Помоги проекту - поделись книгой:
— А молено… из Шекспира?
— Все, что угодно.
— И вы утверждаете, что его драмы — собрание зашифрованных депеш?
— Смотря что вы понимаете под депешей. Но, может быть, просто сделаем опыт? Говорите.
Я опустил голову. Довольно долго мне не приходило на мысль ничего, кроме восклицания Отелло: «О попка дивная!» — но эта цитата показалась мне слишком короткой и неуместной.
— Пишите! — сказал я вдруг, поднимая глаза. — «Десятка слов не сказано у нас, а как уже знаком мне этот голос! Ты не Ромео? Не Монтекки ты?»
— Хорошо.
Капитан быстро нажимал на клавиши, выстукивая предложенную мной цитату. Из щели, похожей на щель почтового ящика, подрагивая, вылезла бумажная змейка. Прандтль бережно взял ее и протянул мне — я держал в пальцах кончик и терпеливо ждал; лента сантиметр за сантиметром выползала из щели; слегка натягивая ее, я ощущал внутреннее подрагиванье механизма, который передвигал полоску бумаги. Пробегавшая по ней слабая дрожь вдруг прекратилась. Дента все еще разворачивалась, но уже пустая. Я поднес печатные буковки к глазам.
«По длец Ма тьюз По длец руки ноги ему оторвал бы с не зем ным на сла жде ньем Ма тьюз су чий от прыск Ма тьюз Мать».
— И что же это такое? — спросил я, не скрывая удивления.
Капитан несколько раз кивнул.
— Предполагаю, что, сочиняя эту сцену, Шекспир питал неприязнь к некоему Матьюзу — и зашифровал ее в тексте трагедии.
— Ну, знаете! В это я никогда не поверю! Получается, он умышленно упрятал в этот дивный лирический диалог кабацкие ругательства по адресу какого-то Матьюза?
— Кто говорит, что умышленно? Шифр есть шифр, независимо от намерений его автора.
— Разрешите? — Я подошел к клавиатуре и сам простучал на ней уже расшифрованной текст. Лента поползла, скручиваясь спиралью. Я заметил какую-то странную усмешку на губах Працдтля; он, однако, молчал.
«Ес либ да ла мне ай рай эх ес либ эх рай да ла мне ай эх ми ла да ла бы эх ес», — прочитал я аккуратно сгруппированные по слогам буквы.
— Это как же? — сказал я. — Что это такое?!
— Следующий слой. А вы чего ожидали? Мы добрались до следующего, еще более глубокого уровня психики англичанина семнадцатого столетия, только и всего.
— Такого не может быть! — закричал я. — Выходит, эти чудесные стихи — всего лишь футляр, в котором спрятаны какие-то сучьи отпрыски, ай и дай?! И если вложить в эту вашу машину высочайшие шедевры литературы, плоды человеческого гения, бессмертные поэмы, саги — получится какое-то бормотанье?
— Потому что это и есть бормотанье, — ответил капитан холодно. — Диверсионное бормотанье. Искусство, литература — знаете чему они служат? Отвлечению внимания!
— От чего?
— Вы не знаете?
— Нет…
— Очень плохо. Вам бы следовало знать. В таком случае что вы тут, собственно, делаете?!
Я молчал. С неподвижным лицом, на котором кожа вдруг натянулась, как палатка на острых выступах скал, он тихо произнес:
— Разгаданный шифр по-прежнему остается шифром. Под недремлющим оком специалиста он будет сбрасывать с себя оболочку за оболочкой. Он неисчерпаем. У него нет ни дна, ни конца. Можно углубляться во все более труднодоступные, все более глубокие его слои, но это странствие бесконечно.
— Вот как? А… «не будет ответа»? — уцепился я за последние его слова. — Вы показали мне эту фразу как окончательный результат.
— Нет. Это этап. В рамках определенной процедуры — существенный, но всего лишь этап. Поразмыслив, вы дойдете до этого сами.
— Не понимаю.
— Поймете в свое время, но и это будет лишь еще одним шагом.
— А вы не можете мне в этом помочь?
— Нет. Вы должны дойти до этого сами. Как и каждый. Это трудное требование, но ведь вы, как человек избранный, знаете, чего тут требуют… Я не могу уделить вам больше времени. В будущем сделаю все, что в моих силах, разумеется, в рамках установленного порядка.
— Но… как же так… ведь я, по сути, так и не знаю, — торопливо, в замешательстве бормотал я, — вы должны были ознакомить меня с шифрами, необходимыми мне в связи с моей Миссией.
— С вашей Миссией?
— Да.
— Назовите ее.
— Н-н-е… не знаю подробностей, предполагаю, что они есть в инструкции, она у меня при себе, в папке, но я не могy показать вам, погодите… где моя папка?!
Я вскочил со стула, заглянул под стол — папки не было. Я обернулся к толстяку. У него был взгляд снулой рыбы; в полуоткрытом рту посвистывал воздух.
— Где моя папка?! — повысил я голос.
— Спокойно, — отозвался у меня за спиной Працдтль, — у нас ничего не может пропасть. Кру-ух! Кру-ух!!! — повторил он укоризненно. — Отдай! Слышишь? Отдай!
Толстяк шевельнулся, и что-то стукнуло о пол. Я схватил папку, проверяя на ощупь, пуста она или нет, и выпрямился.
Сидел он, что ли, на ней? И когда он стянул ее со стола — у меня на глазах? Выходит, он, вопреки видимости, был необычайно проворен. Я уже хотел открыть папку, как вдруг понял, что не прочитаю нужных сведений в зашифрованном тексте, а не зная, о чем речь, капитан не сможет мне дать нужный ключ. Порочный круг. Я сказал ему об этом.
— Должно быть, недосмотр майора Эрмса, — закончил я.
— Не знаю, — ответил он.
— Я пойду к нему! — заявил я почти вызывающе. Это значило: пойду и скажу, что ты демонстративно умываешь руки, становясь помехой Миссии, которую доверил мне главнокомандующий. — Сейчас же пойду! — загорелся я.
— Поступайте, как считаете нужным, — ответил он и словно бы с некоторым колебанием добавил: — Но вы разбираетесь в служебной процедуре?
— Значит, из-за этой процедуры я ухожу ни с чем? — осведомился я холодно.
Прандтль снял очки, будто маску, и его лицо, вдруг обнажившееся, открыло мне свою утомленную беспомощность. Я чувствовал: он хочет мне что-то сказать и не может — или же не вправе. Враждебность, нараставшая между нами во время беседы, вмиг улетучилась. В овладевшем мной замешательстве я различил что-то вроде неуместной — быть может, бессмысленной — симпатии к этому человеку.
— Вы… выполняете приказы? — спросил он так тихо, что я едва услышал его.
— Я? Да…
— Я тоже…
Он открыл передо мной дверь и неподвижно стоял возле нее, ожидая, пока я выйду. Когда я проходил мимо, он раздвинул губы. Слово, которое он должен был произнести, не слетело с них. Он лишь выдохнул мне очень близко в лицо, сделал шаг назад и захлопнул за мной дверь, прежде чем я понял, что происходит. Я очутился в коридоре, крепко сжимая в руках папку. Даже если посещение Отдела шифров не оправдало моих ожиданий — ведь я ни на волос не приблизился к познанию Миссии, — то теперь мне хоть было куда идти, а это уже кое-что. «9129», — повторил я про себя. Я знал, что не пойду к Эрмсу с претензиями. Я приду просто за обеденными талонами, которые он обещал мне устроить. Хороший предлог, чтобы начать разговор.
Я прошагал уже порядочную часть пути между шпалерами белых дверей, когда до меня вдруг дошло, что содержится в папке. Если весь шифр — даже мысленно я называл это шифром, ведь какой-то версии надо было держаться — выглядит как отрывки, с которыми я познакомился в кабинете Эрмса, то в следующих частях может оказаться описание моих дальнейших хождений по Зданию — тех, что мне еще предстоят. Эта мысль вовсе не показалась мне безумной. Коль скоро повсюду, куда я приходил, мне давали понять, что знают о моих действиях больше, чем я полагаю, коль скоро — а именно на это указывал прочитанный у Эрмса фрагмент — порой переставали быть тайной даже мои мысли, то почему бы в папке не оказаться плану моих будущих блужданий, включая то, что ждет меня в конце?
Я решил открыть папку, удивляясь уже только тому, что не додумался до этого раньше. Теперь я держал в руках собственную судьбу и мог в нее заглянуть.
V
Ряд дверей по правой стороне оборвался. За стеной, должно быть, тянулся какой-то длинный зал. Чуть дальше я обнаружил боковое ответвление коридора; оно привело меня в туалет этого этажа. Дверь первой комнатки была приоткрыта. Я заглянул в ванную, она оказалась пустой; я заперся в ней и, уже сидя на краю ванны, заметил на подзеркальнике небольшой темный предмет. Это была наполовину раскрытая, гостеприимно положенная на чистую салфетку бритва. Не знаю почему, но это насторожило меня. Я взял ее; выглядела она как новая. Еще раз оглядел ванную, сверкавшую чистотой хирургического кабинета. Положил бритву на прежнее место. Я как-то не мог решиться открыть при ней свою папку. Вышел из ванной, собираясь спуститься на лифте ниже, где была ванная комната, приютившая меня прошлой ночью.
Она тоже была пуста, совершенно в том же состоянии, в каком я ее оставил, только полотенца заменили свежими. Сев на краю ванны, я развязал тесемку, и из картонной обложки выпала толстая пачка чистой бумаги.
Руки у меня слегка дрожали: я помнил, что верхний листок был с машинописным текстом. Страницы раздвинулись веером — пустые все до единой. Я листал их все быстрее. Водопроводная труба издала один из бессмысленных, диких воплей, какими сопровождается иногда поворот крана на другом этаже. Она застонала почти человеческим голосом, который перешел в бормотанье, все более слабое и далекое, по мере того как оно расходилось по железному чреву Здания. Я все еще перекладывал чистые листы, машинально их пересчитывая, неизвестно зачем, и в то же самое время мысленно возвращался к Прандтлю, бросался на толстяка, бил его, пинал его омерзительное распухшее тело — ах, если бы он попался мне в руки!
Ярость схлынула так же внезапно, как и пришла. Я сидел на краю ванны, складывая листы бумаги, пока не увидел, уже другими глазами, что значил этот его странный выдох. Все было подстроено заранее, чтобы украсть у меня инструкцию. Но зачем, если Эрмс мог просто не давать ее мне?
Руки, перекладывавшие страницу за страницей, застыли.
В пачке чистых листов были два с текстом. На одном я увидел набросанный от руки план Здания вместе с маленькой картой гор Сан-Хуан, в недрах которых оно находилось, на другом, подшитом к первому белой ниткой, — план диверсионной операции «Штык» из двенадцати пунктов. Не отводя от них глаз, я уже пустился в дальнейшее странствие. Я отдам эти бумаги властям. Расскажу, как они попали мне в руки. Возможно, мне и поверят. Но как я докажу, что не ознакомился с этими — тайными — документами, не запомнил местонахождения Здания — сто восемнадцать миль к югу от вершины Гарварда, — его плана, расположения комнат, штабов, не прочел описания диверсионной операции? Все было продумано до мелочей. Теперь я видел, как проделанный мною путь выстраивается во все более логичное целое, и то, что казалось слепым случаем, оборачивается ловушкой, в которую я забирался все глубже, вплоть до настоящей минуты, смысл которой был столь очевиден.
Пальцы у меня дернулись, чтобы порвать компрометирующие бумаги и спустить клочки в унитаз, — но я тотчас вспомнил о предостережении Эрмса. Значит, и вправду ничего тут не делалось просто так? Любое произнесенное ими слово, любое движение головы, минутная рассеянность, улыбка — все было рассчитано, и весь этот гигантский механизм работал с математической точностью единственно мне на погибель? Мне почудилось, будто я торчу посреди горы, нашпигованной блестящими глазами, и я с трудом удержался, чтобы не рухнуть на каменный пол. Если бы можно было куда-нибудь скрыться от них, схорониться, сплющиться в какой-нибудь щели, перестать существовать… Бритва! Не потому ли она там лежала? Они знали, что я захочу остаться один, и подложили ее?
Мои руки ритмично двигались. Я складывал страницы в папку. По мере того как она заполнялась, полчища замыслов, обещавших спасение, таяли, и я, пытаясь найти еще какой-нибудь выход, дерзкую уловку, с помощью которой, как прожженный игрок, внезапно переменю ход игры, все яснее видел собственное лицо — облитое покорным потом лицо смертника. Вот что ожидало меня после нескольких еще не выполненных формальностей. «Надо уладить это быстро и просто, — думал я, — теперь, раз уж я все равно пропал, бояться мне нечего». Должно быть, я подготовил себя к этой мысли раньше, потому что она сверкнула в нагромождении нереальных уловок как освобождение.
Когда я уже был готов облечься в тогу приговоренного, из последних страниц выскользнул и упал к моим ногам небольшой, плотный листок с не слишком отчетливо записанным номером 3883. Я медленно поднял его. Словно для того, чтобы исключить любые сомнения, чья-то другая рука приписала маленькими аккуратными буковками сокращение «Ком.» — комната.
Мне велели туда идти? Хорошо. Я завязал тесемки папки и встал. У выхода еще раз окинул взглядом фарфоровое нутро ванной, и из зеркала, будто из темного окна, на меня глянуло собственное лицо, разломанное на плывущие плоскости — из-за неровности зеркальной поверхности; но мне показалось, что я вижу его в леденящих лучах страха. Так мы смотрели друг на друга — я и я, и если только что я лишь вползал в слишком тесную шкуру изменника, то теперь я уже наблюдал перемены, произошедшие снаружи. Мысль, что это обезображенное страхом, поблескивающее, словно облитое водой лицо исчезнет, не была неприятной. В сущности, я давно подозревал, что так оно все и кончится.
Я смаковал размеры катастрофы со странным удовольствием, вызванным тем, что мои предвидения оправдались. И все же: не подбросить ли куда-нибудь эти бумаги? Но тогда я остался бы без всего; ни избранный, ни даже обманутый и преданный — сплошное ничто. Может, я очутился между молотом и наковальней, был вовлечен, не зная об этом, в какую-то грандиозную интригу, и уничтожить меня пытались колесики враждебных друг другу интересов? В таком случае апелляция к высшей инстанции могла бы оказаться спасительной…
Комнату номер-3883 я решил оставить на самый крайний случай, а теперь идти к Прандтлю. Все-таки он т— выдохнул. Это должно было что-то да значить. Выдохнул — значит, благожелательствовал мне. Был потенциальным союзником. Правда, он сам отвлек мое внимание, чтобы помочь толстяку выкрасть папку. Как видно, не мог иначе. Он ведь спросил, выполняю ли я приказы, — и сказал, что сам он их выполняет.
Я решился идти. Коридор был пуст. Я почти бежал к лифту, чтоб не раздумать. Ждать его пришлось довольно долго. Наверху было большое оживление. Кабину, из которой я вышел, заняло несколько офицеров сразу. По мере приближения к Отделу шифров я шел все медленнее. Бесплодность этой затеи бросалась в глаза. Тем не менее я вошел в кабинет. На столе, за которым прежде сидел толстяк, на стопке запачканной бумаги стояли пустые стаканы. Я узнал свой по искусственным мухам, лежавшим, как косточки, на краю блюдца. Я ждал, но никто не появлялся. Стол у стены был завален документами; я начал рыться в них, в призрачной надежде отыскать хотя бы след своей инструкции. Хотя среди прочих там лежала желтая папка, я нашел в ней только ведомость выплаты жалованья и просмотрел ее. При других обстоятельствах я, конечно, посвятил бы ей больше внимания — тут значились такие специальности, как Тайный Инфернатор, Демаскатор I ранга, Мацератор, Фекалист, Процеженец, Слеженец, Частный . Опроверженец, Крематор, Остеофаг, — но теперь я равнодушно бросил ее. Зазвонивший у самой моей руки телефон заставил меня вздрогнуть. Я посмотрел на него. Он упорно трезвонил. Я взял трубку.
— Алло? — послышался мужской голос. — Алло?
Я не ответил. В эту минуту — так временами случается — кто-то еще подключился к линии, и я мог слышать обоих собеседников.
— Это я, — отозвался голос, который перед тем говорил «алло», — не знаем, как быть, господин капитан!
— А что? Так с ним плохо?
— Все хуже! Боимся, как бы он над собою чего не сделал.
— Не годится? Я так с самого начала и думал. Значит, не годится?
— Этого я не говорю. Был в порядке, но вы знаете, как это бывает. Это дело надо вести бережно.
— Это для Шестерки, не для меня. Чего вы от меня хотите?
— Так вы ничего не можете сделать?
— Для него? Не вижу, что я мог бы. Просто не вижу…
Я слушал,- затаив дыхание. Нараставшее ощущение, что говорят обо мне, превращалось в уверенность. Трубка на время умолкла.
— В самом деле не можете?
— Нет. Это случай для Шестерки.
— Но это означало бы снятие с должности.
— Ну да.
— Так что же, нам от него отказаться?
— Вам, как вижу, не хочется.
— Не в том дело, чего мне хочется, но, видите ли, он уже пообвык…
— Ну так что?.. У вас там своих специалистов полно. Что говорит Прандтль?
— Прандтль? С того времени как улизнул — ничего. Он на совещании.
— Так вызовите его. А вообще-то я не собираюсь этим заниматься. Не мое это дело.
— Я пошлю к нему конфидентов из Медицинского.
— Как хотите. Прошу прощения, мне пора. Привет.
— Привет.
Обе трубки звякнули, брошенные на рычаги, и я остался один на один с шумящей, как раковина, тишиной в ухе. Я не знал, что думать. Теперь я уже не был так уверен, что речь шла обо мне.
Во всяком случае, я узнал, что Прандтля нет. Я положил трубку; услышав шаги —кто-то шел сюда из соседней комнаты, — выбежал в коридор и сразу же пожалел об этом, но уже не решился вернуться. Теперь у меня был выбор между Эрмсом и комнатой 3883. Я шел прямо, никуда не сворачивая. 3883 — это, должно быть, где-то на пятом этаже. Следственный отдел? Наверняка он. Оттуда мне уже не выйти. В конце концов, слоняться по коридорам не так уж и плохо… Можно отдохнуть в лифте, остановиться, зайти в ванную комнату…
Я вспомнил о бритве. Странно, что я раньше о ней не подумал. Кому она предназначалась — мне? Возможно. Этого я не отгадаю. Слишком уж я возбужден. Я спускался по лестнице, голова немного кружилась. Шестой этаж. Пятый. Коридор — белый, необычайно чистый, как и все остальные, — шея прямо. 3887, 3886, 3885, 3884, 3883.
Сердце бешено колотилось. В таком состоянии трудно было бы говорить. Я остановился, чтобы перевести дух. «В крайнем случае просто загляну туда», — подумал я. Если спросят, скажу, что искал майора Эрмса и ошибся дверью. Папку небось никто у меня силой вырывать не станет. В конце концов это моя инструкция, в случае чего я потребую, чтобы они позвонили в Отдел инструкций, Эрмсу. Конечно, все это чепуха, ведь они и так знают. А если знают, нечего сражаться с собственными фантазиями. Я попытался вкратце резюмировать все, что уже Случилось и что мне придется занести в протоход. Если меня поймают на какой-нибудь неточности, это будет лишней уликой против меня. Но случилось уже столько всего, что я начал путаться в воспоминаниях; что было раньше — история со старичком или арест в коридоре моего первого инструктажиста? Ну конечно, сперва был арест. Я закрыл глаза и нажал на дверную ручку.
Хорошо, что в этой большой, темной, заполненной картотеками и стеллажами комнате никого не было, — добрую минуту я не смог бы произнести ни звука. Огромные книжищи, пачки перевязанных шпагатом бумаг, баночки белого канцелярского клея, ножницы, подушечки для печатей и письменные принадлежности загромождали большие письменные столы, стоявшие вдоль стен. Кто-то шея сюда. Я слышал шарканье. В приоткрытой боковой двери, за которой чернела непроницаемая темнота, появился неопрятного вида старик в запачканном мундире.
— Вы к нам? — заскрипел он, — К нам? Редкий, редкий гость! Чем могу служить? Хотите о чем-нибудь справиться?
Я… э… — начал я, но антипатичный субъект, шмыгая носом, на кончике которого болталась сверкающая капелька, продолжал:
— Вы, как вижу, в цивильном — значит, что-нибудь из каталога… прошу покорнейше, вот сюда…
Поделиться книгой: