Мода короля Умберто

— Никуда не двинусь! — решил Вартаховский. — Где я найду начальницу лучше?! — Он вскочил и речитативом запел: — «Как прекрасна земля в упоении дня, ароматы полей, а-а-а-а…» — Вальсируя, Вартаховский схватил руку Клавдии Петровны и приложил ее к губам.

Странный порыв сделал Клавдию Петровну мягче. Ее взгляд заволокся туманом.

— Шут! — смеясь, сказала она. — Когда-нибудь твой смех обернется истерикой.

Лукавству Вартаховского не было предела.

— Сейчас модно быть негероем! Сейчас модно публично рыдать! Надо только предупредить заранее, тет-а-тет, на ушко, и селя ви становится прекрасной! Ну просто шарман, шарман, шарман!

Кажется, Елена Григорьевна тоже почувствовала себя участницей общего веселья. Неожиданно она предложила Вартаховскому погадать по руке.

3. ГАДАНИЕ ПО РУКЕ

Вартаховский быстро приложил к щекам ладони, проверяя, холодны ли они.

— Хотите убедиться, горячее ли у меня сердце?

— Удостовериться в правоте ваших слов по линиям.

— К чему джентльмену так афишировать себя?

— Тогда вы должны постоянно носить перчатки. Даже в помещении.

— Вы что, действительно владеете тайнами этой сомнительной науки хиромантии? — Томностью голоса Вартаховский подчеркивал, что ладонь он раскрывает для того лишь, чтобы Елена Григорьевна коснулась ее.

— Еще как! Однажды ко мне подошла молодая цыганка. Предложила погадать. А я говорю: сама покажи руку. Стала гадать ей, запнулась. Она испугалась: «Умру?» Нет, отвечаю, будешь болеть, но спасешься. Цыганка ушла огорченная.

— Простите, я верно понял: цыганка расплатилась таким образом за свою навязчивость? — Веселость Вартаховского улеглась, как пыль после дождя.

— Виталий Федорович, вы, кажется, испугались?

— Вартаховский, прежде чем выставлять ладонь, хоть бы вымыл ее.

— Мадам Клавдия, не распространяйте гнев и на мой цвет ко-о-ожи. — Вартаховский мечтательно зажмурился от прикосновения Елены Григорьевны.

— Смотрите-ка, по форме и линиям у вас типично мужская рука.

Вартаховский радостно раскрыл глаза.

— Все слышали?! Повторите!

— У меня точно такие же линии! — Клавдия Петровна выпятила свою ладонь.

— Не мешайте! — простонал Вартаховский, держа руку как можно ровнее, причем все невольно отметили некоторую подержанность выбившихся манжет.

— Примерно лет через пять жизнь ваша раздвоится, линия второй жизни глубже, чем первая. Она будет счастливее.

— Покажите, где она! — Словно опасаясь, что линия исчезнет, Вартаховский прочертил ее карандашом.

Клавдия Петровна оскорбленно спросила:

— Неужели, Вартаховский, ты несчастлив сейчас? По-моему, лучше, чем тебе, никому в издательстве не живется.

— Значит, и у вас нет причин обижаться… Вы сделали счастливым такую бездарь, как я.

Клавдия Петровна надела очки, но посмотрела не на Вартаховского, а на нас.

— Вы — человек постоянных привязанностей, — продолжала Елена Григорьевна. — На линии сердца нет ответвлений. Правда, вам не хватает уверенности в себе.

Я заинтересованно молчала, удивляясь тому, что открывала в Вартаховском Елена Григорьевна и что сам Вартаховский признавал это правильным.

— Линия сердца преобладает над линией разума. Вы эмоциональны и склонны к опрометчивым выводам.

— Прошу уточнить. Выводам касательно себя или вообще? — Вартаховский замер, словно решалась его судьба.

— По отношению к другим.

— Не согласен! Другим — не судья.

Ему сразу стало легче. Он распахнул пиджак. Теперь обнаружилась потертая подкладка. Однако и это не смягчило Елену Григорьевну:

— Не только судите, но, порой не зная в точности обстоятельств, выносите приговор.

— Надеюсь, не смертельный?

— Как сказать?.. Замедленного действия.

— Сущая правда! Он берет всех измором!

Вартаховский топнул, пытаясь восстановить тишину, взбаламученную Клавдией Петровной. Елена Григорьевна пояснила свои загадочные слова:

— А что, если вы убиваете банальностью мысли?.. Нежеланием вдуматься… Равнодушием к чужой судьбе…

— Для Вартаховского это слишком возвышенные фразы! Он не способен мыслить!

— Вы так думаете? Но тогда: каков поп, таков и приход.

Клавдия Петровна, не зная, обижаться ей или нет, обвела нас взглядом. Наша разнеженная безмятежность успокоила ее. В конце концов, мы были ей под стать. Начальница создала нас, а мы — ее.

— Вы путаете, — сказал Вартаховский, — безразличие с нежеланием совать нос в чужие дела.

Елена Григорьевна предложила доказать свою правоту.

— Ах, вот как! Простите, я что, поднадзорный? У вас досье на меня?

— Наконец-то, Вартаховский, мы про тебя все узнаем!

Вартаховский нахмурился, соображая, какую совершил в своей жизни глупость, которая не была бы известна Клавдии Петровне. Но Елена Григорьевна прервала его размышления:

— Двоемужество Борткевич?! Не вы ли пустили этот слух?

— Как это слух? Все свидетели. Она говорила открытым текстом. — Вартаховский растерянно моргал, пытаясь оправдаться.

— Что именно говорила? — настаивала Елена Григорьевна.

— В три дня вышла замуж за заслуженного, в те же три дня незаслуженному наставила, простите, рога.

— А почему вы поверили?

— Простите, а все эти выгоды, оклад шестьсот пятьдесят рублей, разные там шампиньоны, беседы, инкрустированные интеллектом… Это что, не доказательство? В конце концов, все мы живем по законам человеческого стада! Не смотрите с презрением — это сказал Монтень.

— Теперь послушайте меня! Могло быть, что она не замужем?

— Я как-то не задумывался.

— Отвечайте: да или нет? — не отступала Елена Григорьевна.

— В принципе да, но… она сама говорила обратное.

— А вы допускаете, что люди иногда подают свою жизнь не таковой, какая она есть?

— К чему?

— Чтобы утвердить себя в глазах окружающих. Им кажется, что так они защищают себя.

— Есть много других способов.

— Вартаховский, не произноси слово «способ»! В твоих устах оно звучит двусмысленно! — напомнила о себе Клавдия Петровна.

— Согласна. — Елена Григорьевна подождала, когда погаснут сполохи в глазах Вартаховского. — Можно по-разному обороняться. И дело не только в силе и слабости человека, но и в уровне окружающих. Если к ним подлаживаются ценой выдумки, значит, они тоже хороши. Правда — удел избранных.

— Простите, эта дама нас совсем не знает.

— Интуиция подсказала. Выдумкой о замужестве Каролина пыталась защитить себя. Многим кажется странным: не замужем, почему, что-то не так! Вы же видели, какая она красивая, элегантная. Расспрашивают, лезут в душу. Вы, Виталий Федорович, сколько раз меня спросили: замужем ли я? Одни считают старой девой, другие — неудачницей. Каролину это травмировало. Кроме того, мужчины прилипчивы, иногда их просто надо осадить: «Я замужем! Отстаньте!» Как табу у индейцев. Этим для многих измеряется и женское достоинство.

— Ничего не понимаю. Какая выдумка о замужестве?! Я сама видела штамп!

Клавдия Петровна осеклась, понимая, как некстати переключила внимание на себя. Однако, прежде чем взять ее руку, Елена Григорьевна сказала:

— Когда реальность не дает основания для счастья, его стремятся находить в собственной фантазии.

— Только не я, — сразу открестилась Клавдия Петровна. — Я предпочитаю ходить по земле.

— И, должно быть, основательно тратитесь на обувь. Или вы ходите вверх ногами?

— Если вы стоящая гадалка, то отыщете это в линиях руки.

— Возражаю. — Для убедительности Вартаховский трижды ударил по столу книгой. — По подошвам ног вы узнаете больше. Клянусь Стендалем. — Вартаховский поднял книгу вверх. — Разувайтесь!

— Вы заботитесь о моих знаниях, забывая о правилах, — запротестовала Елена Григорьевна.

— Хорошего тона?

— Нет, предсказания.

— Не хотите ли убедить, что всерьез верите в него? — шепнул Вартаховский.

— У вас в руках «Красное и черное», — заметила Елена Григорьевна. — Откройте начало книги второй. Прочтите эпиграф.

Вартаховский заинтересованно разломил книгу:

— «Правда, горькая правда». Дантон. — Подумал и сказал: — Слово «горькая» особенно впечатляет, если вспомнить, что автору этих строк отрубили голову.

— Вот вам и ответ, — сказала Елена Григорьевна. — Испокон века самые трудные вещи на свете — говорить правду и делать добро. И то, и другое, как говорят, одинаково наказуемо.

— Думаете, правда помогает познать себя? — с сомнением спросила я.

Вартаховский, у которого испытание правдой было позади, понял свое преимущество:

— Пожалуй, я принесу Елене Григорьевне лупу. Гадать так гадать. Кстати, не возражаете, если я буду называть вас Леночкой?

Елена Григорьевна откинулась на спинку стула, как человек, которому надоело повторять одно и то же:

— Я уже заметила, Виталий Федорович, вы склонны преувеличивать.

— Только чтобы выжить. Я исправлю то, что скосили обстоятельства.

— Значит, вы с Каролиной родственные души?

Вартаховский терпеть не мог, когда его с кем-нибудь сравнивали.

— Неужели вы думаете, я затем окончил университет, слушал лекции лучших профессоров, чтобы регистрировать эти несчастные стандарты на какое-нибудь обезгаживание воды?! Борткевич повезло, у нее интересная работа. А у меня?! Можно советовать: перейдите на другое место. Анкеты принимают, пожаловаться не могу. Судились — нет, выбирались — только в судебные заседатели, правительственных наград — не имею. Раз ты человек, состоящий из одних «нет», то и держись своих стандартов, как вошь кожуха. Даже в нашем издательстве нет ни одного человека, включая корректоров и машинисток, который пришел бы с улицы!

Опровергнуть Вартаховского можно было, лишь попирая чужое самолюбие и в злости унижая себя, что я и сделала:

— Пристройтесь в родственники к директору и тоже, как Клавдия Петровна, будете заправлять редакцией, или уж в другом месте начинайте с нуля, глядишь, к пенсии выбьетесь.

Елена Григорьевна воспользовалась наступившей тишиной и продолжала гадать Клавдии Петровне:

— Вы — человек без характера!

— Все слышали? Я бесхарактерная! — Казалось, застоявшийся голос Клавдии Петровны ликовал, вырвавшись на свободу.

— Вы рассудочны…

— В настоящее время полезное качество.

— …и восторгаетесь тем, что нужно порицать.