Мода короля Умберто

— Извините! — отрезал директор. — На каждом участке егерь, он свою землю знает, исходил вдоль и поперек, изучил все тропки, следы, лежки. Перепись животного населения — его обязанность.

Не принесли успеха и последние переговоры.

Обычно меднолицый, с густыми темными бровями, под которыми сквозили блестящие темные глазки, Бердюгин был неузнаваем. Не казак, а опухший кривой доходяга сидел напротив Новожилова. На рабочем столе Бердюгина стояла тарелка с чаем, в ней мокла вата. Рядом, на бумажке, лежало скрюченное тельце виновника происшествия — шмеля. По черно-оранжевой шубке Новожилов определил — «шмель изменчивый», редкий вид, занесен в Красную книгу. Но заикаться о благородном происхождении насекомого — значило обострить разговор с первой же минуты.

Какая нелегкая понесла беднягу навстречу Бердюгину? Наверно, сбил с толку запах перегара.

Каждые пятнадцать минут Бердюгин смотрел на часы, после чего прикладывал вату к затекшему глазу. Время от времени он методически совершал акт мести, тормоша тельце обидчика острием карандаша. Но делал это осторожно: а вдруг оживет да вонзится с удвоенной яростью. Тогда уж не миновать переливания крови.

— Ну что, Василий Прохорович, опять с жалобой на сосну?.. А вот старые-то ученые… Не дураки ведь были… Они бы вас осудили.

— Это почему же?

— А потому… Сосну тут триста лет сажают.

— Да хоть тысячу! Будь самим господом богом, а без ягодных кустарников фазана не разведешь. Этой птице нужны непродуваемые посадки. На далекие расстояния она не летает. Ей корм, вода и галька на месте нужны, потому что нет надежды на крылья. Ей нужно, чтобы она всех видела, а ее никто.

— Жили и без фазанов… Можно подумать, до вас тут и заповедников не было.

— При чем тут я?! Первый, кто вообще завел речь о заповедниках, был профессор Кожевников.

— Кожевников, говорите? — И Бердюгин поднял изумленный черный глаз, загоревшийся вдруг интересом: — Не родственник ли тому Кожевникову, что работает у нас, в лесхозе?

— В 1907 году, — сквозь зубы продолжил Новожилов, — он поднял шум насчет памятников природы… Тогда же и комитет учредили по акклиматизации животных и растений.

— Комитет — дело хорошее… — Бердюгин отнял примочку, выпрямился и спросил: — Ну а повесточку-то получили?..

— А как же! Сам расписался.

— Вот и славно… А то что же — мы сажаем, а они едят. Морковки им мало.

— Вы про пилильщика?

— Да нет, про ваших косых.

«Нарочно валяет дурака, — подумал Новожилов. — Или он действительно непробиваемый?» И спросил без затей:

— Собираетесь выполнять постановление министра лесного хозяйства?

Как будто оставленное шмелем жало пустило корни по всему бердюгинскому существу. Он полюбопытствовал язвительно и вкрадчиво:

— Какое распоряжение?

— Которое обязывает сажать для дичи терн, шелковицу, лох!

Единственным глазом Бердюгин уставился в стену и ласково проворковал:

— Самое нужное дерево — это сосна… Хоть с промышленной точки зрения, хоть с декоративной… С медицинской в том числе. С тибетской в частности. Светлолюбивое. Ее древесина используется для изготовления оконных рам, дверей, шпал, столбов.

— Вот именно, что столбов! — В эту минуту Новожилову показалось, что даже шмель задергал сведенными ножками.

А Бердюгин как ни в чем не бывало добавил:

— Шелковицу-то, между прочим, мы посадили.

— Да, посадили! Посреди станицы, где фазанов и духа нет. На пир воронью.

И вышел из кабинета, пустив дверь так, что шмель слетел на пол, а Бердюгин, передернувшись, покачал головой. Затем потянулся к тарелке:

— Народные средства вернее, чем вливания-переливания из пустого в порожнее.

Часть III. СКЛОН

24

Вид птиц, летящих над степью, всегда приводит директора в отличное настроение. И когда они с Петрухиным проезжают мимо озера, Новожилов не может отказать себе в удовольствии остановиться на берегу. Хоть несколько минут, но должен полюбоваться на лебедей.

Снежно-белые, с красным клювом, они виднеются между узкими листьями рогоза. Поросли так редки, что птицам негде спрятаться. И огромное гнездо-плот они устроили недалеко от берега. Если лебедей не тревожить, они гнездятся на одном месте много лет. И егеря сделали все, чтобы птицы задержались, вывели потомство. Тогда озеро — так от душевной широты называли большую лужу, разлившуюся под кручей, — станет их родным домом.

Ближайшей весной лебеди действительно вернулись. Но чего стоило их возвращение?!

Неприятности начались с установления предупредительного щита: «Воспроизводственный участок! Запрещается охота, ловля рыбы, нахождение туристов». Кто бы мог представить, что именно здесь надпись вызовет бешеную ярость? В первую же ночь щит расстреляли, а опору, держащую его, выворотили. Для погрома не поленились пригнать и трактор. Его следы отпечатались на песке, и, ступая по ним утром, Новожилов клял врагов природы, подбадривая лебедей: «Ничего, ребята, не унывайте, в обиду не дам». То, что подобное устраивали в других зонах хозяйства, не удивляло. Там хоть знаки стояли в глуши, а не в соседстве с колхозным током.

Егеря поставили новый столб. Врыли — глубже нельзя. На краю обрыва. Если кто-то попытается снести трактором или грузовиком, то не удержится и ухнет вниз. Круча, правда, не слишком высокая, но кому интересно зарыться носом даже с низкой или застрять под откосом?!

Долгое время щит не трогали. И вот недавно опять изрешетили.

Надежный страж бахчей Мореный сообщил приметы возмутителя спокойствия.

Летун! Новый работник тока. Как Новожилов сам не догадался?! Ну, этот долго будет отыгрываться. Хотя мог бы и поблагодарить за чудесное спасение. А дело было так.

Пошла одна развеселая компания на лося, но вместо одного убила двух. И скорей сдирать с незаконного зверя шкуру, прятать в кузове грузовика. Разделавшись, приятели и сами забрались наверх, расположились за бутылкой «Столичной». Осоловев на холодном ветру, самый хилый из них незаметно отполз, натянул на себя лосиную шкуру и будто провалился — заснул в тепле. Но приятели не забыли про улику. И когда машина проезжала мимо реки, хвать шкуру и на полном ходу долой. Так спешили, что она даже тяжелой не показалась. Ближе к дому хватились: батюшки! Нет человека… От ужаса протрезвели.

А летун угодил в стог, занесенный снегом. Здесь его и обнаружил егерь. Тот самый, хмурый, которому в свое время советовали креститься, когда мерещится. Он обнаружил при свидетелях, так что не отопрешься, не свалишь с больной головы на здоровую.

Дальше — своим чередом: лосиные погубители предстали перед Новожиловым. И хмурый егерь доложил:

— Раньше, Василий Прохорович, детей находили под кочаном капусты, а теперь — бери крупнее… Готовый браконьер! Шкура задубела, а он ничего… теплый.

Конечно, мнения приятелей и директора разошлись. Браконьеры считали, что они уже понесли наказание, отправив дружка в амбулаторию и, кроме того, сдав незаконную лосятину. А Новожилов утверждал, что справедливый ход вещей нельзя путать с наказанием, а оно впереди и называется — гласность!

Почему бы, в самом деле, не осведомить общественность о неслыханном цирковом номере? Читали же про трюк знаменитого американца. Живым сумел выбраться из засыпанной могилы. А тут без тренировки, не владея сверхъестественным мастерством, человек вернулся с того света! Можно сказать, не в рубашке родился, а в лосиной шкуре.

«Летающий человек» — так назвал директор свою заметку. Однако в районной газете появилась она под заглавием: «Ну и ну!»; редактор забраковал прежнее название, найдя его мистическим, балаганным и неудачно-двусмысленным.

25

Раньше в скудных здешних угодьях с трудом, заверяли охотники, они вытаптывали за день плохонького русака. И этот единственный заяц — сколько чувств вызывал! Почести ему отдавали последние, словно крупной добыче. (Есть такой охотничий ритуал, непосвященным он кажется странным.) Прежде чем укладывали трофей в рюкзак, рассматривали на свету, гладили, шерстку ворошили и говорили, гордясь: «Чем рыжее, тем дорожее». После же вспоминали совсем далекие времена, когда и заяц, и куропатка выскакивали ну просто из-под ног, когда деды охотничали в усладу, на выбор и с понятием.

Про рыбу старались не заикаться. Но порой заходил разговор где-нибудь на току — здесь побольше пенсионеров, — в обеденный перерыв, и вздохи летели со всех сторон.

Попочтеннее и посолиднее рассказчик как зачин вознесет: видели недавно — колоннами раки ползли на берег, а горожане их хватали — и в сумки. По десять заходов делали. И прокатит рассказчик крепким словом металлургический завод, который сбросил в реку отходы, а под конец восчувствует, чуть зубами не заскрипит:

— Прежде, бывало, рыба взбрыкивала на зорях, как застоявшиеся жеребцы в стойле.

Сам он — как коренник в упряжке: крепок, хотя стар, полуседые волосы блестят на солнце.

— Пре-е-ежде, — подхватит кто-нибудь из слушателей-пристяжных, — судака лопатой гребли, а сейчас и в магазинах шаром покати. Сказать совестно: «Простипома!» — во какое название. Такой рыбой потчуют едока.

— Точно, — подтвердил третий. — Длинная, темная. Страшеннее не приснится. С худой головой. Тощая, как смертный грех. Зубы акульи. Лахудра лахудрой. Но в командировке чего не съешь?

— Если поймаешь уклейку, — повелительным голосом продолжит рассказчик, не давая пристяжным разойтись, — то ребрышки, как обручи, пересчитаешь — не рыба, а скелет. Да и где разгуляться ей? Заилились реки. Котенку по пузо.

— Третьего дня, — подхватит тот, кто ездил в командировки, — называется искупнулся… Возле дамбы… Глянь, жинка спать с собой не пускает. Дух, говорит, от тебя невозможный. Одеколонов пять испортил, все равно не пускает.

— На кой ты ей, черт старый?! Ты бы еще в болото полез. Возле дамбы перевозчики удобрений споласкивают самосвалы. Или не видел на берегу желтые подтеки?

— То жижа текет по балке, — встревает четвертый, районная знаменитость — Летун. Он только что отобедал, не прочь поучаствовать в беседе. — От свинотоварного комплекса. В жару-то она каменеет. А в дождь — как кисель. Уже сколько телят в ней утопло!

И властно вознесется дьяконский бас рассказчика:

— В половодье, бывало, река поднималась до электрических проводов. С бугра посмотришь — кругом вода на лугах. А теперь русло с карандашик… Еле сочится. Тальник весь высох. Песок и камыш взамен прежнего дна.

Но и полуседого коренника — не последнее слово. Подавал голос подревней старожил. Из тех, кто видел степь нетронутую — в серебристом волненье перистых ковылей, то гонимых ветром вперед, то бегущих обратно, к синим душистым шалфеям. Из тех, кто поднимал на заре стаю огромных дроф, похожих издалека на светлых овец.

С тяжелым свистящим шумом пролетали вспугнутые птицы, сильно махали крыльями, стремительно достигая безопасной земли. Там, за холмом, замирал последний взмах, и трели жаворонков, покуда не замечаемые, словно обрушивались на ошеломленного наблюдателя.

Он и сейчас, через полвека, чувствует пряный запах шалфея, помнит давнюю синеву небосклона. Но как расскажешь? И нужно ли? Однако умиление собеседников перед прошлым заставляет откашляться молчуна.

— Я по поводу сознательности прежних отдельных граждан. Какое, к черту, «охотничали с понятием»? Дроф резали, как баранов! Пользуясь их бедственным положением. В раннюю гололедицу они, горемыки, намокали и обмерзали. Как копны, бывало, сидят, полупудовые… На крыло не могут подняться. Тут-то их и загоняли стаями. Прямо во дворы. Тоже считались охотнички…

Из уважения к деду молчат собеседники. Постукивает ложкой Летун. Что ему дрофы, если в здешних краях они давно перевелись? Про них ли толковать, про динозавров ли — смысл один. Да и работать пора. На току зерно само не провеется.

Но что это? Машина остановилась за грудой зерна. Никак гость. Ба! Новожилов.

И, приветствуя, теснятся собеседники, освобождают место на деревянной скамье под навесом. Директор же, заметивший, что Летун — боком, боком и к веялке, — еще минута, и улизнет, останавливает его:

— Чудеса, да и только! Слыхали, рыбу на лугу народ собирал?

Смеются колхозники, предвкушая розыгрыш.

— Серьезно! — настаивает Новожилов. — Неужели не читали?

Полуседой в курсе дела, но не торопится вставлять свое лыко в строку. Сам не любит, если перебивают.

— Не то в Белоруссии, не то на Украине, боюсь перепутать, — начинает Новожилов, садясь под навес.

— В Белоруссии, — уточняет коренник, сдвигая миски.

— Вот! — подхватывает Новожилов, обрадованный тем, что есть человек, почтенный товарищ Феоктистов, фронтовик, ветеран труда, который не даст соврать. — Средь бела дня… Смерч!!! Налетел. И воду из реки высосал, а после перенес и шарахнул у деревни. Рыба посыпалась, будто манна небесная.

Дивятся слушатели, пытаются представить себе белорусских счастливчиков. Одно дело, когда подтравленные раки лезут на берег, и совсем другое — чистенькая, серебристая рыбка!

— Тише, вы! — командует Феоктистов, наводя порядок в рядах рыболовов.

— Поднял этот смерч, — продолжает Новожилов, — и трактор! Тридцать тонн кувыркались в воздухе вроде спичечного коробка.

— И председателя колхоза в «уазике» поднял! — торжествующе кричит Летун.

— И посадил в песок, — осаживает Феоктистов.

— Вроде нашего Летуна! — ахают деды.

— Вроде, да не совсем, — многозначительно поправляет Новожилов, не желая приписывать стихии то, в чем она не повинна. — Вот я и подумал: под стать ли нашему циркачу пустяковые трюки? Не пора ли совершенствоваться? Если лупить по железу, то собственной головой.

Пасуя перед осведомленностью, Летун ворчит:

— Зубы-то скалить горазд… С нашим братом, дураком… Других-то начни остепенять, и снимут с работы.

— Новожилова, допустим, не тронут, руки коротки, — восстанавливает справедливость старейшина дед. — А другого? Заклюют, как тетеревятник фазана, и перышки по ветру пустят.

— Это Новожилов-то фазан? — спрашивает Феоктистов.

— А что, не похож? — выпрямляясь, интересуется директор, и что-то петушиное действительно появляется в его осанке.

Не оттого ли сравнение с птицей, которая отсиживается в густых кустарниках, делается еще смешнее?

— Смех смехом, — говорит Новожилов, — а Летуна предупреждаю. При всех!

То ли рыданье, то ли адский хохот вдруг раздается. Круто повернувшись, Новожилов направляется к машине, откуда дал знать заждавшийся Филимон.

26

Скоро пришел вызов в арбитраж. И завертелось дело. В солидном здании позади фонтана.

Из спора сторон государственный арбитр вынес принципиально непреложное: ответчик вину зайцев не признает, указывая на полевых мышей и коз как на злостных поедателей сосновых верхушек.

Ясно, на разбирательство подозреваемые явиться не могли. «Дело рассмотрением отложить, — записала протокольная девушка, — ввиду необходимости явки компетентных специалистов».

Маленькая, шустрая, в ярком наряде, она напоминала Новожилову птичку колибри. Он предпочел бы увидеть возле нее не кучу бумаг, а букет диких маков или тюльпанов.

Новое слушание открылось в большом зале арбитража.

Солнечные лучи играли на лепном потолке, когда авторитетные представители расселись. От строгих костюмов стало сразу темнее.

Последним вкатился арбитр. Мило улыбаясь и выставив вперед брюшко, он принялся искать местечко, где бы его не продуло. Присутствующие немедленно пришли в движение, помогая кто советом, кто перетаскиванием тяжелого заседательского кресла. Наконец, арбитр устроился, довольный, оглядел присутствующих, и лицо его преисполнилось священнодейственной строгости.

Пустовало лишь одно кресло. В углу. Поблизости от Колибри. И выступавшие невольно косились на него, как бы видя там самих подсудимых. Но они в это время бегали по угодьям.