Помоги проекту - поделись книгой:
Такое состояние Бояринова называла приступами жизни.
Во власти нового настроения она как бы опять столкнулась со своей старой знакомой — машиной «Жигули».
Толстый слой пыли лежал на сером капоте, на стеклах. Тусклые грязные шины словно бы приросли к асфальту. Заброшенностью веяло от неподвижных ручек, холодных сидений. А кругом все стремительно двигалось, шумело, дышало… Зеркальные машины освоили подножие огромного дома, заслоняя вид на младенческую газонную траву. Галдящими стаями срывались воробьи. Шевелилась на асфальте тень старой липы. Только мрачная машина была чужой и весне, и солнцу, и провальной синеве между облаками… И звукам пианино из какого-то окна.
«Куда же девался владелец? — подумала Светлана. — Неужели с ним что-то случилось?..»
Однако не на ученом же совете или в читальном зале гадать о его судьбе. Зато вечером… Вечером можно было подумать.
«Скорее всего, он болен, беспомощен, — придумывала она, — и у него нет ни души…» Вспоминались истории об одиноких людях, страшные, полуправдивые, которые пригасли бы в памяти сами, не озари их: «Вашему пахарю моченьки нет…» Беспокойство мешало вспомнить, что там у Некрасова дальше, она подходила к книжному шкафу, а в уме уже обреталось все до единой строчки:
А потом воображение разворачивало сюжет по законам вымысла.
«Быть может, и здоровье подорвал из-за этой машины. Копил деньги, отказывая себе во всем, и некому было поддержать…»
Жалость удваивалась от раскаяния, едва вспоминала, с какой неприязнью думала о владельце раньше. Чтобы рассеяться, Светлана Алексеевна подходила к окну, но взгляд почему-то тянуло вниз, к беспризорной машине.
В одну из таких минут она вспомнила свою недавнюю довольно бессмысленную знакомую. Звали ее Саша. Это была сотрудница небольшого конструкторского бюро, в котором Бояринова время от времени заказывала ксерокопии. Про Сашу было известно, что тридцать лет она пишет рассказы и тридцать лет надеется их напечатать. Светлана Алексеевна встретилась с ней, когда Саша оплакивала очередную неудачу: только что из редакции вернули пакет, сопроводив ненавистным: «Должны Вас огорчить… Неактуально…» Саша обреченно смотрела сузившимися глазами и бестолково твердила: «Ну почему такое невезение… Чем я хуже других? Что, только Чеховых и Гоголей?..»
При слове «проза» в Светлане Алексеевне что-то как бы включалось. Она попросила отвергнутые рассказы. Читая, не заметила, как увлеклась и начала править, дописывать. Чтение превратилось в ее собственную работу, которую подстегивало воспоминание о здравомыслящих Сашиных родственниках с их советами заняться чем-нибудь путным.
С готовыми вещами Бояринова пошла к главному редактору журнала и попросила прочесть. Уважение ли к чужому труду, неприязнь ли к обывателям-родственникам или досада на редакционного сотрудника за отписку прибавили решимости, только Светлана Алексеевна сказала: «Вашим гангстерам я не доверяю. Им лишь бы душить».
Как ни цени редактор порыв Светланы Алексеевны, он никогда не согласился бы печатать бездарь. Но один из рассказов ему понравился. Впечатлением редактор поделился как человек, открывший юное дарование. Для публикации потребовалась фотография. И через несколько дней с портрета глянула немолодая женщина с такой хитровато-простодушной улыбкой, словно собиралась сказать: «Вот тебе и Саша!» От маленьких круглых глаз под темной, точно приклеенной, челкой, от кожаной шляпы с огромным бантом исходило сияние. Главный редактор прямо обмер и почувствовал себя обманутым. При первой же встрече он припомнил Бояриновой:
— Ну что, подсунула мне бабушку?..
Светлана Алексеевна, собравшаяся было благодарить за публикацию, осеклась. И не сказала про свою веру в Сашу, про дух солидарности и уважение к чужим стараниям.
— Не так уж и много — один успех за тридцать лет, — заметила только она, недовольная тем, что защищает справедливость банальностью.
— Успех! — усмехнулся главный редактор. — Перспективы-то никакой.
Примерно так же подумала и Бояринова, когда узнала, что Саша вышла на пенсию и покончила со своей «творческой деятельностью».
Вспомнились слова главного редактора: «Не для тех стараетесь, Светлана Алексеевна». «А по-моему, самый понятный характер заключает тайну», — мысленно возражала Бояринова.
Но тайна тайной, а подопечные Светланы Алексеевны утрачивали всякий раз свое самое привлекательное качество — беспомощность — и словно становились другими. Оставалось разочарование, от которого еще обидней звучали однообразные соболезнования разных людей: «Всех на Руси не облагодетельствуешь».
Промахи утомили ее, их накопилось так много, что она стала называть себя бестолочью. Но когда наступал период временного покоя, правильности и умеренности поступков, тогда из пережитого можно было извлечь урок и решить, что впредь будет помогать по уму, а не по чувству. Ум же обращал к бережным многоопытным людям, кто старался одолеть трудности сам и в дружеских отношениях держался меры. Меньше всего эти люди боялись попасть в зависимость или остаться в долгу, зная, что Бояриновой ничего не стоит сделать хорошее: сколько бы сил ни тратила, всегда это была малость перед тем, что в запасе.
Вспоминая замужество, Светлана Алексеевна признавала, что муж ее тоже оказался чем-то вроде пресловутой Саши. Только на сей раз все ее внутренние возможности свелись к тому, что она моталась за продуктами, которые он поедал непременно с горячим хлебом. В один прекрасный день мужа не обнаружилось. «Что и следовало ожидать», — сказала Светлана Алексеевна, принимая отставку как что-то само собой разумеющееся. Его новая любовь не совмещала домашние обязанности с наукой и вообще достоинствами не унижала.
И другие поклонники обескураживали. Их как-то не радовало, что Бояринову приглашали в Англию читать лекции, что в Кембридже она жила в комнате для почетных гостей. Интересовались больше подробностями оформления визы, бытом англичан, спрашивали: все ли они чопорные и правда ли, что умываются из раковины? Часто цеплялись за какие-нибудь детали, сбивая разговор на пустяки. И Светлана Алексеевна в который раз обнаруживала, что говорит, как в комнате для почетных гостей она раскрыла шкаф, чтобы повесить свои длинные платья, но обнаружила внутри закуток, не рассчитанный на женские туалеты. Средневековые мастера старались лишь для мужчин. То, что она водрузила платья на крючки для мантий, несравнимо больше увлекало слушателей, чем все ее рассуждения о вымысле и действительности.
И тогда Светлана Алексеевна стала начинать рассказ таинственным полушепотом:
— Представьте себе, Кембридж, ночь, средневековье. Портье открывает дверь огромным ключом. Дубовая мебель…
А когда доходила до джентльмена в цилиндре, который сопровождал ее на лекции, блистательного и надменного, самолюбие слушателей почему-то не выдерживало. Однажды ее спросили:
— А если честно, кто вам все это устроил?
Светлана Алексеевна не сердилась, она готова была терпеть простительные милые недостатки. И этим окончательно обезоруживала самых покладистых поклонников.
С ущемленностью задетого самолюбия они называли Бояринову недоступной женщиной, прибавляя: «не по теперешним временам…» Также неопределенно говорили, что у нее глаза как у восемнадцатилетней — слишком наивные.
Лишь один Игорь Морисович изъяснялся иначе. Вместо осточертевших ободрений «сильная», «мужской ум», «мужская рука» сказал: «Нужно беречь себя. Ведь вы — женщина. У вас не так много сил». Светлану Алексеевну настолько потрясли эти слова, что ночью она просыпалась, чтобы вспомнить обстоятельства, при которых он говорил. В памяти возникала безлюдная аллея в парке и осенний туман, поглощающий дыхание Игоря Морисовича.
— Вы слишком много занимаетесь жизнью. Пошлите к черту всех этих Саш, Маш, Даш… Дались они вам. Есть высшая цель. По ней будут судить о вас, а не по вашей благотворительности. Кому, например, теперь интересно, что Милорадович освободил крестьян, а Пушкин не освободил?! Милорадович так и остался крепостником, а Пушкин… Не мне вам говорить.
Вероятно, на другой день Игорь Морисович сам удивился своей исторической полуправде, но тогда он был так мил.
Автор двух написанных и нескольких еще не написанных книг, Игорь Морисович вручал Светлане Алексеевне свой чемоданчик и просил понести, потому что у него заболела печень. Светлана принимала ношу, но, пробуя поставить рыцаря на место, интересовалась:
— Может быть, вам и цветов купить?
— Цветов?! Боже сохрани! Лучше кураги, в ней калий.
Когда Бояринова думала об Игоре Морисовиче, то всегда представляла себе человека в полосатом халате и домашних шлепанцах, хотя видела его и с рюкзаком, наполненным капустой. Для засолки, что ли?.. Трудно было предположить, что перед вами исследователь, который с гордостью определял занятие наукой как элитарное. Нередко ему изменяло чувство меры: он, например, не терпел авторитетных имен, слово «талантливый», отнесенное к кому-нибудь живому, заставляло Игоря Морисовича нервничать, руки его начинали дрожать. Казалось, работы своих товарищей он читал для того, чтобы изречь что-нибудь наподобие: «Этот человек мне ясен. Он любит полных брюнеток, коньяк «Камю» и бифштексы с кровью», либо: «Тут нет двух мнений — история хама, написанная хамом!» На вопрос же, зачем два ряда небольшого шкафа уставил одинаковыми экземплярами собственной книги, Игорь Морисович отвечал: «Чем захламлять всяким бредом, лучше это».
А тот, кто неосторожно заявлял, что первая книга Игоря Морисовича понравилась больше, чем вторая, удостаивался снисходительного: «Это потому, что вы — невежественный и малокультурный человек. С вами все ясно. Я сразу заметил в вас некоторую генетическую смазанность».
Бестактность, капризы совмещались в Игоре Морисовиче с одаренностью исследователя, способного заниматься своим предметом с утра до ночи. За чистое отношение к делу Бояринова прощала ему многое.
Однажды, в минуту душевного сиротства, Светлана позвонила Игорю Морисовичу, полагая, что мелкий упорный дождь сделал его подходящим собеседником. Действительно, он тронул Светлану искренним признанием, что противен сам себе и что не знает, куда деваться.
— А вы влюбитесь, — посоветовала Светлана.
— Не в кого.
— А в меня, например.
Последовало молчание, а потом простодушный серьезный ответ:
— В вас влюбиться нельзя!
— Это почему? — спросила Светлана тоже серьезно, пока Игорь Морисович прикидывал, сколько понадобится энергии, сил, фантазии ради одного только сомнительного звания — поклонник. Добиться же большего? А где взять терпение?! И потом, ухаживать без тайной цели… Он давно вышел из такого возраста.
Но у Игоря Морисовича хватило ума воспользоваться промахом, чтобы заявить себя для более благородной роли — друга, наставника, если угодно.
— Полюбить женщину — значит потерять ее!
Впрочем, он не лукавил, когда иной раз просил Светлану забыть, что она женщина, ставя науку выше самолюбия.
Но все-таки находились охотники, искавшие встреч самоотреченно, с дерзким упорством. Тогда подаренные цветы не успевали вянуть, сменяясь другими, начиналась лихорадка встреч, с карусельной быстротой летело время. Но… Но всякий раз поклонники как-то незаметно исчезали. Почему так происходило, она не знала, надеясь, что объяснит кто-нибудь умный. И звонила Игорю Морисовичу.
— Ради бога, никаких неприятностей! — поспешно предупреждал мэтр.
От желания говорить вмиг оставалось что-то совсем скромное, что укладывалось в неотложный вопрос:
— Игорь Морисович, отчего гибнет любовь?
— От прикосновения!
Озадаченность Светланы перерастала в протест, она возражала:
— Да нет же!.. От боязни оказаться за бортом.
Игоря Морисовича раздражали спорщики, и он обрывал разговор сухим советом:
— Займитесь делом. Это разговоры для праздных.
— Но я же не машина, — защищалась Светлана.
— В таком случае можете больше не продолжать. С вами все ясно. Тогда варите кашу, чистите кастрюли и будьте обыкновенной женщиной. Если вы ищете нового подопечного, — жестко определял Игорь Морисович ее состояние, как будто знал, что накануне вечером она, такая самостоятельная, гордая, впервые в жизни попробовала заручиться постоянством своего нового знакомого и услышала в ответ: «Как вы, Светлана Алексеевна, не цените себя!», — то заботьтесь обо мне, покупайте курагу, утешайте, рассказывайте… ну, не знаю… про герцогиню де Ментенон, например… Все-таки у вас очень тяжелый характер. Две недели вы обещаете угостить блинчиками, которые похожи на вологодские кружева! Где они?
— Вас разве дозовешься? То печень, то хандра, то погода не та… Уже счет потерян вашим капризам.
— Да успокойтесь. Никто не покушается на принципы вашего великодушия. Но все-таки талантливая женщина — это кошмар. — И уважаемый мэтр вешал трубку.
Чтобы заглушить неприятное впечатление от разговора, Светлана Алексеевна придумывала себе дела. Если некого было опекать, садилась писать письма, посылала подарки. Спасала себя, приходила в чувство. И это помогало. Через какое-то время она уже была занята творчеством.
Очередной наступающий праздник подтверждал, что ее не забыли. Нежданно валились поздравления, опровергая давние пророчества Игоря Морисовича, не верившего в человеческую память:
— Вы страдаете от своей доброты. Для обычной жизни не нужно всего, что слишком. Берега нужны, понимаете? Ваш характер я изучил лучше, чем свой. Знаете, кого вы напоминаете? Дерево… Что-то из группы мамонтовых. Уцелели еще такие. Подождите обижаться. Диковинное дерево. Потому что оно не просто огромное и не просто вечнозеленое. На нем привито много разных растений: и яблоня, и груша, и слива, и персик, и даже… фейхоа! Да, с запахом земляники. Но дерево такое высокое, что невозможно ничего достать. Да и не надо доставать! Дело не в плодах. — Глухой шум в трубке заставлял предположить, что Игорь Морисович съехал на диван и пристраивал возле подушки телефон.
— Но в природе нет ничего напрасного, — напоминала о себе Светлана.
— Стихия такого дерева — вы-со-та! Оно должно просто существовать… Чтобы люди знали: вот есть такая диковинка.
Многое из того, что говорил Игорь Морисович, обретало смысл, если он не щадил самолюбия Светланы. Но ради чего, собственно, поучал он сейчас?
Многозначительная интонация «не должны быть нужны» вспомнилась через несколько дней, когда Светлана Алексеевна позвонила, чтобы ошеломить новостью. Минуту назад она узнала, что авторитетный профессор на представительном собрании хвалил новое направление ее работы, требуя для Бояриновой поддержки. Однако главное было не в пользе выступления. Ей не терпелось сообщить, что никогда не переведутся благородные люди.
Игорь Морисович фыркнул в ответ:
— Тоже мне Дон Кихот! Да он должен был так сделать, если болеет за судьбу науки… Он же к вам хорошо относится, ценит…
Это звучало обидно. И, пренебрегая запретом на отрицательные эмоции, может быть, жестче, чем хотела, Светлана Алексеевна отрезала:
— Вы тоже меня цените, но не сделали ничего хорошего.
От неожиданности с ног Игоря Морисовича, наверно, слетели шлепанцы. Во всяком случае, Светлана вдруг вообразила голые пятки, гребущие к себе дорожку. А мэтр тем временем обругал ее циничным, меркантильным и отвратительным человеком.
Отношения были прекращены.
Когда ее спрашивали: «Какая кошка пробежала между вами?» — Светлана хмуро отвечала:
— «Есть вещи, которые не прощаются никогда». Так, по крайней мере, считал Талейран…
Теперь, глядя на машину, Светлана почувствовала себя никому не нужной и какой-то нелепой. Как бы со стороны она оценивала себя и думала, что самосохранение возможно лишь в примирении одушевленного и неодушевленного. Тем спасительнее становилась мысль о владельце машины. Ведь он был так явно и так удобно несчастен, что можно было сочувствовать, не боясь разочарований.
И вдруг ночью кто-то сорвал с машины решетку радиатора. Черная дыра между фарами вела к тусклым металлическим внутренностям, словно ход в распечатанный тайник. А потом машину начали, что называется, раздевать. Из ночи в ночь она лишалась какой-нибудь части и, зияя дырами, оседала, никла к асфальту.
Возвращаясь домой, Светлана Алексеевна иногда перехватывала вороватые взгляды, шарящие по серому капоту. Она сдерживала себя, старалась не думать об этих людях, но все равно почему-то думала.
А стражи порядка, по своему обыкновению, бубнили:
— Какие там меры, гражданка, если вы не знаете ни фамилии владельца, ни номера машины?!
— А что же делать?..
— Ничего! Вот если в этой машине совершат правонарушение, тогда другое дело.
Светлана Алексеевна хотела обратиться к дворничихе, но подумала-подумала и отказалась. Зачем? В несчастье владельца она больше не сомневалась.
Обобранная, стояла машина, наводя на грустные мысли. На ложе с неподъемным мотором кто-то набросил кусок рваного толя. То был конец. «Бедный», — подумала Светлана.
Она обошла машину, словно катафалк, заглянула внутрь. Сама собой пришла мысль о цветах. Не отдавая себе отчета, она подалась в цветочный магазин. Там, в полумраке, стояли только гортензии в горшках, распространяющие запах теплицы. Светлана собралась было к выходу, как вынесли цилиндрическую вазу, как будто обрубленную по росту гвоздик. Она выхватила букетик и, едва замечая встречных, пошла к дому. Она хотела положить цветы, не сомневаясь в том, что человеческая жизнь, пусть неведомая, чужая, достойна памяти и чувства утраты. Подойдя к машине, расправила гвоздики.
Накрапывал дождь. Цветы белым пятном отразились на мокром теле, и вдруг… кто-то тронул ее за плечо. Светлана вздрогнула.
Перед ней стояла дворничиха.
Любопытство на ее лице мешалось с интересом к людской оборотливости, к умению даже маленькую сумочку приспособить для своих целей. Чем озабоченней искал взгляд дворничихи недостающий мелкий предмет на машине, тем сильнее нарастал в Светлане протест униженного подозрением человека. Однако ни одного толкового разубеждения не находилось, а, как нарочно, думалось, что слишком тепло одета, что от сырых деревьев пахнет корой и стволы черны…
— Уж и брать нечего, — сказала Светлана образумляюще.
— По мне, милка, так пусть унесут с потрохами. Не жалко! — великодушно отпустила дворничиха людские грехи и дала скидку на остаточные явления совести: — Чего жалеть-то? Легко пришло, легко и ушло!
— Но, согласитесь, история ужасная. И грустная, если хотите…
— Всех, милка, не пожалеешь! А ты мне вот что скажи. Не твой ли сосед повадился бросать огрызки в форточку? Ну что за бесстыжий народ! С вечера уберу, а утром опять — осколки, огрызки, дрянь-передрянь… Да что он не спит, черт его не берет?! Весь двор стружками завозил. И в лифте пятно от канистры. Ишь, с зимы не угомонится никак. Денег, видно, куры не клюют. Под дуб, под ясень отделывает квартиру. Не кооператор он, нет?
— Кто?
— Да сосед твой, милка! Что въехал на крещение. Дверь-то новую видала?.. Небось четвертак заплатил.
— Какое мне дело до всяких дверей!..
— По нынешним временам, милка, такие двери одни бакалейщики ставят. Семья-то у него которая по счету, не знаешь?
— Нет у него никого.
— Ты мне, милка, мозги-то не пудри. Сама видала его с черненькой такой… малявкой… Да и мужики-то нынче. До чего дело дошло! Люстру повесить некому. Пришлось самой присобачивать. Или алкаш, или соплезвон, без няньки ни шаг… А стоящий народ… Так ведь тоже, милка, не заступники. Все нынче не то. Что профессор, что наш брат — работяга. Не горюй, милка! Пойди-ка лучше цветочки в водичку поставь.
Поделиться книгой: