Помоги проекту - поделись книгой:
Случалось, после рассказа слушатель вздыхал и глубокомысленно интересовался: «А скажите, Василий Прохорович, вкусна ли зайчатинка?»
Новожилов делал вид, что подобный оборот его не смущает. Да и чего дергаться, успокаивал он себя, чего ждать от обывателя? И уезжал в Сухой Ерик с твердым решением больше не появляться в городе.
Но дела вынуждали, и через несколько месяцев знакомые слушали про дикую свинью Машку, подобранную в младенческом возрасте, про то, какое это доброжелательное и жаждущее общения существо. Но на самом интересном месте, едва заходила речь о Машкиных золотисто-мохнатых ушах или хвосте, которым она, как собака, приветствовала людей, история повторялась: «Василий Прохорович, говорят, их лучше колоть на зиму?..»
И опять Новожилов не кипятился. Он с жалостью смотрел на практичного собеседника и отвечал: «Я как примитивный первобытный человек, что-то вроде неандертальца, может, делаю что не так… Но колоть ее не собираюсь. Правда, у меня в мозгу четыре извилины… Да и то одна, кажется, усохла».
— Какая же?..
— Ведающая потребительством.
— Можно подумать, что вы живете святым духом! Тоже что-нибудь да потребляете. Таков закон жизни… биологии…
— Из биологии знаю только, что произошел от обезьяны!
Собеседник, желающий щегольнуть осведомленностью, заявлял:
— Так ведь доказано, теория Дарвина — пройденный этап. Обезьяна — бред. Да и с зарождением жизни на земле… Существует гипотеза, что она заброшена из внеземных цивилизаций.
— А я произошел от обезьяны! — настаивал Новожилов. — Но пусть будет по-вашему. Пусть вы заброшены!
Довольный слушатель дивился разумности Новожилова: дремуч-дремуч, а обходительности не лишен. И, заинтересованный, спрашивал: есть ли у Василия Прохоровича оригинальные соображения относительно будущего человечества? Или все как было, так и останется: человек человеку — волк. Вот тут Новожилов вставал на дыбы: если бы это было так, то люди жили бы припеваючи. Известно же, как ведут себя дерущиеся волки. Победитель никогда не перекусит шею побежденного, которую он подставляет в знак признания своего поражения. Кровь себе подобного ему не нужна. Хотел бы Новожилов посмотреть на двуногого победителя! Впрочем, у него своя версия зарождения человеческой кровожадности, но поведать о ней он желал понимающему человеку. И директор шел к своей старой учительнице Александре Михайловне, кому беседы с ним были необходимы, как рыбе подо льдом кислород.
19
20
Шум, поднятый Новожиловым в охотничьей инспекции, не оградил уцелевших лосей от новых нападок лесников. Не желали они видеть в своих соснах ни сохатых, ни пернатых, ни косых… Ничего не значит, что лосей мало. Сегодня — мало, завтра — много. Разведутся и съедят последнее. Интересно, по чьей вине, если не охотничьего хозяйства, землеустроитель Беклемишев списал больше трехсот гектаров пашни?! Их затянуло песком.
Средь бела дня исчезла земля. Сосенки неподалеку остались, выпас, разбитый копытами скота, уцелел, а земля сгинула точно по волшебству. Вместо нее — холм.
Особенно заволновались бердюгинцы после того, как прочли сообщение о засухе в Гане, а по телевизору увидели засыпанные поселения, бредущих изможденных людей, рядом с ними верблюдов, которых тоже сбивал с ног колючий ветер. Поясняя события, комментатор привел мнение специалистов: повинны в стихийном бедствии западные компании, из года в год уничтожавшие леса.
Переполошились бердюгинцы не на шутку. И приравняли к колонизаторам новожиловских зверей.
Тогда-то и подоспел Беклемишев — единомышленник и приятель Бердюгина со студенческой скамьи. И надоумил однокашника требовать возмещения убытков. Если колхоз платит за потраву леса скотиной, почему не может раскошелиться Новожилов? Выложит денежки, как миленький, и сразу умерит размах. А еще посоветовал: списать погибшую сосну на зайцев. Он сам, землеустроитель, даст справку: «Настоящим подтверждаю — насаждения злостно уничтожаются дикими зверями, и вина за последствия в виде засыпанных песком земель возлагается на охотничье хозяйство». И пусть Новожилов попробует отвертеться.
Бердюгин живо ухватился за идею. С бору по сосенке набрали комиссию. Измерили площадь под молодой двухгодичной сосенкой: где засохшей, где угнетенной, где обкусанной. Прикинули по действующей таксе. И ахнули. Триста шестьдесят девять тысяч восемьсот девяносто пять рублей! Да лесники же работают вхолостую.
И полетело канцелярское отправление: «О взыскании ущерба на сумму…» И было вручено Новожилову.
«В случае отказа, — читал он, — направлены… государственный арбитраж…» И, отшвырнув бумагу, сказал:
— Вот короста!
Но, поразмыслив, не стал шуметь, честя профанов. Арбитраж? Согласен! И все же чуть не сорвался, когда в коридоре землеустроительного заведения столкнулся с Беклемишевым.
Снисходительно-плутоватая физиономия, толстые губы и улыбочка загадочная: мол, знай наших, горишь на производстве, а я тебе не то чтобы свинью, но поросеночка подложил… Улыбочка и разбередила Новожилова.
— Покажи, — сказал он, — те самые триста гектаров, которые съели звери до последней сосенки!
Веселость мигом слетела с Беклемишева. Черт побери, не вовремя высунулся в коридор! Но, быстро придя в себя, Беклемишев заулыбался. Мысли его, было перемешавшиеся, опять обрели прежний, непогрешимо стандартный ход. Слова заструились тихо, успокаивающе.
Факт имел место. Списал землю за наступлением песков. Но разве можно на обычное дело так реагировать? Беклемишев сокрушенно вздохнул, вытер края губ платком, и вновь потекли-заструились слова.
Речь о событиях двадцатипятилетней давности, когда Новожилов не работал в Сухом Ерике, о событиях, спрогнозированных на будущее и могущих обратиться в реальность, поскольку барханные пески не дремлют.
— Если меня тут не было, то и дичи… раз-два, и обчелся! Как же она могла подчистую все съесть? — спросил Новожилов, отметив, что Беклемишев завилял, как ужака под вилами.
Землеустроитель опять вытер края губ и повторил: «Барханные пески не дремлют» — с таким видом, словно не ручается за поведение этих самых песков.
Однако Новожилов пропустил его слова мимо ушей.
— Ты и камыши занес в пашню. Колхозный бригадир их и зажги. И спалил наших зверей. Где это видано, чтобы озеро пахали?!
Оба посмотрели друг на друга, ясно понимая, что никогда не договорятся.
— Придется возбуждать уголовное дело за очковтирательство и клевету на диких животных.
Хитрый Беклемишев словно того и ждал. С признательностью поклонился, руку приложил к груди: «Спасибо скажу». Разве неизвестно, как землеустроитель рвется на пенсию? А благодаря Новожилову скорее выгонят, и он будет спокойно сидеть дома. Мемуарчики почитывать. В огороде копаться. И Беклемишев пошел себе, не обидевшись.
21
Кажется, все пересказал Новожилов о своей жизни. Но всякий раз при встрече с учительницей находилась новая тема. Если Александра Михайловна была в плохом настроении, Новожилов старался повеселить ее. Не одними же профессиональными соображениями потчевать старушку, она и прежде отличалась широтой интересов!
В ее доме Новожилов впервые увидел книгу цветных фотографий животных. Давным-давно. Поразил снимок кукушки, подбрасывающей яйцо в чужое гнездо. Он долго смотрел на гладкий лист, запечатлевший одну из тайн природы, и гадал, сколько же провел в укрытии фотограф. «Мастер, — думал он с восхищением. — Настоящий мастер!» И ему захотелось сделать такой же снимок.
— Был у нас егерь, — начинает Новожилов неторопливо, глядя на фотографию глицинии, которой прежде не видел здесь. — Тоже захотел стать фотоохотником и лез мне под руку в мои шалаши. Как-то с огромными трудностями, высоко на дубе поставил я шалаш для съемки орла-карлика…
Заметив оживление в глазах Александры Михайловны, Новожилов спрашивает:
— Помните, как просвещали своих юннатов?.. Вынимали монету и говорили: «Самая маленькая на свете летучая мышь — с пятачок». Забыли?.. А я нет. Но мечтать о разведении такого существа перестал: не приживется в наших краях. А вот самый маленький орел есть в Сухом Ерике. Хоть он и с ворону ростом, но тоже редкость.
Старая учительница, увлекшаяся в последнее время японским искусством — оттого и появилась в ее комнате глициния, — пытается и орла-карлика воспринять в духе японского чувства прекрасного. Александра Михайловна не на шутку ударилась в теорию «моно-но-аваре» — очарования печали вещей, — решив: ее постижение даст чувство гармонии и единства с миром.
Однако ничего этого Новожилов не знает. Он безразличен к прелести фарфоровой вазы, прозрачной, как скорлупа, с мерцающими точками на темной глазури. Их звездная россыпь располагает его не к мыслям о бесконечности мира, а к разговору.
— Как станет вести себя орел-карлик, я понятия не имел. Бывает, птицы не боятся человека и не обращают внимания на щелчок затвора, вспышки импульсных ламп. Бывает, самка не боится, а самец робеет страшно. Достаточно чуть дрогнуть занавесочке в шалаше или упустить спичечную коробку… А то шевельнуться, и птица слетает с гнезда и три часа орет возле него, сообщая всему свету, что в шалаше человек.
Александра Михайловна слушает, точно Новожилов не душу отводит, а отвечает урок. И по старой привычке подбадривающе кивает.
— А егерь, горе-фотоохотник, влазит в шалаш и сидит, как кот возле мышиной норы. Вот прилетает орел с сусликом в лапах. Начинает кормить. Егерь чуть шелохнулся, упала крышка от объектива. Птица мигом взлетает, часами парит над гнездом, но так на него и не садится. Ни о каких съемках, конечно, и речи не может быть.
Как егерь, он ровным счетом ничего не делал, только ходил с фотоснайпером по лесу, все искал, где бы щелкнуть на готовенькое. За лето не нашел ни единого гнезда! Решил, что птицы полетят к нему сами, как люди — в фотоателье.
Александра Михайловна улыбается, вспоминая далекое время, когда внушала юннатам: если взялись за фотографию животных, ищите натурщиков в поте лица. Одни любят места посырее и потемнее, другие — посуше, третьи — погуще. Иволги, например, предпочитают квартиры на вершинах деревьев, филины — в труднопроходимых зарослях, береговые ласточки — в земляных норах, а чомги — на воде. И все они стараются быть от человека подальше.
— А помнишь, Вася, — спрашивает она, и даже голос ее становится молодым, — нашего Бобку?
— Как не помнить… С тех пор всех ручных сурков называю Бобками. Ну вот, повел однажды этого егеря к барсучьей норе. Ясно, барсук путь к себе не асфальтирует, указателей не ставит. Несколько раз сбивались, царапали руки, продирались через колючие ветки. От комаров ошалели! Но по дороге видели страшно много интересного. Кабаньи лежки! Оленьи! И что думаете? Не дойдя до барсучьего городка, он плюнул и сказал: «Чтоб я так мучился? Лучше в клетках буду снимать». То есть заключенных животных он предпочитает вольным… А когда я начал требовать работу, он стал обижаться и даже жалобу, подлец, написал: директор просиживает в кустах сутками, в угодьях его не видят, интересуется только фотографией!
Неожиданный оборот удивляет Александру Михайловну. Она смотрит на изображение глицинии, потом на гостя, не зная, что и сказать.
— Правильно! — говорит Новожилов. — Благодаря фотографии я познал тайны разведения животных. Чтобы снимать, их надо иметь возле себя. А чтобы они были рядом, нужно охранять от хищников и браконьеров, кормить, поить, то есть заниматься биотехнией. А биотехния и привела к тому, что вокруг меня много живности. Она бегает, прыгает, летает рядом со мной, потому что ей хорошо. А кто-то не понимает, что места, где фотографирую, — моя лаборатория. Правда, она не запирается, вот и считают, что можно везде лазить, все пугать, бить, стрелять, а потом писать жалобы.
Александра Михайловна не может взять в толк, чего ради о зловредности кляузников Василий Прохорович говорит так весело? Но, глядя на него, тоже начинает улыбаться. Разница между японским и сухоерикским постижением очарования вещей, увы, так велика.
22
Электрический самовар давно остыл. Но начни хлопотать из-за чая, Василий Прохорович кинется помогать. А ей так не хочется лишать себя удовольствия: в кои веки заглянет еще интересный собеседник.
— Или вот еще любители, будь они неладны и я вместе с ними — всех принимаю… Пишет один: видел ваши фотографии в книгах и вот как родственная душа хочу познакомиться. Разрешите снимать вашу флору и фауну. Я согласился. Приехал он с фотокамерой и своей любовницей в придачу. Уж извините, Александра Михайловна, из песни слов не выкидывают. И поясняет, что у него есть жена и дети, а это его друг жизни. Поселил их в Журавниках, на берегу. Подальше от базы. И вот я должен был поехать в город, но случайно остался. Заявляется он из Журавников с утра пораньше, думая, что меня нет. А я в гараже, рядом. И вижу, как он пошел в дом и сразу вылетел как миленький. Оказывается, в комнате он упал перед моей Наташей на колени и давай Есенина петь и читать… Больше «Как жену чужую обнимал березку…». И это при живом муже… Хорошо, что я не ревнивый… Хотел удавить его на месте. Но вспомнил, что много в жизни еще не успел…
А приезжие горожане почти все одинаковые. День походят, восторгаются: «Ой, как красиво! Вода, лес, птички поют!» На другой день спрашивают: «Удочки есть?» Даю удочки, садятся ловить. Через некоторое время и это надоедает. «Дайте ружье, пойду в лес на охоту». Ружья, конечно, не даю. К вечеру спрашивают: «А бабы здесь есть?» В станице, говорю. Только за чужих баб ноги переломают. Они, конечно, пугаются и наутро уезжают.
— А приличные были? — спрашивает Александра Михайловна, улыбаясь. И ставит перед дорогим гостем наливку.
Сосуд благородно мерцает под светом, и Александра Михайловна, любуясь, сравнивает цвет с глазурью фарфоровой вазы.
— Нефритовая пена, — говорит она, искушая.
Но час поздний, разве чтобы ублажить хозяйку, наполняет Новожилов стопку и откликается:
— Сколько угодно! Но это уже другая тема. На следующий раз.
Разговор с учительницей всегда кончается одним и тем же. Александра Михайловна привыкла, что главную роль в историях Новожилова играют браконьеры, и жизни Василия Прохоровича без борьбы с ними она не представляет.
— Все-таки трудно тебе, Васечка, живется, — говорит она, выходя с гостем на крыльцо и отыскивая лучом фонарика дорожку между высокими кустами жимолости.
Легкий запах ночной фиалки, трубные крики лягушек-жерлянок из дальнего тростника бодрят Новожилова. Он чувствует себя молодым, полным жизни.
— Трудно? — переспрашивает он. — Наверно… А без борьбы природу не сохранишь. Есть же люди — как слепни: дорвутся до крови и так сосут, что слепнут. — Уходящий было гость задерживается возле кадки с водой. — Тут после нервотрепки схватил приступ. Думал, конец. Укатали сивку крутые горки. Пот пошел холодный, как дождь. Вызвали «скорую»… А сегодня был в поликлинике. Сняли… Забыл, как называется… А… кардиограмму. И оказывается, месяца три назад перенес этот самый…
— Инфаркт? — ужасается Александра Михайловна.
— Весной газик сел в грязи, я выталкивал изо всех сил, и вдруг сердце кольнуло, и стало немного плохо. Это и был инфаркт. Но воевать буду до гроба. Иначе нельзя.
— А Наташа не сердится?
— Хочешь быть женой Новожилова — терпи!
— В город не уговаривает перебраться?
— Кое-кому я уже сказал: женщин много, а работа одна.
Не стал огорчать старушку, скрыл — и Наташа подалась к матери в город. Нашел после ее отъезда письмо, залитое слезами.
23
Непробиваемость Бердюгина сначала удивляла, потом Новожилов понял: вызвана она одним — желанием не доставлять себе лишних хлопот. Судите сами: по заведенному порядку Бердюгин получал саженцы сосны, акации, абрикосов, яблонь. Всю жизнь его склоняли за посадку лесозащитных полос и шелководческих плантаций, определяя деятельность лесничества как «неудовлетворительное проведение работ по облесению песчаных массивов и овраго-балочных земель». И вдруг какие-то фазаны… Директор попробовал взглянуть на себя со стороны.
Ведь каждому балбесу известно: на фазанах и зайчиках новожиловцы наживаются. Сначала отлавливают, а потом расселяют по другим хозяйствам. И гребут денежки. Потому и берегут как зеницу ока. А душещипательные разговоры о будущих поколениях, все эти «хочу, чтобы звери и птицы были на земле» — для красного словца. Народ ушлый, прикидывается болеющим за дело. Правда, Новожилов однажды заявил: если ему перестанут платить, все равно будет работать по-прежнему. Но со злости чего не скажешь?! Лесной человек, дичь.
К тому же и до пенсии Бердюгину рукой подать. А тут сгорело четыреста гектаров сосновых посадок. По неосторожности туристов. Вспыхнули, как свечка, а теперь торчат на виду огромными головешками. Да и без пожара полно неприятностей. Несколько сот кубов леса: бревно на бревне, черт ногу сломит — лежат брошенные, огромная вырубка заросла камышом, уже сгнила почти, только глаза ею колют. Он же — Новожилов. Обвиняет в бесхозяйственности, разгильдяйстве. Мало того. Постоянно ловит лесников. Составляет протокол за протоколом. И шельмует, как первых браконьеров района. В отместку бердюгинцы взяли да и спилили сторожевые вышки егерей: нечего превращать зеленую зону в караулку: земля-то лесхозная.
Конечно, Бердюгину вынесли порицание. От имени райисполкома вменили: не нарушать, не пилить, не браконьерничать…
Нахлобучка не прибавила любви к охотничьему хозяйству. Тем более что лоси давно вредили сосне. Они обкусывали ее, и дерево засыхало. Не одну стопку бумаги извел Бердюгин, жалуясь на вопиющее нарушение природного равновесия со стороны лосей. А Новожилов вместо того, чтобы признать вину, взялся нападать, утверждая: сосну заел вредитель — жук-пилильщик, потому она и сухая, лесина в лесину.
Незабываемое давнее воспоминание оживало в директоре, едва заходила речь о мертвом лесе. Есть ли картина призрачнее?
Безжизненный цвет пепла — им, казалось, проникнут воздух. С верха до низа деревья сплошь покрыты серебристо-серым лишайником. Ни зеленой травинки, ни живого звука. Под ногами ничто не хрустит. Слышен лишь шорох отживших веток. Полые внутри, они рассыпаются от прикосновения, превращаются даже не в прах, не в труху — в тонкую пыль. Кроны, когда-то полные жизни, словно окутаны паутиной, и серые лохмотья свисают вместо зелени. На фоне ясного неба они выглядят еще мертвее. Если бы не лес рядом — звонкий, зеленый, — стало бы жутко.
Новожилов хорошо запомнил: ведьмин участок состоял из однопородных деревьев. И, давая отпор Бердюгину, говорил об упрощенных биоценозах, о примитивных биологических системах — неустойчивых и подверженных болезням, о том, что искусственный лес — скудная простота по сравнению с естественными богатыми древостоями: ни смешения пород, ни подлеска, хорошо, если трава кое-где, грибы растут.
Не место было спорить, но возводить напраслину, притом в райисполкоме! В присутствии почтенных заседателей! Бердюгин живо возразил:
— Положил бы руку на сердце, Василий Прохорович! «Кое-где»! Поворачивается же язык. В молодых сосенках прорва маслят! — Вид у Бердюгина такой, что хоть сейчас под присягу.
И ретивые заседатели, а среди них заядлые грибники, дружно отозвались: «Маслят хоть косой коси!» — и легонько зачмокали, потянули носами, распаляя в себе гастрономические видения, мягко-скользкие, пахнущие гвоздикой и перчиком. Кое-кто вообразил и подсолнечные круги постного масла, оправленные кольцами лука.
Немалого труда стоило успокоить заседателей, требуя взглянуть на проблему шире, задаться вопросом: почему искусственный лес выгорает и страдает от вредителей в первую очередь?
Почему? Бердюгин ответит скорее, чем несведущие заседатели. Разве он не знает, что желательно восстанавливать многовидовое сообщество! Не мальчик, чтобы слушать поучения. Худо-бедно окончил инженерно-мелиоративный институт, видал лекторов почище Новожилова. Учился не у кого-нибудь, у профессора Спасского — биолог известный, специалист по паукам. Спасскому и сдавал экзамены по биогеоценозу. Но ведь желательное — еще не действительное. Какие саженцы дают, те и сажают. Монокультура не так уж и плоха! Тоже, между прочим, лес.
— Лес!.. — поднимал его на смех Новожилов. — Унылые ряды одинаковых деревьев… Как по линейке выстроены, глядеть тошно!
А что лоси едят сосну — с этим Новожилов не спорил. Но в Сухом Ерике их недостаточно для того, чтобы они уничтожили обширный массив. И приводил в пример другие хозяйства, где лосей не счесть, но лесники не жалуются, а сажают для них отвлекающие лиственные породы. Пусть кормятся без вреда для сосны.
— Какие еще лиственные? — пугался Бердюгин.
— Из-за чего сыр-бор?! — стыдил Новожилов. — Кому скажи, не поверят. Большое лесничество не в состоянии прокормить двенадцать лосей.
— Кто их считал? — изумленно вопрошал Бердюгин, ожидая, что у Новожилова появится совесть и он перестанет защищать ораву сохатых дармоедов.
Поделиться книгой: