Помоги проекту - поделись книгой:
— Что это? — спросил я.
— Ах, ничего. Все в порядке.
Он пропустил меня вперед. Мы направились к ближайшим дверям.
В квадратной комнате сидел за столом необычайно толстый офицер и, помешивая чай, грыз конфеты, которые брал из бумажного пакетика. Больше в комнате никого не было. В задней стене виднелись маленькие дверцы, совершенно черные. В них еле-еле прошел бы ребенок.
— Где Прандтль? — спросил Эрмс.
Толстяк, не переставая причмокивать, показал три пальца. Мундир у него был расстегнут. Казалось, он стекал со стула, на котором сидел. У него было налитое лицо, шея вся в складках, заплыла жиром, дышал он шумно, присвистывая. Он выглядел так, точно кто-то его душил.
— Хорошо, — сказал майор. — Прандтль скоро будет. А вы пока что располагайтесь. Он-то уж вами займется. Как кончите, загляните ко мне за талонами, ладно?
Я пообещал, что так и сделаю. Когда он ушел, я перевел взгляд на толстяка. Конфеты хрустели у него на зубах. Я сел на стул у стены, стараясь не смотреть на болезненно оплывшего офицера, — он меня раздражал своим хрупаньем, а еще больше тем, что выглядел так, словно в любую минуту его мог хватить удар. Складки шеи под щеткой коротко подстриженных волос прямо-таки посинели. Его ожирение было его мукой, его пыткой. Дышал он с усилием, возможным, казалось бы, лишь в крайнем случае, на какую-нибудь минуту, а он дышал так все время, словно бы не замечая того. Хватал воздух ртом и хрупал конфеты. Во мне нарастало желание вырвать у него пакет со сладостями; он запихивал их в себя, глотал, краснел, синел и протягивал липкие пальцы за новыми. Я передвинул стул и сел к нему боком. Спиной я все же не мог — не потому, что это было бы нетактично, просто я боялся, что он там за мной задохнется, а мне не хотелось иметь у себя за спиной труп. Секунд на двадцать я закрыл глаза.
Немало бы дал я, чтобы выяснить, улучшилось ли мое положение. Мне казалось, что да, но слишком многое этому противоречило. За то, что Эрмс был готов меня отравить — ибо я не сомневался насчет содержимого ампулы, — я отнюдь не был на него в претензии. Несколько хуже выглядело дело о старичке в золотых очках. Я вовсе не был уверен, что оно уже окончательно с меня снято. Во всяком случае, в будущем оно, похоже, не грозило особыми неприятностями. Был куда более серьезный повод для тревоги: инструкция. Меня тревожило даже не то, что она поразительно напоминала протокол моих хождений по Зданию, — и даже моих мыслей. В конце концов, я, возможно, все еще оставался объектом испытания, и, хотя Эрмс категорически это отрицал, он сам признался потом, что нашу беседу надо понимать не буквально, что это шифр, а значит, отсылка к чему-то еще, апелляция к другим, не названным прямо значениям, которые незримо витали над ней. Хуже всего было другое. В глубине души я начинал сомневаться в самом существовании инструкции. Правда, я внушал себе, что ошибаюсь, что моя подозрительность безосновательна, ведь если бы меня не собирались послать с Миссией исключительной важности, никто бы мною не интересовался и не подвергал испытаниям. Ведь никакой вины за мной не было, и я ничего бы тут, собственно, не значил, если б не это неожиданное назначение, которое постоянно отсрочивалось, приостанавливалось и наполовину подтверждалось снова.
Если бы я мог в ту минуту задать один, всего лишь один вопрос, я спросил бы: чего от меня хотят? Чего от меня хотят на самом деле? Любой ответ я принял бы с облегчением, любой, кроме одного…
Офицер за столом всхрапнул ужасающе. Я вздрогнул. Высморкавшись, он заглянул в платок, потом спрятал его, посапывая с полуоткрытыми, опухшими губами.
Дверь открылась. Вошел высокий, сутулый, худой офицер. Было в нем что-то — что именно, затрудняюсь сказать, — из-за чего он казался штатским человеком, переодетым в мундир. В руках он держал очки и, остановившись за шаг до меня, быстро завертел ими.
— Вы ко мне?
— К господину Прандтлю из Отдела шифров, — ответил я, чуть приподнявшись.
— Это я. Я капитан. Не вставайте, прошу вас. Речь идет о шифрах, да?
Этот слог прозвучал как направленный в меня выстрел.
— Да, господин капитан…
— Можно без званий. Чаю?
— С удовольствием…
Прандтль подошел к маленькой дверце и из высунувшейся оттуда руки принял подносик с двумя уже наполненными стаканами. Поставив его на стол, он надел очки. При этом лицо его, худое и вызывающее, как-то сосредоточилось, все в нем заняло исходные позиции и застыло.
— Что такое шифр? — спросил он. — Что вам об этом известно?
Своим металлическим голосом он словно бил по чему-то твердому.
— Это система знаков, которую при помощи ключа можно перевести на обычный язык.
— Да? А запах розы, к примеру, — шифр это или нет?
— Нет, ведь он не является знаком чего-то еще, а просто самим собой. Если бы он означал что-то другое, то мог бы, в качестве символа, стать частью шифра…
Я отвечал оживленно, довольный тем, что могу продемонстрировать способность к правильному мышлению. Толстый офицер наклонился в мою сторону, так что мундир у него на животе, переполнившись жиром, покрылся складками; казалось, пуговицы вот-вот отлетят. Я, не обращая на него внимания, глядел на Прандтля, который снял очки и снова вертел ими; лицо его приняло рассеянный вид.
— А как, по-вашему: роза пахнет просто так или с определенной целью?
— Ну… она может заманивать запахом пчел, которые ее опыляют…
Он кивнул.
— Так. Перейдем к обобщениям. Глаз превращает луч в нервный шифр, а мозг расшифровывает его как свет. Но сам луч? Не взялся же он ниоткуда. Его послала лампа или звезда. Информация об этом содержится в его структуре. Можно ее прочитать…
— Где же тут шифр? — перебил я. — Ни звезда, ни лампа ничего не пытаются скрыть, тоща как шифр скрывает свое содержание от непосвященных.
— Да?
— Но это же очевидно! Все дело в намерениях отправителя информации.
Я замолчал и протянул руку за чаем. В нем плавала муха; минуту назад ее там наверняка не было. Неужели ее бросил толстяк? Я посмотрел на него. Он ковырял в носу. Я выловил муху ложечкой и бросил на блюдце. Раздался стук. Я дотронулся до нее. Она была из дутого металла.
— В намерениях? — сказал Прандтль. Он надел очки. Толстяк — беседуя со своим наставником, я старался не упускать и его из виду, — посапывая, рылся в карманах, а его лицо приобретало все более помятый вид. Шея спереди походила на воздушный шар. Он вызывал настоящее омерзение.
— Вот луч, — продолжал Прандтль. — Его послала какая-то звезда. Какая? Большая илн маленькая? Горячая илн холодная? Какова ее история, ее будущее? Можно ли об этом узнать по ее излучению? .
— Можно, обладая необходимыми знаниями.
— А знания — что это такое?
— Что такое?
— Ключ. Так ведь?
— Ну… — я помедлил с ответом. — Излучение — все же не шифр.
— Нет?
— Нет, потому что никто не укрыл в нем этой информации… впрочем, так мы придем к выводу, что шифром является все.
— И будем правы. Все, решительно все является шифром — или камуфляжем. Вы тоже.
— Это шутка?
— Нет. Это правда.
— Я — шифр?
— Да. Или камуфляж. Говоря точнее, дело выглядит так: всякий шифр является маской, камуфляжем, но не всякая маска является шифром.
— Ну, шифр, это еще куда ни шло… — сказал я, осторожно подбирая слова. — Вы, безусловно, имеете в виду наследственность, те крохотные подобия нас самих, которые мы носим в каждой капельке тела, чтобы метить ими потомство… но камуфляж? Что… что я имею с ним общего?
— Вы? Простите, — возразил Прандтль, — но это не мое дело. Ваше дело решаю не я. Это меня не касается.
Он подошел к дверце в стене. Из руки, которая в ней появилась, должно быть, женской — я заметил лакированные красные ногти, — он взял' бумажную ленту и протянул ее мне.
«Угроза обходного маневра — тчк, — читал я, — подкрепления направлять в сектор VII — 19431 — тчк — за квартирмейстера седьмой оперативной группы дипл полк Ганцмирст — тчк».
Отложив ленту в сторону, я поднял голову и чуть наклонился вперед. В стакане плавала вторая муха. Должно быть, толстяк бросил ее туда, пока я читал. Я посмотрел на него. Он зевал. Выглядело это так, словно он агонизировал с разинутым ртом.
— Что это? — спросил Прандтль. Его голос донесся до меня откуда-то издалека. Я очнулся.
— Какая-то расшифрованная депеша.
— Нет. Это шифр, который еще предстоит разгадать.
— Но ведь это какое-то тайное сообщение!
— Нет, — он опять покачал головой. — Маскировка шифров под видом невинных сведений, наподобие личных писем или стихов, давно устарела. Каждая сторона пытается сегодня убедить другую в том, что ее послание не зашифровано. Понимаете?
— Отчасти…
— Теперь я покажу вам тот же текст, пропущенный через «ДЕШ» — так мы называем нашу машину.
Он опять подошел к дверце, вырвал из белых пальцев ленту и вернулся к столу.
«Инпеклансибилистическая баремисозитура ментосится, чтобы канцепудрийствовать неоткочивратипосмейную амб-рендафигиантюрель», — прочитал я и взглянул на него, не скрывая удивления.
— И это вы называете расшифровкой?
Он снисходительно улыбнулся.
— Это второй этап, — пояснил он. — Шифр сконструирован так, чтобы при расшифровке получился сплошной вздор. Это должно было окончательно убедить нас в том, что первоначальное содержание депеши не было шифром, то есть ее смысл лежит на поверхности и именно таков, каким кажется.
— А на самом деле? — подхватил я.
Он сделал движение головой.
— Сейчас увидите. Я принесу текст, пропущенный через машину еще раз.
Бумажная лента сплыла с ладони в квадратном оконце. Что-то красное сновало там, в глубине. Прандтль закрыл собою отверстие. Я взял ленту, которую он мне протянул, — она была теплой, не знаю уж, от прикосновения человека или машины.
«Абруптивно канцелировать дервишей относящих барби-мушиные снулообухи через целеративный тюрьманск рекомендуется проницательность».
Таким был этот текст. Я встряхнул головой.
— И что же вы будете с этим делать?
— Тут кончается работа машины и начинается наша. Кру-ух!! — крикнул он.
— Ну-у-у? — застонал вырванный из оцепенения толстяк. Затуманенными, словно покрытыми пленкой глазами он уставился в Прандтля, а тот отрывисто произнес:
— Канцелировать!
— Не-е-е-е, — заблеял фальцетом толстяк.
— Дервишей!
— Бу-у-у! Д-е-е-е!
— Относящих!
— О… от… — стонал он. Слюна струйкой текла между его губами.
— Барбимупшные!
— Be… мм… му-у-у… искуст… искусственные м… м! м!!! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! — Толстяк разразился безудержным хохотом, который перешел в стон, заплывшее жиром лицо посинело, он рыдал, роняя слезы, исчезавшие в складках его мешкообразных щек, и хватал ртом воздух.
— Хватит! Кру-ух! Хватит!!! — загремел капитан. — Сбой, — повернулся он ко мне. — Ложная ассоциация. Впрочем, вы уже слышали почти весь текст.
— Текст? Какой текст?
— «Не будет ответа». Это все. Кру-ух!! — повысил он голос.
Толстяк всей своей затянутой в мундир тушей трясся на стуле, вцепившись колбасками-пальцами в стол. При крике Прандтля он затих, с минуту еще постанывал и наконец принялся обеими руками поглаживать свое лицо, словно утешая себя.
— «Не будет ответа»? — повторил я тихо. Вроде бы я совсем недавно слышал эти слова, но от кого — не мог вспомнить. — Содержание довольно скупое. — Я поднял глаза на капитана; его рот, перед тем искривленно-неподвижный, будто он пробовал что-то чуть горькое, сложился в легкую улыбку.
— Покажи я вам фрагмент, более богатый содержанием, мы оба могли бы потом пожалеть об этом. Впрочем, и так…
— Что «и так»?! — резко спросил я, точно за этими словами крылось что-то необычайно важное для меня.
Прандтль пожал плечами.
— Ничего. Я показал вам фрагмент современного шифра, впрочем не слишком сложного. Это был реально используемый шифр, и потому имел многослойный камуфляж.
Он говорил быстро, как бы стараясь отвлечь мое внимание от недосказанного намека. Я хотел вернуться к этому намеку и уже открыл было рот, но сказал только:
— Вы говорили, что шифром является все. Это была лишь метафора?
— Нет.
— Значит, любой текст?..
— Да.
— А литературный?
— Тоже. Пожалуйста, подойдите сюда…
Мы подошли к дверце. Вместо следующей комнаты, которую я ожидал увидеть, открыв дверцу, за нею обнаружилась заполнявшая весь проем темная плита с небольшой клавиатурой; посредине виднелось что-то вроде окаймленной никелем щели, из которой высовывался, будто язычок змеи, кончик бумажной ленты.
— Дайте, пожалуйста, какой-нибудь отрывок, — обратился ко мне Прандтль.
Поделиться книгой: