Мода короля Умберто

— Значит, у меня доброе сердце.

— Любите драгоценные камни. Подношения…

— Гипербола!

— Всего лишь предположение. — И Елена Григорьевна странно усмехнулась.

— Если вы о Вартаховском, то мы здесь все свои. Сами и разберемся. Нам пришлые арбитры не нужны.

— Ну хоть о Каролине можно говорить?

— К Борткевич я замечательно отношусь. Она, между прочим, именно ко мне примчалась делиться своим счастьем, а не к кому-нибудь…

Темпераментной скороговоркой Клавдия Петровна не остановила наступление Елены Григорьевны:

— Когда Каролина вернулась в институт из Ленинграда, она подходила чуть ли не к каждому и дрожащими руками показывала паспорт.

— Потому что ей нужны восторги. И я тоже восхищаюсь ею!

— Чем именно?

— Ее находчивостью, оперативностью, тем, как она трезво оценивает обстановку.

Чем громче говорила заведующая, тем тише Елена Григорьевна:

— Иными словами, вы одобряете то, что Каролина без колебаний переметнулась от одного мужа к другому, и вам по душе бессердечность, с которой она разделалась с прежним мужем?

— Хорошим парнем, — уточнил Вартаховский.

Улыбкой Клавдия Петровна извинила Елену Григорьевну за недогадливость:

— Сейчас не восемнадцатый век. Настало время деловой женщины.

— Я готов работать сутками, чтобы приблизить его конец.

— В таком случае можно не тревожиться за свою будущность. — Клавдия Петровна не понимала, что отмахнулась от единственной силы, способной заставить Вартаховского трудиться. — Я всегда симпатизировала Каролине.

— Наверное, не очень. Иначе ей не пришло бы в голову показывать вам штамп в паспорте!

— Мало ли… У всех свои комплексы.

— А не кажется вам, что неожиданная встреча, любовь с первого взгляда, розы — все это устаревшие атрибуты для деловой женщины?

— Когда за тобой умело ухаживают, приятно хоть кому.

— Боюсь, что разочарую вас. Каролина не бросала мужа, не обманывала его, потому что его никогда не было.

Огорошенная Клавдия Петровна подключила второе дыхание:

— Значит, Борткевич сейчас впервые вышла замуж?

— В общем-то да. Если говорить точнее, то для того, чтобы выйти за своего ученого замуж, ей пришлось мысленно с ним развестись, потерять его и обрести одновременно, — словом, перевести жизнь в другое измерение.

Наше общее недоумение заставило Елену Григорьевну пояснить:

— Представьте себе, в отделе восемь женщин, которые в анкете пишут: нет, нет, нет. Между ними упорное соперничество в одежде, посещении премьер, знакомстве со знаменитостями. Кунищева выходит замуж за директора какого-то международного института и как будто вырывается в лидеры. Болховитинова, сверкая черными бриллиантами, устраивает интеллектуальные вечера возле искусственного камина. Что значит рядом с такими львицами незамужняя Каролина, слабая и незащищенная, как она сама думает. И вот она обороняется вымышленным замужеством, хотя ей никто не верит. Она просит своего соседа по квартире, когда ей звонят, отзываться так, как будто он ее муж. И Кунищева не ленится звонить, чтобы проверить, правда ли это.

Все то время, пока Елена Григорьевна говорила, Вартаховский порывался что-то сказать. Он столько раз открывал рот, что Елена Григорьевна специально для него сделала паузу.

— Я бы на месте Каролины разыгрывал всех их каждый день. Она мне определенно начинает нравиться. А дамам я назначил бы лечение: внутривенно — краткий курс партии, за час до еды. Сразу станут шелковыми.

— Да, сотрудниц она раздражала. Ей мстили за фантазии. Над ней посмеивались.

— И правильно! Вот я не замужем и не собираюсь скрытничать! — Клавдия Петровна говорила с таким видом, как будто с ней спорили. Вероятно, у нее сильно заколотилось сердце, и мне стало грустно, что и Елена Григорьевна не пожалела ее:

— Вот мы и решим, кто сильнее — вы или Каролина. Двадцать лет тому назад она отредактировала ленинградскому автору книгу. Если бы Каролина пользовалась приемами Кунищевой, то давным-давно развела бы его с женой, но Каролина не соглашалась даже встречаться с ним, посылала к празднику открытки — вот и вся связь.

— Ну знаете, с рождественскими сказками вы опоздали.

— В командировку Каролина поехала, еще не зная, что он овдовел, а встретились они случайно. И наконец, штамп в паспорте, который вы видели.

Клавдия Петровна уже оправилась от потрясения:

— Подстроить случайность — тоже искусство…

Мы привыкли к неожиданностям, работая с такими людьми, как Клавдия Петровна и Вартаховский, и все-таки мы онемели, когда в комнату вошла Каролина Борткевич в распахнутом пальто, дохнувшим на нас каленым морозом.

Появление Каролины показалось нам фантастическим, словно она возникла, привлеченная судом, который совершался над ней. Только у Елены Григорьевны было право, здороваясь, смотреть ей в глаза.

— Я думала, ты сейчас в Русском музее, где-нибудь в зале Сомова.

Каролина развела руками, словно показывая, что сие от нее не зависит:

— Увы, от «Стандартов» не скроешься.

— Ты же уволилась!

— Чтобы ощутить себя связанной. «Стандарт» — это на всю жизнь.

Елена Григорьевна попыталась настроить Каролину серьезно. Но Каролина и не думала шутить:

— Рукопись на моей совести, не довела до конца. Есть ошибки, пусть небольшие, но кому охота оставить после себя недобрую память?

— Учись, Вартаховский, работать добросовестно, да еще на общественных началах!

Наверное, если бы Клавдия Петровна не заведовала редакцией, мы бы все погибли без наставлений!

— Я и так… общественный работник, — буркнул Вартаховский.

— В том смысле, что общество содержит тебя, ничего не получая взамен.

— Теперь мне понятны чувства одинокой женщины.

— К-хому ты нужен?

Возглас Клавдии Петровны застал взгляд Вартаховского на том месте, где секунду назад стояла Каролина, и согнал с его лица сонное виноватое выражение, которое появится вновь, когда, уходя, Каролина попросит у него сигарету: ее вид, движения, тон были естественны, без тени злого умысла или душевной жесткости.

Едва мы остались одни, наша неугомонная начальница как бы в отместку Елене Григорьевне, утвердившей сегодня справедливость, спросила:

— Так кто же она? Гадалка или научный работник?..

— Прорицательница. Как в древности, вещая Кассандра.

Клавдия Петровна не пригвоздила Вартаховского презрительным взглядом. Она устало, с мученическим усилием потерла виски.

— Я считала, что вы ко мне лучше относитесь. Все вы, — она полоснула перед нами ладонью, как саблей, — злорадствовали, когда ваша Елена, отнюдь не прекрасная, унижала мои достоинства.

В комнате было сумрачно, и золотистый топаз в кольце Клавдии Петровны казался совершенно черным.

ПРИСТУП ЖИЗНИ

Солнце стало припекать, снег на крыше подтаял, и в квартире потекло. «В мою жизнь влилась романтическая струя», — продекламировала Светлана Алексеевна Бояринова, стараясь не обращать внимания на это новое неудобство. Однако сырые пятна над головой разрастались, и скоро капель настигла письменный стол в последнем углу комнаты. Деваться уже было некуда.

Светлана Алексеевна и позвонила в домоуправление: что вы там, в самом деле?.. Снег сбрасывать собираетесь?!

— А чего — сахарная? — ответили ей. — Подумаешь, каплет! Да и как это может быть, если летом крышу и клепали, и проклеивали, и суриком мазали. Полный ремонт! И чтобы опять худая? Может, сами чего намудрили?.. С краном-то умеете обращаться?..

— Да при чем здесь кран?!

— А при том, что ставят хорошую сантехнику, а вы все скручиваете! Вам лишь бы испортить, сломать! Ручку на парадной двери кто отодрал? Ведь прямо с мясом! И на лестницах набросано, накидано…

Светлана Алексеевна хотела положить трубку, но коммунальная работница вдруг смилостивилась:

— Внизу там, на линии сбрасывания снега, стоит частная машина, совсем новенькая, «Жигули». И покуда она там, ничего сделать нельзя. Не вам же раскошеливаться, если чего с машиной, и не вам по судам таскаться. А у нас уже была такая канитель. Хватит! Лучше-ка сами попробуйте изловить хозяина машины. От него все зависит. Наверняка и живет-то в вашем подъезде, всего и делов — прочесать десяток этажей.

Дворничиха этого участка была другого мнения:

— Машина? Да хоть весь тротуар заставь машинами — все меньше мороки. А то чисть, разгребай, мети, сыпь солью, а на другой день — снова здорово, каторга, а не труд! А я, между прочим, женщина. В учреждении раньше работала.

Немного отойдя душой, дворничиха непрочь была поболтать и вообще:

— Что-то, милка, прежде тебя не видала. Недавно, что ли, въехала?

— Осенью…

— Не твои ли грузчики высадили стекло в парадном?

— Оно уже было разбито.

— Так-так. Одинокая или с семьей?

— Может, вам анкету заполнить?

— Ишь какая… А чего, дело житейское… Или интереса нет?

— Да что вы все! Помешались?! Вам — про Фому, вы — про Ерему!

— Замуж надо выходить. Вот что! Красивая, интересная… Молодая… А крыша течет — не помеха. К себе мужик пусть берет или кооператив строит.

Светлана терпела разохотившуюся к разговору дворничиху.

— Небось и зарабатываешь неплохо? Не портниха, нет? За границу-то посылают? Так-так. Когда стекло-то махнули, я хватилась, а мне и говорят, это, мол, разведенная, модная, что въехала на последний этаж.

— Да не касалась я никакого стекла!

— Люди вот разводятся, производят обмен, а после опять сходятся. Небось и кавалеров прорва. Женатых гони, ну их! И нечего серчать! Не девочка.

Обработав чужую душу с тем же усердием, с каким действовала ломом, дворничиха принялась сочинять объявление. Окончательный текст гласил: «Машина на тротуаре, «Жигули» новая, чтоб была убрата в двадцать четыре часа!»

А в квартире Бояриновой капель добралась до картотеки, отражающей интерес мировой науки к проблеме: «Вымысел и действительность». Была на карточках и фамилия Светланы Алексеевны. Прежде чем укутать ящики клеенкой и поставить на них кастрюлю, Светлана Алексеевна в сердцах обозвала автомобильного владельца бессовестным и перенесла занятия на сухую кухню. Течет не течет, отвлекаться не намерена!

В синем длинном халате, делающем ее похожей на гейшу, Светлана Алексеевна пристроилась между холодильником и газовой плитой. Сидела она боком, потому что некуда было девать ноги, не в шкафчик же с посудой. Бумаги, папки, книги лежали на плите, на откинутой дверце духовки, на табуретке. Тут же стояла и раскладушка под пледом, придавленная книгами. На ночь они переносились на телевизор, служащий из-за осадного положения чем-то вроде обеденной стойки: Светлана Алексеевна подходила к нему что-нибудь перехватить.

Практичные люди могли подумать: «Вот чокнутая! Подмаслила бы где надо — утряслось бы в два счета». Те же, кому известно, что, кроме литературы, ее мало что интересует, сказали бы: «Нормально. Только так и можно что-нибудь сделать. Пусть бездари создают себе условия…»

Равнодушие Светланы Алексеевны распространилось и на объявление дворничихи, на котором кто-то приписал: «Срочно! Продаются башмаки в хорошем состоянии. Покупайте — и в путь за истиной!» Пожав плечами, Бояринова проследовала дальше: «Надо же так лихо соединить философию с торговлей…»

Владелец машины не откликался. Его слепота, глухота и немота в конце концов вывели дворничиху из себя. Она отправилась по квартирам, чтобы разделаться со стервецом. Но владелец не доставил ей такого удовольствия просто потому, что не жил ни в одной из обследованных квартир. Тогда дворничиха сорвала объявление, скомкала и растоптала его, приговаривая: не бравшись за топор, избы не срубишь, молитвой квашню не замесишь, а в каком народе живешь, того обычья и держись. Дошла ли она до этого своим умом или повлияла встреча с продавцом старых башмаков, только дворничиха посоветовала позвонить куда следует:

— На самодеятельности, милка, крест надо ставить, иначе капель проточит весь дом!

— Давайте уж сразу учредим общество спасения на водах.

— Ишь, опять ведь насмешничает… Все хихоньки-хахоньки, а дело-то нешутейное. Затопит вот, будешь знать!

— Вы тут главная, вы и звоните!

Польщенная дворничиха с охотой взялась за телефонную трубку и к вечеру уже доложила о каком-то оперуполномоченном, который дал партийное слово, что сделает все возможное: «Будьте покойны, гражданка, наша служба работает четко!»

Последующие дни подтвердили, что иметь дело с представителями общественного порядка — значит подвергнуться испытанию на творческую выживаемость. В порыве энтузиазма дворничиха собрала сведения обо всех автолюбителях, квартировавших в доме, отсортировала на женатых и холостых, которых, в свою очередь, поделила на старых, молодых и зануд.

Победное солнце тем временем окончательно растопило снег на крыше, так что в один прекрасный день последняя капля шлепнулась мимо кастрюль и скатилась с клеенки, оставив гибкий известковый подтек.

Книги, картотека, письменный стол вновь стали досягаемы, и, жадно вдыхая запах влажной штукатурки, про который говорила: «Пахнет печкой», — Светлана Алексеевна больше не сердилась на владельца «Жигулей». Да и машина перестала воплощать зло, грозящее нарушить ход работы. Стоит себе и пусть стоит. Придет настоящая весна, и покатят «Жигули» среди других ошалелых на юга или еще куда-нибудь.

Плесень, возросшая на сырых подтеках, не взволновала Светлану Алексеевну: «Так даже интересней… Оживляет стену…» Приглядевшись, она обнаружила, что пятно напоминает огромную черную руку, готовую схватить за глотку. «Страна победившего Кафки», — подумала Бояринова обо всей этой истории, считая ее законченной.

А машина между тем продолжала стоять. Ее владельца не волновало, что другие автолюбители уже распахнули двери давно не тревоженных гаражей. Чем был он так занят? В городе забот много, всех не угадаешь. Голуби, которые искали пропитание возле колес, вспархивали от шагов Светланы, и она начинала думать о другом. И не потому, что мысленно оставалась за письменным столом даже на прогулке. Наоборот, весна своим наступлением заставляла работать по принуждению, чтобы потом не мучиться, как бесполезному человеку. Но все равно угнетало, что движима привычкой, а не потребностью, что зашторенные окна спасают от солнца, но не от самой себя и что нет ничего оскорбительнее бесплодного просиживания за работой. Благословенное затворническое чувство убывало, уступая острому желанию перемен. Это было так сильно, что тело становилось слабым для чувства, а ум — непригодным для теорий.