Мода короля Умберто

— Вот лозунг, который я снял в коридоре. Висел, пардон, возле бака.

На бумаге было написано: «Бой летунам и опаздунам!»

— Несуразный лозунг, — проговорила Елена Григорьевна.

Но Вартаховского уже понесло:

— Висел в коридоре!

— А мне кажется, — не удержалась я, — сами написали фломастером! Ваш почерк!

Разоблачение не остановило Вартаховского.

— Знаете, как машинистка назвала мой почерк?

— И знать не хотим! Очередная выдумка!

— Уписистый!

Клавдия Петровна не усидела в кабинете.

— Вартаховский, ты готов трещать круглосуточно, публично получать пощечины, околачиваться по чердакам, лишь бы бездельничать! Я от тебя не требую ничего гиперболического! — Клавдия Петровна призывала нас в свидетели, и мы сострадали ей. — Перечень рабочих телефонов он сочиняет два месяца, а можно сделать за полчаса! Как я только не приучала его к труду! Поощрительные он получал, из начальнического фонда я ему выколачивала. В редакции у него самая порядочная ставка, но ведь это одно название — ведущий редактор!

— Золотые слова, — подтвердил Вартаховский. — Я и грузчик, и такелажник, и курьер, и охранник, и посудомойка…

— И мальчик на побегушках у всего издательства, — продолжила Клавдия Петровна. — Для смежной редакции таскаешь молоко.

— Я предлагал и вам. Вы же боитесь доверить деньги!

— По-моему, в учреждении не существует человека, которому ты не должен.

— Какое мне дело, — попытался уйти от темы Вартаховский, — что издательство не может вывезти тираж?! Ваш покорный слуга пёр его в детской колясочке.

— Между прочим, когда рассчитаешься за вчерашнее?

— А калужская история?! Полдня трясся в поезде…

— Я не понимаю, — перебила Клавдия Петровна, — почему ты нищий? Почему в день получки у тебя нет денег?

— Потому, что у меня есть то, чего нет у вас.

В ответ загремело: «распущенность», «пропащий», «общение с так называемыми мыслящими» и «порядочность».

Вартаховский вознес страдательный взгляд к двери, и как бы на его призыв явилось спасение в образе безмятежной профсоюзной девушки с древними глазами.

— Вартаховский, пишите заявление в местком. Можем выделить пятнадцать рублей, — сказало Спасение.

— Что я говорила! Вот доказательство. — Отомщенная Клавдия Петровна взывала к Елене Григорьевне. — Как «лучшему» работнику. Тем, кто действительно нуждается в помощи, — она взглянула на пустой Валин стол, — шиш.

— Клавдия Петровна, — Спасение говорило тягуче, будто спросонья, — не знаете, а набрасываетесь. Вартаховский этих денег и не увидит.

— Конечно! Пропьет!

— Мы ему не дадим.

— Что за чушь?

— Он задолжал в профсоюз, не платит взносов. Его уже по-всякому уговаривали. Теперь местком постановил выделить ссуду для погашения задолженности.

— Щедрые же вы товарищи!

— Не беспокойтесь, Клавдия Петровна, вам не дадим.

— Тогда и я не стану платить!

— Не оплатят больничный.

— А как Вартаховскому оплачивали?

— Клавдия Петровна, — взмолилось Спасение, — если вам его не жалко, пожалейте хоть меня. Попадет-то ведь мне.

О Вартаховском говорили так, словно его не было в комнате. И над словесной перетолчкой профорга с начальницей поднялся голос Елены Григорьевны:

— Скажите, как ваше имя?

— С вашего разрешения, был когда-то Виталием Федоровичем.

— Виталий Федорович, очень прошу, скажите что-нибудь в свою защиту, если вас это оскорбляет, или покайтесь, если все это не так.

Вартаховский безвольно пожал плечами и вышел из редакции, бросив на ходу:

— Сколько ни говори, ничего не изменишь.

— Нашел случай, чтобы часа два околачиваться по зданию. — В глазах Клавдии Петровны горело желание ударить его.

Спасение кинулось за Вартаховским.

Но Клавдия Петровна не учла тягу Вартаховского к красивым женщинам. Он вернулся гораздо раньше с проясненной улыбкой, галантно-приятный.

— Вы все-таки не ответили на мой вопрос: замужем вы или… — Вартаховский пальцами отбил по столу чечетку.

— Виталием Федоровичем, — пояснила я Елене Григорьевне, — руководит чувство отвергнутого народного заседателя: Клавдия Петровна не пустила его на заседание суда, вот он и устраивает расследование на месте.

— Ничего, и моему терпению есть предел. — Клавдия Петровна взяла со стола линейку, словно собиралась измерить, много ли осталось в ней терпения.

— Муж и двое детей! Угадал?

Я умолила Елену Григорьевну ответить Вартаховскому «да», иначе в разливе беседы утонет конец истории с бриллиантами.

— Вы остановились на том, что не решили, будете ли снова собирать Болховитиновой, — напомнила я.

— Большинство согласны, а Каролина Сергеевна Борткевич… Уже слышали про такую?

Елена Григорьевна сразу заметила, что все мы, даже Вартаховский, опоздали изобразить на лице безмятежность.

— Каролина сказала, что денег ей не жалко, но вот принимать их от нас — безнравственно, что Болховитинова должна была продать книги из библиотеки, отнести в антикварный бриллианты, но не попытаться сохранять их ценой подачек. Были бы живы предки Болховитиновой, они внушили бы ей представление о чести, тем более дворянское.

Вартаховский оценил каждую из нас презрительным покачиванием головы.

— Если уж Борткевич разглагольствует о нравственности, то мне остается говорить о невинности.

— Между прочим, Вартаховский, да будет тебе известно, Борткевич — просвещенный человек, различает, что к чему, и в книгах, и вообще.

Елена Григорьевна как бы подтвердила слова Клавдии Петровны:

— Она вам прочтет наизусть всего Заболоцкого.

— Я знал человека, который декламировал лермонтовского «Демона», но был подонком. С новым мужем я посоветовал бы ей изучить уголовный кодекс.

Обо всей ленинградской феерии Каролины Сергеевны мы не сказали ни слова, однако на лице Елены Григорьевны возникло такое выражение, словно ее осенила догадка:

— У Каролины есть слабость, она всегда чувствует себя беззащитной.

Голос Елены Григорьевны манил Вартаховского, как бродягу домашний огонь.

— Двоемужество, знаете ли, не способ самозащиты.

Вместо ответа Елена Григорьевна уклончиво улыбнулась.

— Она сама здесь говорила: наелась шампиньонов и перевернула судьбу, — встревоженно доказывал Вартаховский.

— Нельзя и пошутить?

— Оклад шестьсот пятьдесят рублей! Действительно можно пошутить.

— Вартаховский, кто мне на днях с восхищением зачитывал заметку о многоженце?!

— Прошу извинения, Клавдия Петровна, всему виной мужское обличье. В день, когда вы придете в женской одежде, я разделю ваш восторг свадебным факирством Борткевич.

Клавдия Петровна растерялась, не зная, что защищать: право ли всегда носить брюки или свою точку зрения относительно Каролининого замужества? Но растерянность ее была недолгой, и, выпалив: «С мужчинами нечего церемониться! Поменьше щепетильности — вот девиз настоящих женщин», — она решила обе проблемы.

В сдержанном смехе Елены Григорьевны звучало снисхождение к непосвященным. Однако слова Клавдии Петровны показались ей не столько забавными, сколько обидными, она заметила:

— Про Каролину так говорить несправедливо.

Огонек опять поманил Вартаховского:

— Теперь это называется благородством! Альтруизм последней четверти двадцатого века! Лозунг: «Для истинного счастья ЕЙ не хватает, чтобы другие были несчастливы!»

— Виталий Федорович, лозунги определенно вас погубят.

— Другие прямо называют ее расчетливой и бездушной.

— Скорее всего, люди, которые сами обладают этими недостатками, но не имеют ее достоинств. Я знаю Каролину давно, мы вместе окончили полиграфический…

— Простите, не она ли здесь твердила про физтех? — Вартаховский взглядом приглашал в разговор Клавдию Петровну, так как ему надоело ее настороженное внимание.

Но ответила Елена Григорьевна:

— Есть люди, которые любят преувеличивать. Правда, тут нет ничего несуразного, это соответствует ее сути, ее образованию, развитию. Никто из наших сотрудников лучше ее не редактирует технические тексты.

— Не хотите ли вы сказать, что и солидный товарищ, — Вартаховский нарисовал в воздухе облако, — всего-навсего игра расстроенного воображения?

Сухие губы Клавдии Петровны разжались:

— Но я же сама видела штамп в паспорте! Она мне показывала…

— И роскошное удостоверение заслуженного деятеля науки? — посочувствовал Вартаховский.

— Да!

— Может быть, и у вас… — Вартаховский дунул в сторону Клавдии Петровны, — затмение?

— У меня затмение в отношении твоей совести, Вартаховский! Я жду, когда ты начнешь работать!

Вартаховский втянул голову в плечи, словно его оглушил звук динамика. Несколько секунд он осваивался в тишине.

— Я считал неприличным не поддержать… что? Ну конечно, вашу беседу. Как мы с вами в унитаз! Простите, хотел сказать: «в унисон»… Всегда путаю иностранные слова.

— А нормальных людей еще с кем-нибудь ты не путаешь? — прогремела Клавдия Петровна.

— Грани так условны, так неустойчивы… Все мы… — Поймав строгий взгляд Елены Григорьевны, Вартаховский изменил направление: — «…немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь…»

— Нет, не все! Пойди почитай приказ. К Восьмому марта директор постановил выделить каждой нелошади по десятке.

— Почему я не женщина?!

— Неужели, Вартаховский, ты хочешь очутиться на моем месте и заполучить подчиненного вроде самого себя?

— Только на один день! — Вартаховский улыбнулся Елене Григорьевне. — Что, если мне перейти в ваш институт? У меня всегда будут деньги. Этой даме с черными бриллиантами не надо помогать, лучше поддерживайте меня.

— У них уже есть такое сокровище. Такие существуют в каждом учреждении! Сидят, ничего не делают и получают деньги. Наверное, сто пятьдесят рублей?

Кого имела в виду Клавдия Петровна, могла понять только Елена Григорьевна, которая откликнулась эхом:

— Сто десять.

— Ах, сто десять?! — разочарованно повторила Клавдия Петровна. — Сейчас и ставок таких нет. Разве что для закомплексованных. Да и они посещают институт только дважды в месяц, когда работает касса.