что не в тарелках с едой, – и целый вечер ловко разносит по деревянным столам большие блюда с дымящимся кус-кусом. Впрочем, к Барбаре они добры: сдали ей за символическую плату комнатку прямо над кабаре-бистро. Комната, чистенькая, только что после ремонта, с белой штукатуркой, походила скорее на жилье монашки или медсестры, чем на приют артистки. По утрам, когда посетителей не было, месье Муано стучал в ее дверь и звал играть в карты.

Конечно, “У Муано” бывали не только студенты: туда часто заходил, например, великий фотограф Робер Дуано – певец послевоенного Парижа, чей знаменитый кадр с целующейся парой на фоне Парижской мэрии облетел весь мир. Он симпатизировал молоденькой певичке (жаль только, снять ее не догадался – вот был бы бесценный снимок!) – и однажды дал ей заработать несколько су, пригласив послужить моделью для обложки детективного романа. Потом, правда, она увидела на обложке одну свою левую руку…

Там же она познакомилась с художником, который уезжал в Мексику и предложил на время его отсутствия поселиться в его квартирке на рю де Сэн – прямо под крышей. Она была счастлива: туда можно было привезти взятое напрокат пианино! Увы, весенний вечер, упомянутый вначале, кончился на рю де Сэн совсем невесело. Дело в том, что, уходя по вечерам петь в кабаре, она легкомысленно оставляла включенной лампу с абажуром, сплетенным из ивовых прутьев, – так веселее было возвращаться домой в кромешной темноте. И вот – короткое замыкание. Пожар. Вернувшись ночью, она застала пожарных, покрытую золой и залитую водой квартиру и весь свой напрочь испорченный небогатый гардероб. Чудо, но огонь буквально лизнул педали пианино и остановился! Провидение будто знало, что является главным в ее жизни и на что нельзя посягать ни при каких обстоятельствах. Она перешла дорогу и сняла комнату в “Отель де Сэн” – там и жила, со страхом ожидая приезда хозяина квартиры. И еще одно чудо: он приехал, посмеялся и не потребовал никакой компенсации! Не правда ли, непохоже на французов, которых принято считать скупой и прижимистой нацией? Но это была богема, окрестности самого прекрасного бульвара в мире Сен-Жермен, Левый берег…

Ни до, ни после пятидесятых-шестидесятых годов двадцатого столетия парижские кабаре не знали такого множества молодых талантов, чьи имена скоро прославят французскую культуру, и благодарных восторженных зрителей, которые равно ценили удовольствие пропустить стаканчик вина и увидеть артиста. И хотя первое артистическое кабаре Le Chat Noir (“Черный кот”) Родольф Сали основал в середине восьмидесятых XIX века на Монмартре, после Второй мировой именно на Левом берегу как грибы после дождя стали появляться и обрели популярность La Colombe, Le Port du Salut, Les Assasins, L’Echelle de Jacob, Le Cheval d’Or…

Барбара с удовольствием вспоминала об этих и еще многих кабаре Левого берега, где выступала она и ее друзья, о бесконечных ночных застольях – до утра! – вокруг знаменитого фонтана на площади Сен-Мишель или еще в одном культовом месте – на площади Контрэскарп, что на рю Муфтар, и там тоже фонтан, и столики, и немудреная еда, и вино, и разговоры с блистательными людьми, и взгляды, и радость, и влюбленности… Она пишет в своих мемуарах, что в каком-то смысле эти кабаре и их обитатели противостояли более денежному, респектабельному и буржуазному Правому берегу, вообще буржуазности как таковой, – но я позволю себе с этим не согласиться. Французы, несмотря на всю свою революционность, это самая буржуазная нация на свете! Ничто в мире не заставит их отказаться от утреннего круассана и чашки кофе в любимом кафе. Просто эта великая нация в большей степени, чем другие, обладает тем, что называют даже не art de vivre (искусство жизни), но joie de vivre (радость жизни), почему с легкостью и совместила застолье с концертом, со спектаклем – в то время, когда еще не воцарилась повсеместно попса и подлинное удовольствие приносили изысканные и одухотворенные развлечения, когда интеллектуальное искусство (а в кабаре того времени читали Превера, Рембо и Лорку, потешались над политиками и пели сложные романтические баллады) еще было востребовано на площади, а не стало уделом бледных и всем недовольных поклонников Уэльбека в свитерах с растянутыми локтями.

Историки кабаретного жанра любят вспоминать Франсуа Вийона – но как далеко ушли поэты и певцы послевоенного Парижа от своего средневекового собрата! Они ничего не крали и их, слава Богу, не вешали. И даже на “Сцены из жизни богемы” Анри Мюрже, которые легли в основу гениальной оперы Пуччини, их жизнь мало походила. В конце концов даже фасад первого парижского кабаре Le Chat Noir украшал витраж Адольфа Вийетта под названием “Золотой телец”. Они весело потешались над буржуазными нравами, но решительно отказывались голодать в мансардах. И знаменитая певица Иветт Жильбер, вдохновлявшая Тулуз-Лотрека, – безусловно, еще одна предшественница нашей героини, – ввела моду не только на песню-скороговорку, слова в которой и французам разобрать бывает непросто, но и на роскошные длинные черные перчатки.

Конечно, Барбара и ее друзья в то время еще зарабатывали очень мало, но на жизнь хватало, и главное – они могли все свое время отдавать занятию искусством, тому единственному, что их интересовало. Настоящая роскошь, если вспомнить иные судьбы…

“Шлюз” – правильное название

Хотя и довольно дурацкое. Сегодня здесь обычный туристический ресторан, способный похвастаться лишь своим местоположением – на набережной Сены, почти напротив Нотр-Дам. И только скромная доска у входа напоминает, что когда-то по этому адресу – набережная Гранд Огюстен, 15, – располагалось знаменитое на весь Париж кабаре L’Ecluse (“Шлюз”). Его в 1951 году создали музыканты Лео Ноэль, Марк Шевалье, Андре Шлессер и Брижитт Сабуро. Атмосфера была парижская: иногда возле входа можно было увидеть саму хозяйку – Брижитт Сабуро в черной юбке и красном шарфе. Она играла на аккордеоне, предлагала прохожим цветы – сирень, ландыши – и говорила, обращаясь к первому встречному: “Дорогой, это весна. И если ты хочешь радости – заходи…” За стеклянной дверью посетителя ждал крошечный зал с барной стойкой, декорированной рыболовной сетью, под зеленым брезентом стояли белые бакены, висели скафандр и спасательный круг. Один из основателей работал когда-то водолазом и придумал такое оформление. Вскоре свет маяка и спасательный круг приобрели символическое значение. Они помогали артистам петь и играть на расстоянии вытянутой руки от зрителей – при том что те пили вино и разговаривали. Барбара вспоминала, что даже их шепот казался ей громовыми раскатами, и единственное, чего все-таки удалось добиться, – это того, чтобы во время выступления публика не ходила взад-вперед.

Здесь Марсель Марсо впервые предстал в образе своего знаменитого Бипа, здесь начинали Серж Лама, Пьер Ришар, Филипп Нуаре, выступали Джани Эспозито, Жак Брель и еще многие, чьи имена сегодня, увы, мало говорят даже французскому читателю, не говоря уже о русском. Здесь Барбара стала звездой и получила титул “певицы полуночи” – по-русски это звучит грубовато, но chanteuse de minuit передает и шик, и шарм, и загадочность артистки, которая завершает представление.

Впрочем, сначала она выступала под номером один. В самом конце 1958 года ее пригласили открывать новую программу и предложили маленький по тогдашним меркам гонорар – 1800 франков за вечер. Далее следовали номера эксцентрические, поэтические, юмористические, а в финале выступала певица Кора Вокер: ее называли “Белой дамой квартала Сен-Жермен”, и она была, кажется, самой первой исполнительницей знаменитых “Опавших листьев” Жака Превера и композитора Жозефа Косма. Вообще Превера она исполняла много и очень любила его поэзию. Пела, между прочим, и сама Брижитт Сабуро, аккомпанируя себе на аккордеоне, – блондинка с короткой стрижкой и приятным низким голосом. Барбара потом напишет: “Место, которое я занимала в L’Ecluse, по праву должно было принадлежать ей”.

Марк Шевалье – а он дожил до 93 лет и написал не одну книгу о своем кабаре и дал множество интервью – вспоминает, что Барбара была тогда большая, нескладная, “не соответствовала общепринятым стандартам красоты и не казалась такой хорошенькой, как, например, Жюльетт Греко”. Она удивляла своим смелым музицированием: смешивала мелодии песен и интерпретировала их по-своему. Он даже спросил барда и композитора Жоржа Мустаки, что он думает по этому поводу, и тот ответил: “Она все-таки не музыкант, она и не училась-то толком”. Тем не менее уже в начале следующего года Барбара становится номером три в программе – она цепляла публику. Для этого пришлось подвинуть другую певицу – Каролин Клер, бойко распевающую характерные песенки. За Клер вступился Дом звукозаписи, и руководители L’Ecluse поплатились за свое решение тем, что больше пластинок с ними не записывали. Но Барбара совсем скоро стала vedette – звездой, выступающей после полуночи. Посетители стали ходить в L’Ecluse ради нее.

Что это было? Как крупная близорукая женщина, не знающая, куда девать руки, не смотрящая в зал – она сидела за роялем в профиль к зрителям и пыталась бешеным темпом музыки и речи прикрыть страх и смущение, – стала красавицей и непревзойденной певицей? Как робкая дебютантка, весь концерт после своего выступления под номером один жадно слушающая других артистов, сидя где-то наверху на краешке стула и не имея возможности даже пошевелиться, удостоилась вдруг статьи в журнале Combat, озаглавленной “Барбара разорвала L’Ecluse”. Почему именно она – сегодня легко услышать на YouTube песни в исполнении Сабуро, Вокер и той же Клер и убедиться, что и они, в свою очередь, были классными певицами со своей манерой и несомненным обаянием?

Ален Делон, не будучи, конечно, мыслителем, сказал однажды необычайно точно: “Все актеры делятся на плохих, хороших и великих. С плохими все ясно, хорошие играют хорошо, а великие ничего не играют – они просто живут перед камерой”. Барбара долго и старательно делала себя, но главное – пение, а потом и сочинительство песен были для нее не любимой профессией, а образом жизни, способом существования. Петь – значило дышать, жить, и не было на свете ничего важнее и прекраснее. Так бывает: кого-то целует Бог, и этот счастливец (или несчастный) потом платит за это свою цену.

“Мне важно было преодолеть страх – и я пулей кидалась к роялю с почти закрытыми глазами. Я училась высвобождать энергию и направлять ее в нужное русло: именно тогда появилась привычка перед выступлением буквально выталкивать из горла громкий и страшный крик, потом я делала так всегда. Все тело – от волос до кончиков пальцев на ногах – надо было подчинить пению. В детстве я была очень худая, в двадцать стала толстеть от переживаний: горе не питает, но прибавляет лишние килограммы. В двадцать пять моим телом уже распоряжалась сцена: она заставила посмотреть на себя со стороны и измениться. Совершенно непонятным образом похудели ноги, шея и руки стали длинными… Со временем пение потребовало, чтобы я не сидела как пришитая за роялем, а двигалась. Появились походка, жесты”.

В L’Ecluse она была в черном – любимый цвет на всю жизнь (“Он фантастический, он размывает силуэт и выявляет суть”). Сначала просто черная юбка и такой же свитер. Потом первый костюм – его сшила из вельвета, купленного когда-то для мужа, знакомая консьержка, работающая по соседству с кабаре. Блуза с высоким воротником, закрывающим шею, и разрезом спереди: потом этот фасон почти не менялся. Когда позже Барбара познакомилась с Пьером Карденом, он придумал для нее очень красивую длинную юбку со шлейфом, но двигаться в ней было почти невозможно, и она не стала ее носить. Зато Мин Верж – знаменитый модельер Мулен Руж – предложила брюки, которые были приняты с восторгом: они не сковывали тело. Она, в отличие от других артисток, которые могли за время концерта сменить десять нарядов один шикарнее другого, мало думала об одежде. Воротник-стойка, иногда украшенный чем-то вроде стекляруса, расклешенные по моде того времени брюки, длинный рукав, все непременно черное – это был ее стиль, ее особая элегантность. Ничто не должно было отвлекать от голоса, интонации, взгляда, жеста.

“Я никогда не репетировала жесты перед зеркалом, не работала с режиссерами (кроме спектакля «Лили Пасьон»), я подчинялась тем законам, которые устанавливала публика. Я говорила с ней, я любила ее, и это она создавала все мои песни – без нее ничего бы не случилось”.

Все помнят, что шлюз на реке – это когда ты долго ждешь, а потом корабль, на котором ты находишься, оказывается совсем на другом уровне, чем прежде. Так что L’Ecluse было правильным названием. Да еще и ее домом в течение шести лет.

За несколько недель до смерти она позвонит приятелю и предложит: “Слушай, у меня идея. Давай опять петь в бистро и кабаре. Как раньше, когда я начинала…”

Зеленый фломастер

Глупо думать, что, попав в знаменитое парижское кабаре, наша 28-летняя певица только и думала, что о публике. Нет, в Париже она с головой бросилась в пучину самых разных отношений! Читая об этом периоде ее жизни в книге Алена Водраска “Романтическая жизнь” – спасибо ему за массу подробностей! – я взяла зеленый фломастер и стала обводить имена тех, с кем она была близка. Скоро страницы стали зеленеть на глазах! Донжуанский список моей героини оказался весьма внушительным.

Вот Жан Пуасоньер: знакомство произошло в кафе La Boule d’Or (“Золотой шар”) на площади Сен-Мишель. История поразительно напоминает сюжет ее первого брака: тоже студент-юрист, завороженный миром музыки и театра и готовый сменить профессию на более творческую, тоже из обеспеченной семьи с достаточно высоким социальным статусом. Значит, не одни художники влекли ее – ей хотелось и стабильности, и защиты, и заботливого покоя. Летом 1957-го, когда Барбара была совсем на мели, Жан Пуасоньер увозит ее на несколько месяцев в Шатору – район в центральной Франции, к югу от Орлеана. Там в старинном замке живет его друг детства с женой, они ждут ребенка. Тишина, прекрасная природа – уроженцы этих мест потом проведут целое исследование, чтобы доказать: именно их окрестности вдохновили певицу на написание песни Au bois de Saint-Amand (“В лесу Сен-Аманд”)… Целый день она проводит за фортепьяно: арпеджио и вокализы, арпеджио и вокализы, и так без конца. Она подружилась с хозяйкой дома и иногда подходила к ней, бережно приподнимала ее свитер и прижималась щекой к большому животу. Хотела ли своих детей? Не думаю. Потому что сама всегда оставалась раненым ребенком – отсюда возникнут потом эти нежные и возвышенные песни-баллады о детских секретах, печалях и радостях, о навсегда потерянном саде детства, из которого жизнь изгоняет, как из рая. Похоронив в конце 1959-го отца и вернувшись из Нанта, она уходит от Жана точно так же, как когда-то ушла от первого мужа, – решительно и без объяснений. Он долго залечивал раны, потом женился, и на его свадьбе произошел курьез: поздравить молодых приехала Барбара со своим новым другом, но тотчас так сильно с ним разругалась, что тот вскочил в машину и уехал, увезя с собой свадебный подарок. Невеста запомнила это на всю жизнь. А в начале девяностых, когда Пуасоньера не станет, она получит от Барбары письмо, полное сострадания и любви.

…Наступали шестидесятые – годы всеобщего раскрепощения, освобождения от табу и запретов, время пьянящей легкости и больших надежд. Начиналась сексуальная революция, в которой было все-таки больше стремления к свободе, чем распущенности. Во всяком случае, именно после нее европейские женщины получили равные с мужчинами возможности – от права на образование и работу до права пользоваться контрацептивами и делать аборты. Люди восстали против того, чтобы государство и церковь залезали к ним в постель и указывали, как надо. Каждый должен сам решать свою судьбу. Где и как жить. С кем спать. О чем думать. Свобода – что может быть желаннее и заманчивее для творческого человека, неважно, мужчина он или женщина! “Все мы стояли на баррикадах сексуальной революции”, – скажет позже один из героев Василия Аксенова, певца секса и свободы, которых в СССР, как известно, не было. Но прочитайте его документальный роман “Таинственная страсть”: эротические приключения наших шестидесятников будут покруче похождений артистической богемы Левого берега Парижа. Но как же много общего, хотя жили они тогда словно в разных галактиках.

…Все давно уже умерли, поэтому опять процитирую Марка Шевалье, обожавшего на старости лет вспоминать, как все было: “Андре Гайярд – один из «Братьев-врагов» (дуэт юмористов-сатириков, с успехом выступавший в «Шлюзе», – Примеч. автора) – был ее любовником. И не он один. Мой партнер Андре Шлессер тоже. Он просто обожал ее, они были неразлучны еще с Бельгии, когда оба выступали в Cheval Blanc. Я думаю, что спать с мужчинами – это была ее попытка завладеть их талантом, разгадать его тайну. Многие мужчины, которыми она восхищалась, оказывались в ее постели. Например, Серж Реджани, он бросил жену и детей ради нее… Нет, она не была нимфоманкой. И она никогда не извлекала никакой практической выгоды из этих отношений. По-моему, она вступала в отношения с теми, с кем работала, как, например, с Жаком Брелем, только для того, чтобы лучше понять их. Ее завораживали их аура, их дар. Это влекло ее как жаворонка – зеркало. Такова была одна из сторон ее артистической натуры. Тут уж ничего не поделаешь. Она была соблазнительницей, никто не мог устоять, но не была карьеристкой”.

Несколько пояснений. Андре Шлессер тогда был женат на знаменитой Марии Казарес, звезде фильмов Жана Кокто и Марселя Карне. Барбару любили оба, и на уик-энд часто приглашали ее в свой дом под Парижем. Замечательный французский актер и певец Серж Реджани с Барбарой был связан целых два года, с 1966 по 1968-й. Это была тайная страсть, потому что у Реджани была жена-актриса и двое детей – официально он расстался с женой только в 1973-м. Хотя, возможно, именно роман с Барбарой и послужил главной причиной разрыва.

В ноябре 2010 года France Dimanche напечатал интервью с вдовой Сержа Реджани Ноэль Адам. С ней он провел последние тридцать лет своей жизни, хотя поженились они за год до его смерти 21 марта 2003 года. Невесте было 69, жениху – 81. “Когда готовились к выходу DVD и CD «Реджани: лучшее», я доподлинно узнала, что их с Барбарой связывали серьезные отношения, хотя оба тщательно их скрывали. Роман начался в 1966 году: Барбара пригласила его петь в первом отделении своего концерта. Влюбившись в нее, он отдалился от жены. Затем, спустя два года, Серж расстался и с Барбарой, хотя она по-прежнему его любила. Его дети – Серж и Ани – подтвердили это. Он же мне всегда говорил, что их не связывало ничего, кроме работы. Так я никогда и не узнаю, почему он скрывал это даже от меня”.

У Реджани есть две песни, вдохновленные образом певицы: “Мадам Ностальжи” Жоржа Мустаки и “Барбара”. Последняя – поэма Жака Превера о любви и войне – к нашей героине прямого отношения не имеет, но, когда волнующий баритон Реджани произносит: “Помнишь ли ты, Барбара, как над Брестом с утра шел дождь, и ты, такая красивая, промокшая и счастливая, куда-то бежала…” – сердце сжимается. В его пении, особенно в зрелые годы, есть тот же романтический порыв и тот же надмирный трепет, что и у Барбары. В чем-то они очень похожи. И кто знает – кроме, конечно, вдовы Реджани, убежденной, что уйти от ее мужа было невозможно, это он сам от всех уходил, – кто кого оставил. Нашла в YouTube фрагмент передачи французского телевидения, где сильно постаревшего актера спрашивают о том, какой же она была, Барбара. “Королевой…” – выдыхает он. О Бреле речь еще впереди, но на его похоронах рядом с его подругой Маддли – Барбара. Они дружили. Было в жизни всех этих людей что-то гораздо более важное и прекрасное, чем то, кто с кем и когда спал.

А я продолжаю список. Жиль Шлессер – сын того самого Андре, основателя L’Ecluse, – считается, что ему посвящена песня Bel âge (“Прекрасный возраст”). Для Барбары это “около двадцати”. На дворе уже 1963 год, ей тридцать четыре, но в песне вовсе не разговор Федры с Ипполитом – скорее юмор и озорство.

Жан-Баптист Тьере – и опять то же кафе La Boule d’Or на площади Сен-Мишель. Начинающий актер зашел туда с приятелем, там же буквально на мгновение появилась Барбара, а на выходе официант передал Тьере записку: “Вот мой адрес, приходите после окончания представления в L’Ecluse, это два часа после полуночи”. Он пришел – и регулярно появлялся в доме по этому адресу еще целый год. Хотел жениться, как сообщил много позже в одном из интервью (потом большинство этих мужчин и будут всем интересны лишь потому, что их любила Барбара), но ничего не вышло, он уехал в Швейцарию и женился на дочери Чарли Чаплина Виктории.

В своих мемуарах она не сказала ни о ком из них ни единого слова. Там упомянут только один мужчина – “Я совсем потеряла голову” – и то без имени, как “месье H.”.

Появляется он

Месье H. – это Юбер Балле (Hubert Balley), дипломат и сценарист, менеджер и поэт, импресарио и художник. Его жизнь полна приключений: в 1942-м, будучи четырнадцатилетним мальчишкой, он спас от фашистов еврейскую семью – за что много позже получил награду. Участник французского Сопротивления – еще одна награда. Затем головокружительная дипломатическая карьера: блестяще окончив Lycée Louis Le Grand, он становится важным функционером министерства, в чьем ведении бывшие французские колонии, и вместе с соратниками де Голля много делает для того, чтобы страны “черной Африки”, особенно Кот-д’Ивуар, обрели независимость и экономическую самостоятельность. Здесь мы остановимся, потому что именно на посту главного советника министра Франции в Кот-д’Ивуаре он и влюбляется в Барбару.

Конечно, хочется понять: каким он был, как выглядел? На фотографиях позднего времени это полный мужчина с широким лицом и остатками седых волос, зачесанных на прямой пробор. Крупный нос, густые брови. Ничего выдающегося. Ему уже восемьдесят – и в это самое время Изабель Вайра, молодая исполнительница песен Барбары, завизжавшая от восторга, когда месье Балле пригласил ее после концерта на ужин, пишет, что он неотразим, что он прирожденный соблазнитель, и торопится заверить публику в одном из интервью: нет-нет, между нами ничего не было. Добавим, что в разные годы любовницами месье были Жаклин Бувье (будущая Жаклин Кеннеди), английская принцесса Маргарет и еще многие знаменитые женщины, о которых он с удовольствием рассказал в своей книге воспоминаний. Есть еще известная фотография, сделанная в мае 1968-го во время студенческой революции в Париже: Балле там рядом с Анри Мальро и в руках у него плакат: “Остановите насилие”. Он крупный, другие мужчины на его фоне как-то теряются. Еще одно изображение, где он моложе, в широкополой шляпе и галстуке-бабочке из узкой ленты, с длинными волосами – очень импозантен и артистичен. Почему-то в его книге, написанной незадолго до смерти и вышедшей уже после (все, как у Барбары), нет вообще ни одной фотографии. Только на обложке – лицо Барбары и название, повторяющее название ее знаменитой песни, их общей песни – “Скажи, когда ты вернешься?”

Если подряд читать большую главу о ней в его книге и пять страничек о нем в ее неоконченных мемуарах, то становишься свидетелем страстного диалога мужчины и женщины, которые продолжают выяснять отношения не просто спустя многие десятилетия, а даже по ту сторону бытия. Она не может выговорить его имени и зовет одним инициалом, “месье Н.”, он ее упрямо называет nomade (номады – кочевники, кочующие народы). Она пишет, что он был властный, эгоистичный, ревнивый, он утверждает, что она терпеть не могла его друзей. И главное: она считает причиной разрыва то, что он хотел видеть ее просто femme и едва ли не запрещал петь, Юбер все это категорически отрицает и приводит аргументы: он, и никто другой, купил ей пианино, нашел для них жилье на рю Ремюза и вообще помогал сочинять песни. Почти известный фильм “Супружеская жизнь” Андре Кайата, в котором каждая серия рассказывается с точки зрения одного из супругов, – и их версии категорически не совпадают! Им засматривались в начале шестидесятых и в СССР тоже. Совпали Барбара и Юбер только в одном: да, это была любовь, сумасшедшая любовь.

Все началось 1 ноября 1959 года, в День всех святых. В этот день во Франции принято навещать могилы близких, но нашим молодым героям тогда и без того было чем заняться. Приехав по делам службы в Париж из Абиджана, столицы Кот-д’Ивуара, Юбер ранним вечером заходит в L’Ecluse повидать своего давнего друга (они сблизились, еще когда были скаутами) Андре Шлессера. (Опять Шлессер – он точно сыграл важную роль в ее жизни, неслучайно на обложке уже его воспоминаний – конечно, она, Барбара!) Там к ним подходит Барбара.

– Андре, представь нас друг другу. Этот незнакомец явно притягивает женщин.

– Юбер Балле, мой друг, сейчас живет в Абиджане. Важный чин, между прочим. А тебя ему не надо представлять: пару лет назад он видел тебя на сцене и возмущался, почему твое имя не написано крупными буквами наверху афиши.

– Что ж, у него есть и ум, и вкус. А почему Абиджан, дорогой месье?

– Объясню, если вы не будете называть меня “месье”.

– Тогда объясните после спектакля в кафе La Boule d’Or, Юбер. Если, конечно, вы останетесь с нами. Но… я думаю, останетесь.

В кафе, как всегда, полно народу – Париж собирается сюда после концертов и спектаклей, рядом сидит посмеивающийся Шлессер, но они никого не видят – только друг друга. Он запомнил, что разговор зашел о новом романе Маргерит Дюрас Moderato cantabile (роман как раз о странности и обреченности страсти – потом Питер Брук снимет по нему замечательный фильм с Жанной Моро и Жаном-Полем Бельмондо).

– Moderato! Как это прекрасно…

– Я предпочитаю иной, более медленный темп. Он может быть волшебным, – ответила она.

Но дальше все понеслось в темпе allegro molto appassionato.

Уже на другой день он снимает номер в знаменитом парижском отеле “Лютеция”, покупает шампанское и огромный букет красных роз, и всю ночь она рассказывает ему о себе и своей жизни. Coup de foudre – по-французски это и “удар молнии”, и “любовь с первого взгляда”.

И вот после сложных переговоров с дирекцией L’Ecluse она отправляется в Абиджан, откуда шлет директору студии звукозаписи “Пате-Маркони” Пьеру Ижелю и его жене такое письмо: “Мои любимые, Африка, это так далеко! Юбер очень нежен. Мой дом огромен и великолепен. Я веду жизнь принцессы, да! Песня, это прекрасно. Я пою в кабаре, где стриптиз, это потрясающе! Держите меня в курсе того, что происходит во «французской песне». Я счастлива. Я пою, но скоро я вернусь!”

Еще до африканского вояжа она навела порядок в личной жизни: покинула студию, где жила не одна, и вернулась к матери и младшему брату на рю Витрув. Она играла в добропорядочную невесту, которая каждый вечер возвращается к маме, пока жених в отъезде? Нет, какое-то, пусть и недолгое, время она ею была! Она любила и тосковала, почему и поехала в Абиджан. Но сразу же поставила условие: полная финансовая самостоятельность. Он против, но вынужден согласиться.

В Абиджане у него есть друг, Джо Аттиа. Кавалер Ордена Почетного легиона за участие в Сопротивлении. Гангстер и главарь банды, как намекает Барбара в своих мемуарах. Он держит кабаре Le Refuge (“Убежище”), где с распростертыми объятиями принимает невесту дорогого Юбера. На первом же ее представлении он, чемпион по боксу и вообще человек устрашающей внешности, кладет на стол кольт и предупреждает: “Сейчас мы будем слушать уникальную певицу. Если кто-то не выкажет ей должного уважения, я его пристрелю”. Она выступает между берберским танцем в исполнении Файзы и стриптизом молоденькой Минушетт. Подружилась, кстати, с обеими и бесстрашно защищала их от чересчур назойливых кавалеров неспокойными ночами. Уже потом, незадолго до смерти, Юбер расскажет в интервью журналу Elle, что тогда Джо Аттиа скорее играл в бандита: целью его было найти с помощью друзей негодяя, изнасиловавшего его дочь. Он медленно умирал от рака легких и боялся, что не успеет отомстить.

Они счастливы. Она счастлива. 1960-й – это едва ли не единственный год в ее жизни, когда она больше женщина, чем певица, и никакие самые трагические обстоятельства не могут этому помешать. Буквально через два месяца после их знакомства умирает ее отец, она едет в Нант, она потрясена, раздавлена – и Юбер будет первым, кому она сможет рассказать о кошмарах детства. Он проницательно заметил в своей книге, что, хотя Клод Слюйс и Жан Пуасоньер искренне любили ее, в то время она еще не была готова к настоящей встрече с мужчиной, да и они были слишком молоды. Мужчинам она все равно не доверяла, они подсознательно ассоциировались у нее с насилием и грубостью. И только в объятиях взрослого и сильного Юбера она смогла начать говорить. Он вспоминает, что это был бесконечный рассказ о детстве, о войне, об отце, об инцесте. “Я его ненавижу… Я прощаю его… Я не хочу о нем думать…” Юбер стал и ее любовником, и ее психотерапевтом. “История со мной была нетипична для Барбары. Я был мужчиной, кому она – гордая, независимая, своевольная и презирающая все условности – принадлежала, и я же был для нее, если можно так выразиться, «диваном», подушкой, на которой можно выплакаться”, – напишет он после.

Но между Парижем и Абиджаном 7000 километров. Они вынужденно расставались. Они бурно ссорились: “Ты можешь жить здесь со мной постоянно – ведь ты же поешь у Джо, здесь есть для тебя работа!” – “Нет, это тебе лучше перебраться в Париж, если бы ты хотел, ты бы давно это сделал!” Наконец, умирая от тоски по ней на своей вилле “Кокоди” в Абиджане, он придумывает план. Сначала они отправятся вдвоем в путешествие – и не будет уже бесконечных гостиничных номеров или темных комнат на рю Витрув, где они встречались, – а потом он купит для нее квартиру в Париже. А там – будь что будет!

Он вынимает первую карту: Италия! Самое популярное направление для свадебных путешествий у французских молодоженов. Ведь она не была нигде, кроме Франции, Бельгии и Кот-д’Ивуара. Выбрали не банальные Венецию или Тоскану – озера! Регион Стреза, озера Маджоре, Комо… Перед отъездом она посмотрела фильм Хичкока La Mort aux Trousses (в нашем прокате он назывался “К северу через северо-запад”) – там в финале герои в исполнении Кери Гранта и Эвы Марии Сейнт, избежав множество смертельных опасностей, забираются в поезде на верхнюю полку и заключают друг друга в объятия… Поезд уходит в тоннель. Когда спальный вагон Cook отошел от перрона Лионского вокзала, они уже пили бордо в ресторане и она спросила его: “Юбер, дорогой, у нас ведь будет свой такой же тоннель?” – “Настолько, насколько ты захочешь, обещаю” – “Какой мужской ответ…”

И все же в Италии они забывают обо всем на свете, кроме друг друга. Как лорд Байрон и Тереза, Жорж Санд и Мюссе, как миллионы других влюбленных. Они пили вино, учили итальянский, слушали Canzonette d’amore. Он смешно ревновал ее к красавчику-певцу, местному Фрэнку Синатре. Но поезд на всех парах уже выходил из тоннеля.

Дальше приведем две версии событий. Вот как видит их разрыв Барбара: “В Италии без своей дурацкой свиты Н. стал совсем другой, нежный, ранимый. Он сделал меня по-настоящему счастливой, но хотел, чтобы я доказала свою любовь и дала ему обещание не притрагиваться к пианино во время нашего путешествия. Я обещала. Мы вернулись в Париж, он хотел найти нам квартиру перед возвращением в Абиджан. Мы остановились пока в отеле на рю Жакоб, и я заметила там пианино, внизу, в салоне. На следующее утро, когда Н. еще оставался в номере, я спустилась вниз и открыла пианино, которое пахло клеем и старым войлоком. Я жадно потянулась к клавишам. Н. наблюдал. В этот момент я его потеряла. Он меня потерял”.

Месье Балле в своих воспоминаниях гораздо более многословен и пристрастен, поэтому воспроизведем канву событий. Квартира куплена – это апартаменты на седьмом этаже дома на рю Ремюза, 14. Три комнаты и балкон. На мой взгляд, лучший адрес Барбары в Париже! Дом постройки шестидесятых, но с огромными лоджиями, опоясывающими все этажи и выходящими на старые дома напротив и огромные платаны, словно обнимающие всю эту уютную, но с парижским шиком улицу. Она выходит прямо на Сену и знаменитый мост Мирабо, овеянный именем Аполлинера. “Я взял эту квартиру, я подписал, я влез в долги на десять лет, но она была наша! Мы поклялись друг другу, что не расстанемся, по крайней мере в течение того времени, что длится кредит. Но песочные часы нашей любви не оставили нам больше семи месяцев”.