Мода короля Умберто

14

Горячая пыль поднималась над белой, как мел, дорогой. Начала выгорать и степь. Но еще нетронуто-голубой сиял цикорий. В полдень и он поблекнет, готовя себя к утру, к новому чистому цветению. Заслоняя листву, уже дымом стоял в лесополосах серовато-розовый пух скумпий. И поспевающие хлеба дышали солнцем, самим цветом напоминая испеченный каравай. Жарко-рыжим казался воздух над ними.

Время от времени директор посматривал на верного помощника, который тихо сидел в затемнении. Это был Филимон — ручной филин-пугач, приспособленный для необычной охоты — на ворон.

Неподвижный пристальный взгляд Филимона уже сейчас сверкал лютой ненавистью к серым вертихвосткам: «Чтобы филин позволил себе такой подлый образ жизни, какой ведет ворона?! Вечная разорительница чужих гнезд, хитрая воровка, тянущая без разбора все, завсегдатайка свалок! Чтобы филин был так вероломен при добывании еды, хватая беззащитных птенцов и детенышей! Да он даже вооруженному ежу дает возможность защититься. Правильно делает Новожилов, уничтожая это отродье. Дай волю, и оно пожрет все живое.

Или дичь в хозяйстве, или ее истребители. И вообще, раз сообщество зверей и птиц управляется человеком, человек и решает, сколько должно быть хищников. Он и разберется, кто участвует в естественном отборе, как филин, а кто дерет глотку гнусным карканьем, постоянно скандалит и носится как оглашенный. На что филин — мощная птица, не зря же называется королем ночи, — а летает бесшумно, шороха не услышишь. Хотя тетеревятник ему не пара по орлиной силе, но Филимон готов пожать честную лапу ястреба и почтить всяческим уважением как своего единомышленника — вороньего истребителя.

Нынешней весной деревенская ласточка, пролетавшая над Малайзией, поведала Филимону о последней нахальной выходке ворон. Их гостеприимно пригласили в страну как крылатых санитаров, а они расплодились так, что стали выхватывать еду у людей изо рта. Ну, не живучая ли тварь? Конечно, хулиганкам объявили войну. Не то что редкому филину. Эх, Филимона бы в Малайзию! Вот где насладился бы зрелищем уничтоженных врагов. Нахохотался бы вдоволь».

Этими словами Филимон отозвался бы о воронах, умей он говорить. Нет в птичьем мире более заклятых врагов! И Новожилов подтвердил бы: правильное управление биологическим сообществом вовсе не означает охраны всех его видов и что полчища хитрых ворон — это бедствие для природы.

Правда, Новожилов мог раскрыть и кое-какие не очень достойные повадки филина. К лицу ли королю ночи, которого, говорят, побаиваются сами волки, унижаться до расправы над мертвым противником? Не раз егеря находили распотрошенные чучела ворон, подвешенные возле фазаньих кормушек.

Да и с зоркостью у филина случаются промашки. Как-то в сумерках один из огромных диких собратьев Филимона приземлился на плечи Новожилова. Принял за пенек! Новожилов, не слыхавший ни звука, обомлел. Сзади кто-то давил на плечи. Развернувшись во всю ширь, чтобы дать отпор браконьеру, он увидел обезумевшего филина — лишь сейчас птица установила ошибку и поспешила взлететь.

Филимон, нахохлясь, сидел в корзине, чувствуя скорое освобождение. Около одинокого дерева Новожилов наконец распутает ему ноги. Петрухин тем временем укроется в шалаше и начнет дергать Филимона за шнурок, чтобы он двигался, бил крыльями. Окрестные же вороны не заставят себя просить. Заметив привязанного тирана, они с криком слетятся, приглашая остальных товарок напасть всем миром. Но сначала они опустятся на одинокое дерево по соседству. Оттуда их и снимет дробью Новожилов. И Петрухин ему поможет. Потом освобожденный Филимон снова займет место в затемнении, в корзине.

Все это директор с егерем проделали и сейчас, уложив к ногам Филимона десяток поверженных врагов.

Теперь Филимон с удовольствием вернулся бы домой и выкупался бы в большом тазу, однако Новожилов попросил ехать куда-то в незнакомую сторону. Но что это? Впереди показалась машина. По единственной дороге она шла навстречу.

15

Звериное чутье, выручавшее Новожилова не раз, и сейчас подсказало: сию минуту нежелателен серьезный разговор с Москалевым. Однако не воспользоваться встречей глупо, особенно теперь, когда начинается жатва.

— Спрашивается, Кирилл Николаевич, можно пустить комбайн от центра поля к краю? — говорит Новожилов, не теряя времени на заверения о том, что будущие беды хозяйства его беспокоят больше, чем прошлые.

— В принципе можно, — отвечает Москалев, не сразу переключаясь и воспринимая вопрос как экзаменационный: каждый дурак знает, что прежде надо прокосить дорогу комбайну.

— Верно, надо иметь желание! А у нас? Гонят от края к центру… Дичь, что прячется в холодке, весь молодняк сбивается посреди поля и оказывается под ножами косилок. Зайчата, молодые косули, фазаны, перепелки… Или остается искалеченной, а потом все равно погибает.

— Разъясняйте людям, проводите беседы…

Похоже, Москалеву надоело нагнетание неприятностей, половину которых Новожилов мог предотвратить, используя свою, директорскую, власть.

— Разъяснял! Читал! Проводил! — отрезает Новожилов. — Без толку. Потому что за природу никто не спрашивает. Даже фильм в бригадах крутили, чтоб посмотрели, как заведено в ГДР, Чехословакии, Венгрии… Говорил про отпугивающие устройства. Не можете начинать с центра поля, прикрепите к комбайну железяки: они гремят, дичь их слышит и бежит с поля.

И опять настороженность повисает в воздухе. Опять Москалев ощущает ее, как твердое тело, словно стоит перед непробиваемой стеной. А рядом поле пшеницы, исходящее теплом, испепеляюще желтое. Что хотят доказать эти люди, не победившие слабостей в себе, намекая на недостатки вокруг? Почему не понимают, что новое рождается на стыке противоречий, а действительность — незавершенный процесс? Москалев любил повторять: жизнь — это созидание… Просчеты неизбежны… От ошибок никто не застрахован… Но сейчас он молчал. И Новожилов по-своему истолковывает его настроение.

— Между прочим, Кирилл Николаевич, охотничий сезон закрыт, — говорит Новожилов подчеркнуто вежливо.

— Ну и прекрасно… Меня это мало волнует: разве вам не известно — я не охотник?

— Как же, как же… Зато ваших гостей волнует. Вчера Бердюгин прислал гонца, чтобы егеря разбросали под кустами зайцев: нехорошо, мол, если гость райкома уедет без трофеев.

Конечно, секретарь знал, что существует подобное гостеприимство. В своем кругу смеха ради кто-нибудь нет-нет и расскажет о нравах охотничьих хозяйств. Но всегда это было где-то…

— Разве гость сам не может убить? — резко спрашивает Москалев.

— Зайца нужно выслеживать, гнаться за ним. А у гостя радикулит… Да и времени в обрез, его в городе самолет ждет. И вообще не охотник он…

— Зачем же не охотнику давать ружье?

— Ну как… Чтоб доставить удовольствие…

— Но ведь это же грубое нарушение! К тому же и человек околпачен: зайцы-то подставные.

Правильность, логичность рассуждений порой так отдаляла секретаря от людей, что ему просто кивали из вежливости. Однако Новожилов не преминул заметить:

— Гость обычно в такой кондиции, что ему все равно… Рад, если сам на ногах стоит.

— И часто у вас такая морока?..

Новожилов с великой радостью переадресовал бы Москалева к другому директору — Хлыстобуеву. Этот не только даст исчерпывающую информацию, но и дополнительно расскажет много чего интересного. У него есть охотничий домик, специальные вышки, даже костюмы — с теплорегуляторами.

— Да как сказать… На то и щука в море, чтобы карась не дремал!

16

Заслышав машину, гнедая лошадь, стреноженная недалеко от колхозной конторы, мотнулась, от ее головы облаком полетели слепни.

Хаустин отыскался в ремонтной мастерской. Он и не думал смущаться при виде Новожилова, даже как будто обрадовался.

— Перепахали, — согласился главный агроном, не мешкая, и в его светлых глазах появилась решительность полководца, сжегшего за собой мосты.

— Но вы же ничего там не посадили! — возмутился Новожилов.

— Не посадили, — опять согласился главный агроном, следя, как Новожилов достает из полевой сумки голубенькую брошюрку с гербом и начинает ее листать. В эту минуту звон и грохот представляются Хаустину особенно нестерпимыми. Он раздраженно кричит: — Тише там! — И машинально читает название брошюрки, наставленной ему в самые глаза: — «Закон… об охране… животного мира…»

Секунду-другую соображает и осатанело вперивает в Новожилова взгляд. Так во-о-от зачем пожаловал! Деньги содрать. Чертов фанатик! Лезет с пустяками, как будто не знает о колхозной беде. Хаустин глядел уже не полководцем, а зверем, загнанным злобными псинами.

— Больше сотни телок объелись люцерной и пали, а вы — про свое! Со вздутыми животами! — И отчаяние искажает лицо главного агронома.

Понимает ли Новожилов, что значит потерять годовалых телок, ремонтное стадо, предназначенное для замены негодных коров?! Их тоже закопали из-за негодяя пастуха. Хаустин и сейчас видит гору раздувшихся тел, сваленных в огромный ров. Хрипенье бульдозера до сих пор в ушах. Он готов четвертовать мерзавца пастуха, который спьяну упустил скот, и тот подался в люцерну. Убыток колоссальный. Разве сравнить с новожиловской чепухой: жалкие двадцать — тридцать гнезд!

Новожилов знал о случившемся. Догадывался: по головке не погладят за такое. Всыплют всем старым знакомым: и главному зоотехнику, и пастухам. Однако на месте Хаустина Новожилов не лез бы на рожон. И не сравнивал бы убытки. Если на то пошло, по милости колхоза охотники пострадали на две тысячи рублей. Кроме фазаньих гнезд, запаханы гнезда куропаток, уток, изрезано много зайчат. Новожилов понимает состояние главного агронома. Готов помочь: людьми, техникой. Даже нескольких егерей готов снарядить на покос. Но снисходительности не жди. Если Хаустин хочет знать, падеж телок и распашка микрозаповедника — преступления одного порядка. Да, преступления! Не по деньгам. По сути. Не для ласковых слов занимается Новожилов охраной природы. И не для того, чтобы его пробовали подмять любители запрещенных приемов. С больной головы на здоровую! Интересно: кто нашкодил — он или колхозники?! Кто не сдержал слово?.. Знает Новожилов, что думает главный агроном. «Не русский человек — директор. Не сельский!» Раз не дает спуска, сразу и не тот человек.

И под дребезжание пущенных станков, под зудящие звуки сверления и гром кувалд Новожилов режет:

— Настоящий хозяин поднимает на ноги всех, но сделает как положено. И телки у него не погибнут, и дичь уцелеет.

С ненавистью смотрит Хаустин, не желая смириться с тем, что колхозных телок Новожилов приравнивает к каким-то фазанам. Кому они нужны в наш век! Его горящее лицо обращено к распахнутым дверям — оттуда, провевая запахи керосина, солярки, машинного масла, сквозит воздух.

— Тем более могли подождать с распашкой до пятнадцатого июля, — гнет свое Новожилов. — Дичь подросла бы и спокойно ушла бы сама.

Точно протянутый плеткой, Хаустин открывает рот и не говорит, а орет, стараясь втемяшить в непробиваемую башку:

— Тогда уже начнется уборка! Комбайны, ток, элеватор!.. Между прочим, мы тоже люди, нам тоже надо отдыхать! До распашки ли в страду? А в начале лета трактора свободны, солярки много и делать особенно нечего.

— Оно и видно, что нечего…

А он, старый дурак, взывает к сознательности. Дождешься ее от лоботрясов. Хороша логика! И Новожилов понимает: больше не о чем толковать с молодым олухом, который и работать толком не начал, а уже говорит об отдыхе. Он резко заканчивает:

— В общем, так: виноваты — кайтесь, признавайтесь и платите штраф. Наше дело — протокол. А иск вам предъявит охотинспектор.

— Плевать на ваши бумажки! Земля-то колхозная, а звери — ничьи. Значит, их как бы и нет. И вся ваша охрана природы — просто смех, мистика… дичь! — В пылу Хаустин незаметно влез рукой в солидол. Теперь с неистовой отчужденностью оттирая его, снова кричит: — Дичь!

17

Жалобы ли бердюгинцев повлияли или иная причина, но охотничья инспекция выдала лицензии на отстрел лосей. И вынудила директора подчиниться — открыть доступ в заказник.

Приехали добытчики — заплечных дел мастера, с рюкзаками, в штормовках. За плечами торчали-поблескивали топорики. Острили, пока устраивались. И громко хохотали, показывая белые зубы с металлическими литками. Не работали — играли, звонко пуская топорики. Нарубить ли чего или костер развести, освежевать, выпотрошить, отсортировать — не было дела, которого бы они чурались. А Новожилов им руки не протянул. Вместо теплого приема — разгон. Глупость, мол, страшная — истреблять, не успев развести. И пяти лет не прошло, как лоси появились в области!

Добытчики разозлились: с них-то какой спрос? Люди посторонние. Не на прогулку присланы. Постреляй-ка лосей без снега! Без лаек! Однако не привыкшие унывать, они быстро вошли в форму, заправившись настойкой зверобоя напополам с перцовой. И, выполнив задание, подбодрили неприветливого директора: не унывай, вместо положенных пяти сохатых выследили двух. О том, что стрельбой вспугнули лосих и они навсегда бросили лес, добытчики не обмолвились. Не сказали и про оставленного подранка. На него, мертвого, наткнулся егерь через несколько недель.

Возмущался Новожилов страшно.

Лосихи покинули сухоерикский лес!

Не одну ли из беглянок сфотографировал он недавно на закате солнца? У маленького озерка. Она подошла бесшумно, и Новожилов увидел ее, когда лосиха нагнулась к воде. Щелчок затвора так испугал беднягу, что она кинулась напрямик, в тяжелом беге ломая ветки. Треск стоял такой, что не верилось: как минутами раньше она пришла сюда неслышно, словно мышка?

А Новожилов остался ждать следующего водохлеба.

Но никто не появился.

В зыбкой воде растаяло отражение солнца. Заухали филины. «Угу…» — звала первая птица. «Угу-угу…» — откликалась другая. И что-то таинственное чудилось в их голосах, родственное густеющим сумеркам, темноте.

А теперь обездолено озеро! Кому оно нужно без лесных обитателей?! Разве что горе-специалистам из охотничьей инспекции? Если их не одернуть, некого станет караулить на водопое. И Новожилов поехал в город. К ним, лицензионным магам.

Самые необидчивые из них говорили:

— Зачем вам лоси? Хозяйство специализированное… Зайчики, фазаны… Ну и думайте о них! А лоси? Лосихи? Баба с возу, кобыле легче.

Ну и советчики! Запах медикаментов проник не то что в стены — им разит от сотрудников. Будто набальзамированные. Окопались рядом с аптечным складом. Почти одни стариканы. Неспециалисты. Где им упомнить, что зайцам и фазанам нужна среда, которая их создала?!

— Кустарники, деревья, а в них насекомые, ящерицы, птицы и… лоси. Должна быть арена… Жизненная! А без лося ее не будет. — И Новожилов почти с ненавистью смотрел на чучела, черепа и рога, украшающие помещение.

Будто нарочно подобрали морды — одна свирепее другой. Ощерившаяся рысь, кабаны с кинжалоподобными клыками…

Разве что на пресноводной жемчужине, радужной, гладкой, отдыхал глаз. Она лежала рядом со своей раковиной за стеклом шкафа. Но едва Новожилов вспоминал, что жемчужина извлечена из орлана-белохвоста и обработана кислотой его желудочного сока, как начинал жалеть великолепную птицу, ставшую жертвой какого-то научного работника.

Кажется, вышвырнул бы за окно бутафорию и проветрил бы хорошенько. Ну, не смешно ли в солидной инстанции долбить то, что известно первоклашке? И все равно напрасно. Какой-нибудь старичок, выслушав, всматривался в него пристально и предлагал любое на выбор: психотропное или вегетативный регулятор — помягче, пожестче — пожалуйста, и пробовал участливо образумить:

— Да на кой лях зайцу лось?

Тихие глаза старичка предполагали отзывчивую душу и голову, восприимчивую лишь к мудреным медицинским названиям.

— Как вы рискнули пойти на должность охотоведа? — спросил Новожилов однажды такого инспектора.

— А я систематически смотрю передачу «В мире животных».

Новожилов почувствовал приступ хандры. Но инспекторские начальники были довольны ответом коллеги. Они кивали, что-то мычали, урчали. Чем больше занимались старички охотоведческими проблемами, тем сильнее уверялись, что и проблем никаких, — стреляй, да и все!

«В самом деле, — подумал Новожилов, — если на экране телевизора они способны отличить жирафа от крокодила, зачем с ними спорить? С таким же успехом они могут считать себя и медиками, коль вдыхают запахи аптечного склада, и писателями, коль знают алфавит, и политиками, потому что читают газеты. Разве счесть их, кто всюду найдет пристанище?! В охотоведении ли, в литературе или канализационном хозяйстве! Всегда одинаково серые, безнадежно средние, везде случайные, чужеядные».

Не аптечными запахами, казалось, дышал Новожилов в комнате инспекторов, а тропическими испарениями острова Суматры, где растет самый зловещий цветок в мире — раффлезия Арнольди. Метровый в диаметре, мясистый, сукровичный, с гнилостным запахом. У него нет ни листьев, ни стеблей. Превращенные в клеточные нити, они врастают в ствол и высасывают чужие соки.

И хандра стала отчаянней.

Однако приучить лицензионных магов советоваться со специалистами так и не удалось. Кто отдавал приказы и требовал неукоснительного исполнения, не привык к рассуждениям нижестоящих. Начались обиды, амбиции. Не много ли Новожилов себе позволяет? Кто он такой, в конце концов! Обыкновенный директоришка.

Если что и брало магов, то лишь аллергия на аптечные запахи. Время от времени кто-нибудь из них, хватаясь за сердце, начинал задыхаться, и тогда тихий старичок предлагал что-нибудь облегчающее. Однако самым радикальным считал переход на менее вредное производство.

18

Он долго стоял, наслаждаясь трогательным пением. В клетке был крупный бордово-вишневый щур. Иногда птица поднимала чудесные перья, и тогда под ними обнаруживался сероватый пух. Потом принимала обычный вид, какой и подобает заслуженному музыканту, и опять Новожилов слышал трогательный голосок. Рядом верещали щеглы, глухо рокотали горлицы, а в центре зала по-человечьи выкрикивала что-то майна. Безмолвствовали лишь соловьи. От них исходили сиротство и грусть. Особенно несчастным казался один — невзрачный, без хвоста. Его клетка помещалась в углу, и всякий, кто подходил к ней, пренебрежительно бросал:

— Чего это он… общипанный какой-то?

— Линяет, — в который раз сердито буркнул хозяин, насыпая питомцу корм.

Поклевав, соловей немного повременил, затем открыл клюв и неожиданно издал чистейшую трель, да так, что посетители остолбенели. Потом вторую, третью… И защелкал, засвистал, забил дробью… Пение других птиц как будто пропало. Даже их оперение померкло. Не тратя себя на бессмысленное соревнование, птицы умолкли и тоже, как люди, повернулись в сторону певца. Казалось, приглушился и шум воды в фонтанчике.

Дежурный восхищенно кивнул хозяину:

— Ну, бродяга!.. Корм отрабатывает.

Польщенный старичок скромно ответил:

— Фомка у меня молодец.

Лишь сорока попробовала возмутиться чересчур долгим концертом, однако на базарный треск никто не обратил внимания.

— А говорят, соловьи не поют в неволе, — растерянно сказал кто-то.

— Это скворцы… — авторитетно заметил другой. — Бестолковая птица, не то что мой попугай Крылатый Серафим.

Однако его тотчас опроверг длинный худой посетитель с колючими щеками:

— Да они не только поют, но даже и говорят. Мой скворушка выкрикивал: «натрий-бром», «бальзам Шестаковского». Да что там! Целую фразу: «Молчат мудрецы, ловчилы неистовствуют».

Возвращаясь электричкой в Сухой Ерик, Новожилов с грустью думал, что вот вытесняют любителей птиц городские собачники, кошатники… Хуже того! Появились орнитофобы — ненавистники птиц, особенно голубей, громящие их замечательный род, который веками служил людям.

Он не понимал, как можно жить, не видя в своем дворе диких уток, которые подсаживались к домашним курам подкормиться. Почти всю жизнь провел он в лесу, если не считать студенческой поры, — а было это каких-нибудь тридцать лет назад.

Когда Новожилов рассказывал горожанину о заячьей свадьбе, то нередко спрашивал, не думает ли слушатель, будто зайцы собираются на лужайке в кружок, хлопают в ладоши и кричат: «Горько!» И на всякий случай пояснял: «Заячья свадьба — это настоящий кросс. За одной зайчихой бегут и на ходу дерутся семь — десять кавалеров. То в клубок собираются, и тут шерсть летит клочьями, то вытягиваются цепочкой. Зайчиха благосклонна к самому быстроногому».