Мода короля Умберто

Едва арбитр произнес вступительное слово, ветер рванул незакрытое окно, что-то упало, Колибри вспорхнула, а лучи переметнулись с потолка на стену и начали мелко дрожать.

Первый же представитель науки — университетский доцент — взял косых под защиту и сообщил уважаемому собранию, что зайцы, увы… не употребляют в пищу зелень сосны. И вслед за ним опротестовали иск лесхоза все присутствующие компетентные зайцеведы. Один даже привел в пример сельских жителей, которые обкладывают хвоей стволы плодовых деревьев, чтобы отпугнуть этих самых косых.

Любопытное сообщение, как и вся речь, было занесено в протокол старательной Колибри.

Но лесники стояли на своем. Под стать дереву, которое защищали: сосна по-латыни — значит скала.

И, кивнув на пустующее кресло, главный лесной специалист сказал:

— Если распустить им брюшко, там в аккурат вы найдете хвою.

Ропот оскорбленных зайцеведов перекрыл шум фонтана. Вновь зашелестели бумаги. Закачались листики-сережки в ушах Колибри. А солнечные «зайчики» рванулись вверх и затаились на потолке. Да и арбитр при слове «распустить» слегка передернулся и постарался скрыть возникшую неприязнь к лесному специалисту, углубившись в рассматривание собственных ногтей.

И тогда единственный среди присутствующих зайцевед завладел вниманием зала. Свою речь он начал с обращения к средневековью:

— Четыреста — пятьсот лет назад собирались попы инквизиции и судили крыс, клопов, саранчу и предавали их анафеме и проклятиям. Но в это же время судили и хорошеньких девушек, — и Новожилов показал на Колибри. — Понравилась, например, она графу, а он ей — нет! У него от любви закружилась голова. Он сразу: ведьма, напустила колдовские чары. Ее, кисочку, за ручки, за косы — и на костер, и сжигали, бедняжку, без жалости и даже с удовольствием. Вот и сейчас тоже хотят расправиться с невинными зайцами за то, что они якобы едят сосну. Во-первых, это поклеп, во-вторых, зайцы и лоси — суть души государственные, и нет такого закона, чтобы за их еду кто платил.

Представители истца с возмущением уставились на арбитра, не желая и слушать, что там Новожилов собирается зачитывать из журнала. Но арбитр, уравновесивший в своей душе неприязнь к главному лесному специалисту и неблагоприятное впечатление от средневековой картины, остался невозмутим. И лесники волей-неволей услыхали то ли про ФРГ, то ли про ГДР, — в общем, про немцев какие-то байки: будто за год они стреляют пятьсот тысяч зайцев и столько же диких кроликов.

— А стреляют всегда четвертую часть поголовья, — пояснил Новожилов Колибри, которая строчила без передышки, окрыленная тем, что могла понравиться графу. — Значит, у них живет по четыре миллиона зайцев и кроликов, и ничего они не съедают. Просто никто не додумался сваливать на зверей свои неурядицы. Видно, дурман от сосны не проходит зря. Что-то в нем есть кунсткамерное.

И опять Новожилов поставил в тупик арбитра обращением к истории. Сколько можно отвлекаться? С неудовольствием арбитр повернулся — и вот досада! — зацепился рукавом за щербатый подлокотник. И конечно же вырвал клок. Конец речи он не слыхал, будучи занят поглаживанием пострадавшего места. Таким образом, зал получил историческую справку нескомканной.

— Правда, петровская сосна была целая, — просвещал Новожилов, — никто с нее не скусывал почки, зато один сук, здоровенный и с загогулиной, произвел на царя такое же неизгладимое впечатление, как скусанная верхушка — на лесников. И царь приказал сделать сук первым экспонатом Кунсткамеры.

Дальше Новожилов беспрепятственно обстрелял представителей вопросами:

— Рыбаки развели в пруду рыбу, а чайки и цапли прилетели и едят ее. Кто будет платить за чаек и цапель? Школьники повесили пятьсот скворечен. Скворцы вывелись и в соседнем саду поели вишни и черешни. Кто раскошелится? Грачи склевали всходы кукурузы и спелые подсолнухи…

Представители истца молчали, сраженные причудами царя, сжиганиями на костре и безучастностью арбитра.

— Все такие умные, только не знают, что охотничье хозяйство не владеет дикими зверями и птицами. Оно их охраняет. Дикие животные — собственность хозяйства, если они в вольерах, клетках и других местах передержки. Но как только их выпускают в угодья, то они сразу становятся собственностью государства. И с этих пор находятся в состоянии естественной свободы и миграции.

Компетентные зайцеведы дружно зашевелились, расправили плечи, выпрямились, точно их самих выпустили на волю. А государственный арбитр, услыхав: «естественная свобода», нахмурился и наконец-то попросил не отвлекаться.

27

Не богаты степи лесами. Что уцелело от былого великолепия, от байрачных и пойменных дубрав, березняков, от ольховых левад и непроходимых тугаев — в долинах рек, в низких колках, по дну оврагов, балок. Но и последнее изводили. При сельскохозяйственных работах больше всех доставалось тернам. Чуть мешают пройти поливальной машине, и готово — выкорчевываются, вырубаются. А новые сажать никто не торопится. Владельцы земли — колхозы, лесничество, их воля — закон. Благо терн — растение живучее, лезет на вырубках само. Но пока вырастет — не одна пыльная буря пронесется над станицей. Давно ли пересевали озимую пшеницу взамен уничтоженной? Минувшим апрелем поднялись сильные восточные ветры, и пыльная буря трепала округу пять дней. Чего только не натворила?! Полуплешивыми глядели поля на холмах. Их выдуло вместе с посевами. Низины засыпало сплошь. А лесополосы занесло, как во время зимних буранов. Лишь деревенской ласточке ничто не помешало возвратиться под крышу новожиловского дома, а коршуну издать первый клич.

Однажды после пыльной бури по станице прокрались невиданные существа: черные, страшные. Но старики даже не крестились, не говорили: «Свят, свят!»

Кто ахая, кто смеясь, глядел им вслед. Никак новожиловские практиканты? Не убереглись, сердечные. Купались в реке, от жары осовевши. По простоте и обрадовались, завидев огромную черную тучу. Приняли за грозовую. Повыскакивали из воды и давай плясать: «Сейчас дождь будет!»

А туча, ломая деревья, налетела, исхлестала и облепила жирной пылью с головы до пят.

Грязные, полуголые, с волосами, как дыбом торчащая пакля, практиканты насилу добрались до базы. От стыда прятались за каждый плетень. Еле отмылись. На их беду, вода пересохла: из артезианских глубин не выкачал насос ничего. Размягший, горячий, лежал резиновый шланг. Выручила цистерна, накануне доставленная трактором и установленная посредине усадьбы. Двухнедельный запас воды вылили за час. И запомнили на всю жизнь, что такое пыльная буря в чистый безоблачный день.

А бердюгинцы продолжали толковать о гидроклиматическом режиме района. На их плечах — судьба засушливых степей. Их задача — закрепление почвы. Первостепенная — на равнинах. Второочередная — на склонах, холмах. Чтоб не усиливался поверхностный сток. И не срывался бы плодородный слой…

Что возразить? Правдоподобнее несусветицы слышать не приходилось. Разве что удивиться способности оправдывать собственное упрямство?! Как будто бердюгинцев первых волнует судьба засушливых степей! Как будто у них не было такого предшественника, как Докучаев! И Новожилов призывал великого почвоведа в свидетели, обращаясь к его портрету, висящему в кабинете Бердюгина. Рассчитывала ли докучаевская экспедиция на диких животных, закладывая сто лет назад лесополосы в степи? И сам же отвечал: «Лох, боярышник, груша, яблоня, бузина — вот что сажала его экспедиция!»

Бердюгин соглашался, но советовал оставить Докучаева в покое. Лучше не прятаться за авторитетную спину. Уши торчат. Архиведомственные! И предостерегающе опускал голову: не спорь — забодаю. Глоткой Бердюгина не возьмешь. Разве основной бич — пыльные бури? Или не знает Новожилов: вокруг станицы пески, да не простые — движущиеся. Вот их, а не чужеродных фазанов, надо удерживать: иначе часть плодородных земель — замечательных черноземных, каштановых, пойменных — опять пропадет под заносами.

И бердюгинцы гнали, гнали сосну. Она тоже неприхотливая, растет на песках, прекрасно их закрепляет. И к климату нетребовательна. Сосну на сухоерикском участке сажали еще до революции, культура проверенная, не чета сомнительным новинкам. Культура объективная, не связанная с узковедомственными страстями.

Новожилов диву давался, слушая. «Объективная культура!» Лишь бы отыскать словечко позамысловатей. Бред, и больше ничего. Не объяснять же, что он выше местнических настроений. Все равно лесники переиначат. Им сам бог велел не видеть бревна в своем глазу и замечать сучок в чужом.

Да просто за нарядную красоту хвалил Новожилов ту же шелковицу! Густая, темно-зеленая, с высокой большой кроной. Ветви, как опущенные крылья, касаются земли. Под ней не видно неба, можно сидеть, как в шалаше. И обрывать сладкие, сочные ягоды. С мая по сентябрь земля под деревьями усыпана ими: белыми, черными, красными. Когда говорил, Новожилов слышал шелест шероховатых листьев. А в пальцах возникало ощущение шершавой коры. Самые свирепые бури не своротят это дерево.

Про что другое, а про шелковицу лесники сами знали, что она отлично растет на плохих почвах. Видели ее и в горах. Совершенно правильно. И живет двести — триста лет. Согласны. А вот что тутовая ягода превосходна — вопрос. Люди, например, ее не жалуют: безвкусная. Ах, животные любят? Тянутся к дереву, тропки пробивают?.. Все в крестах от фазаньих лап?! Не говорил ли Бердюгин, что диких животных Новожилов любит больше, чем одностаничников?! Дело в том, дорогие товарищи, что сухоерикские лесники работают не для того, чтобы обслуживать Новожилова с фазанами. Если каждый… грести… под себя… Их задача — закрепление почвы. Первостепенная — на равнинах. Второочередная — на склонах, холмах. Чтобы не усиливался поверхностный сток. И не срывался бы верхний слой, не крались бы по станице черти.

28

— Будь моя воля, — откликается Москалев, забираясь в машину, — я бы вообще запретил охоту!

От неожиданности директор останавливается. Озадаченный, глядит на шофера. Но бесстрастный шофер может помочь лишь при посадке. И, опережая его, Новожилов захлопывает дверцу сам, с опаской спрашивает:

— Почему же?..

Москалев, повернувшись по-свойски, поправляет сбитый чехол и говорит Новожилову как давнему знакомому, который простит за признание:

— По-моему, негуманно убивать беззащитных зверюшек ради пустой забавы.

— Если подходить с позиций логики, то… конечно… Но ведь для истинных любителей охота — страсть. Состязание со зверем… Человек может и не выйти победителем. Часто более ловким и хитрым оказывается зверь.

— На взгляд одних — страсть, а по-моему, темные инстинкты… Атавизм это!

Секретарь говорит это с такой неприязнью, что Новожилов понимает: перед ним принципиальный антиохотник. Его и радует открытие и вызывает беспокойство. Радует, чего греха таить, сильнее. Значит, сам Москалев не будет ездить в заказник, надеясь поохотиться с привилегиями или, проще говоря, побраконьерничать. Беспокоит же потому, что отрицание охоты, на профессиональный взгляд Новожилова, чистое дилетантство. Переубеждать напрасно, но все-таки честь охотоведа мешает и промолчать.

— А кто, по-вашему, будет охранять природу? Туристы, что ли?..

И ощущение пустоты неожиданно наваливается на директора. Он чувствует: разговор исчерпан. Даже видит, как расстанется с Москалевым на дороге. Пересядет к Филимону, в общество убитых ворон. А секретарь помчится дальше, и каждый останется при своем мнении. И опять дерись в одиночку.

Разочарованный Новожилов не замечает полей, раскинувшихся за поворотом, высокого неба, обесцвеченного солнцем, и тянущих плуги тракторов. Опахивают края перед жатвой. И тут, в смотровом зеркальце, взгляд Новожилова на мгновение скрещивается с другим взглядом. Хоть и бесстрастно лицо шофера, однако Новожилова не проведешь. Знает, как ловит каждое слово, как вбирает сведения, чтобы поделиться с другими. Может, и уму-разуму учится, если охотник. Хотя вряд ли. Иначе давно бы не утерпел, присоединился бы к разговору.

— Именно охотники, — говорит Новожилов, — разводят и охраняют животных в природе! Подкармливают в снегопады и гололеды, спасают на лодках во время разливов… Охотники знают повадки зверя, места обитания… Они объединены. Их больше, чем два миллиона!

Прописные эти истины вызывают у Москалева улыбку. Новожилов потому и воспринимает все так болезненно, что в жизни идеальный охотник редок. Большинство стараются «снять проценты»: стреляй, дави, гони, бери больше.

Однако Новожилов не отступает. Ведь известно: настоящая охота лишь завершается выстрелом. А до этого человек столько всего насмотрится, надышится воздухом, столько получит впечатлений, что надолго хватит. Бывает: и выстрела не сделает, а доволен.

— А беззащитных стреляют одни хамы, браконьеры. Я их, гадов, давлю, вот они и злые, смотрят, как хорьки, когда их ловишь в курнике. Но они часто маскируются под честных охотников и по внешнему виду совсем неотличимы. Поэтому и происходит путаница: где браконьер, где охотник?.. Точно так не посвященный в тонкости герпетологии не отличит ядовитую змею от безобидного полоза. А настоящий культурный охотник всегда дает зверю спортивный шанс на спасение.

Слова «хам», «гад» заставляют секретаря поморщиться. Он не чистоплюй, но в спорах предпочитает обходиться без них. Впрочем, он и не спорит. В конце концов, не призывает же Москалев запретить охоту. Просто у него свое убеждение. И оно неизменно. Почему? Потому, что охота никогда не была в почете у русских интеллигентов, которых теперь положено уважать. Интеллигенция — дух, а зачем духу кровь?

Что ответить на такое заявление? Первое, что приходит в голову:

— И Тургенев, и Толстой были охотниками.

— Были-то были… Они и барами были, владельцами имений… При всем при том… Жили на колоссальные доходы, за счет крепостных. Выросли в дворянской среде, где охота была одной из забав. Вот что они — люди интеллигентного труда, не спорю… Гуманисты, аристократы духа… Но насчет остального?.. Вот если бы вы упомянули Чехова, тут я бы не возражал!

— Ну, не знаю, — чуть сбитый с толку говорит Новожилов.

Слова Москалева не то чтобы поколебали его, но обделили как-то.

— Я лично не против охоты. Я за разумную охоту, когда в лес или поле идут не за куском мяса, а за впечатлениями от природы… И потом, — с прежним сомнением продолжает Москалев, — одно дело — бродить с ружьем, чтобы поразмышлять о жизни, побыть в одиночестве, и совсем другое — пускать кровь.

Новожилов хочет что-то возразить, но секретарь поворачивается к окну, как человек, утративший интерес к разговору. Оба замолкают.

И здесь уже началась жатва. В кабине не слышится ничего, кроме рокота комбайнов да хрипения идущей следом машины. О чем думают собеседники? Наверно, о том, что вот оба стремятся к хорошему, а спотыкаются на пустяках. Что же мешает? Да все оно — собственное, неразделяемое чувство, выше которого так трудно подняться. Не то что над районом, забравшись в вертолет.

Они действительно прощаются на дороге.

В пыли, оседающей под ногами, досадно видеть горки просыпанного зерна.

— Теперь бесполезные, — говорит Москалев, хмурясь.

— Птицы возьмут, — замечает Новожилов, не упуская случая поведать еще об одной беде: — В посевную так же просыпают семена. А они протравлены. Птицы поклюют, и готово — откинули лапки. Тоже разъяснял, беседовал, предупреждал…

И, следуя дальше, Новожилов долго оглядывается, гадая, будет ли Москалев так же строг к врагам природы, как строг сейчас к механизаторам?

29

Притворив за гостем калитку, Александра Михайловна еще долго размышляет над его странными словами.

Шагая к вокзалу, думает о прежнем и Новожилов.

Не приживались в Сухом Ерике женщины. Они только были рядом, а потом уходили. Сначала Вера. Умная, молчаливая.

Чего не хватало ей в большом доме? Все стало валиться у нее из рук, когда поняла, что жизнь в глуши, среди зверей, до конца лет. Перестала застилать кровати, наводить порядок. Однажды в сердцах Новожилов поднял гору немытой посуды и сбросил со второго этажа. Черепки пролежали до утра, потом исчезли. Ни шума, ни крика. Не обижалась и когда Новожилов шутил: самая нужная вещь в доме — жена.

Он отпускал ее на курорты, чтобы лечила астму и не дышала звериным запахом. Она ездила и возвращалась, такая же обреченно-покорная, равнодушная. Только таблетки глотала горстями.

Как-то Новожилов увидел у нее в руках темную стеклянную пластинку, на которую были приклеены серебристые нити.

— Что это за черная магия? — спросил он между прочим.

— Волосы Пеле, — сказала она.

Новожилов подумал: уж не сошла ли с ума бедная Вера? Какое отношение к ней, безвольной и равнодушной, имели бразильский футбольный кумир и бешеные страсти вокруг него? Он даже не спросил, как попала пластинка к Вере. Потом решил: амулет, надежда на чудесное исцеление…

Но умерла она от медикаментозного отравления. И тоже тихо.

Просто рано утром, выйдя на кухню, чтобы сказать: «Затопи печку», — он увидел ее мертвой. Одетая, она сидела на стуле. Перед ней лежала черная пластинка.

— Ой, Василий Прохорович, как вы постарели! — посочувствовала через несколько дней знакомая в станице. — Вовсе стали серый, прямо дед.

— Да, постарел. Но чувствую себя бодро. — И совсем как прежде: лихо и едко расправился со злорадным участием: — А вы-то как сдали. Того и гляди — долой с копыт. Так что готовьтесь. Не забудьте сказать детям, чтобы пригласили на ваши похороны. Хоть поем на дармовщину.

И вторая жена Наташа затосковала скоро. Городской быт, пусть самый захудалый, представлялся ей желанней самой расчудесной лесной скукоты. Заманивала в чудесный город Сухуми. Работай себе в ботаническом саду или питомнике для обезьян, по выходным фотографируй на пляже.

— Какой питомник, какой сад? — кричал Новожилов, если даже в заповеднике он работать не может.

— Почему? — не отступала жена.

— Там нельзя разводить зверье. Сохраняй природу как есть, и все!

Разве не ясно: для успеха дела он должен оставаться в Сухом Ерике? Ведь он развел столько зайцев, что они сидят на дороге.

Тогда Наташа отрезала:

— Или я, или зайцы!

И однажды исчезла.

«Женщин много, а работа одна». И Новожилов занес в полевой дневник: «Днем шел снег. Ноль градусов. Десять лебедей-кликунов отлетели на юго-запад. Наташа уехала в город».

И чтобы развеять ненужные мысли, взял на ночь глядя «Зеленые холмы Африки» — книгу, которую давно не снимал с полки. Раскрыл и увидел надпись: «Я тоже так хочу» — ясный почерк Веры.

Больше ничего в ту ночь он не прочел.

Позднее Новожилов узнал: волосами Пеле геологи называют нити вулканического стекла. Их выдувает ветер из фонтана жидкой лавы.

Новожилов разыскал черную пластинку и запер в сейф вместе с телеграммой, пришедшей уже после смерти Веры: «Уезжаю в экспедицию. Место труднодоступное…»

30

Чего только не вспоминает Новожилов при виде лебедей! И свой объезд полевых бригад, и разговоры с колхозниками. Он и сейчас испытывал то лихорадочно-радостное возбуждение, с каким прошлой весной сообщал: «Давние деды и те не помнят, когда в последний раз у нас гнездились лебеди. Может, лет сто назад, а может, и больше!»

И людям передавались его чувства. Всем хотелось кого-то опекать, чему-то умиляться. Особенно трогал рассказ про лебединую любовь.

— Не дай бог какой-нибудь утке приблизиться к семейной паре. Тут уж поклюют ее и перышки пощиплют. Нагорит и соседу, если посягнет на чужую территорию. В своем уголке лебеди не потерпят никого.

Какой-то маленький рябой мужичонка, расчувствовавшись, вздохнул:

— Почему я не лебедь?

Поднялся смех, но мужичонка не растерялся:

— Ни тебе попреков, ни оскорблений, и получки никто не спрашивает, а по воскресеньям и поднесут.

— Ишь, чего захотел! — прервал Новожилов. — А лебедь, между прочим, не тягает из дома добро, как некоторые… И не таскается по гулянкам. Наоборот, когда самка строит гнездо, муж ей всегда помогает. Сухой рогоз подчистую выщиплет вокруг… Не одну сотню тростинок перекусит да и другие водяные растения подгонит. Сам садится высиживать, если подруга идет кормиться.

Разговор этот был так недавно. А вот уже год прошел. Лебеди вернулись и вывели на озере второе поколение. А колхозники так привыкли к ним, что, завидев на берегу подозрительного человека, гонят его чуть ли не до станции.

Директор неожиданно говорит Петрухину: