Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды он стал свидетелем и вовсе небывалого случая.
Лет десять назад в начале октября Новожилов летел из Москвы в Минеральные Воды поздним рейсом. Глядел в темноту и думал, что тоже уподобился птицам, для которых осень — период великих миграций. Только Новожилов перемещался без малейших усилий, положившись на мастерство пилотов, а незащищенные птицы ежеминутно подвергались опасностям.
Перед посадкой бортпроводница предупредила: «Багаж получите сразу же, на краю летного поля».
Южная мягкая теплынь обволокла Новожилова, когда он спускался по трапу и вместе с другими ждал, когда штурман откроет люк. Из гостиницы, примыкающей к летному полю, слышалась музыка, и звуки ее, казалось, медленно насыщают темноту. Над крышей курилось неоновое свечение рекламы.
То, что произошло потом, заставило Новожилова с сожалением подумать об упакованном фотоаппарате и машинально посмотреть в сторону прожектора, бьющего от гостиницы.
Едва штурман поднял крышку, из люка будто по команде даже не вылетела, а выстрелила стая городских ласточек и, шумно трепеща крыльями, подалась к земле, приветствуя ее криками, потом взмыла вверх, мелькнула в луче прожектора и пропала.
Изумленные владельцы чемоданов долго не могли прийти в себя, наделяя ласточек сверхъестественным разумом. «Грамотные! Техникой пользуются…» Вспомнили и неопознанные летающие объекты, и снежного человека, и даже лохнесское чудище. Усмотрели сознание и в деревьях. О том же, что не здравый смысл загнал птиц в самолет южного направления, а случай — вероятнее всего, стая укрылась для ночевки, — пассажиры и слушать не хотели. Чуть не растерзали Новожилова, утверждая, что из-за таких умников, как он, в загоне экстрасенсы.
Как бы то ни было, а случай с ласточками стал еще одним подтверждением мысли директора: смерти боятся животные, а не научно-технического прогресса!
Как под арку, въехали в лес и покатили между деревьями, смыкающими кроны над узкой дорогой. На ней уже видны вечерние тени. Однако до темноты далеко. Еще горят яркие крылатки кленов. Но возле стволов — чуть призрачная дымка. И легкая сероватая марь стоит над кучами собранного хвороста. От нее-то так задумчиво в лесу. И словно в лад этой задумчивости ведет свою песню черный дрозд. Заливисто щелкает, как серебро рассыпает. О чем он поет в этот час, когда звери тянутся из укрытий?..
А запах остывающей земли поднимается и поднимается, и, одолевая его, дышат травы, деревья, вода.
Первый лось попадается на поляне. Неподалеку пасется лошадь лесника. Заметив людей, сохатый немного медлит, потом направляется в заросли, здесь останавливается. Лошадь словно бы вздыхает с облегчением, когда он скрывается совсем: здоровый, с рогами, лягнуть не успеешь, как ковырнет под ребро. Теперь она может спокойно щипать траву.
Вспугнутая, перелетает высоко над головой овсянка. Тишина. И опять струится ее звонкая щебечущая трель. Точно ручей журчит по камням.
— Скажут же горе-биологи, — усмехается Новожилов, — будто птица поет оттого, что дает сигналы: территория занята. От избытка сил поет! От радости жизни!
Время от времени по обе стороны дороги видны опрометью удирающие русаки — сверкают их пятки и уши. Но больше всего гордится директор сидящими зайцами. Эти вскакивают в последний миг, когда мотоцикл рядом.
— Охамели, — говорит Новожилов почти счастливо: ведь если трусливый косой ничего не боится, значит, в заказнике порядок.
Лишь фазаны не торопятся на вечерний дозор директора. Но вот недалеко от тернов попадается первый петух. Мелькнул, как тень, и нет. Чуть погодя — другой, третий… Так быстро, что разные цвета оперения сливаются в один — червонно-золотой.
Обратно возвращаются засветло. Восковой туман висит над полем ржи, мимо которого они проезжают.
Все истонченнее, все невесомее дали. На ясном небе чисто и тонко смотрится месяц. Точно подтаявшие, почти прозрачны его края. И светозарными кажутся долгие стволы одиноких пирамидальных тополей.
12
Нет, Новожилов совсем не ратовал за отказ от пользования землей, за отторжение отдельных участков, их неприкосновенность. Наоборот, охрана диких животных призвана обогатить угодья — пастбища ли, леса ли, поля. Кому они нужны без дичи?!
Разве не чудо, когда из пропыленных камышей посредине поля — а клочок земли под ними с блюдце — выскакивает фазан, туловище пурпурно-каштановое, зелено-синяя голова с красными, будто сафьяновыми, пятнами вокруг глаз, мантия в полулунных белых отметинах, а хвост — багряно-оранжевый! Стремглав мелькнет и скроется в обыкновенных зарослях терна. Есть фазаны золотые, есть алмазные и серебряные, а в Сухом Ерике обитают пестрые — колхидские. Прародителей колхидских фазанов увидели, по преданию, аргонавты. В долине реки Фазис — теперь Рион — и назвали фазанами.
Зеленые клочки, которые называют уголками биологической защиты животных, сотворили это чудо. А что земля рядом окультуренная — даже лучше! У такой больше корма. Где еще столоваться диким животным в глухую осеннюю пору?! Из века в век народ сеял с расчетом на живое. Бросая в пашню зерно, крестьянин приговаривал:
Глядя, как ловко гуляет по карте здоровенная новожиловская рука, Москалев понимает, что столкнулся с нешуточной силой. И прекрасно! Будет, по крайней мере, толк, а не болтовня о травке-муравке.
— От нас требуют использования земли, — говорит Москалев. — Пригодна она для пашни, не пригодна — никто не разбирает. Ослиная глупость, кретинизм! Тем не менее… Был здесь главный землеустроитель Беклемишев, смотрел. Только-только разлилась река, росли такие камыши, что нельзя было зайти. Все равно: «Числить в пашне». — «Но тут никто никогда не пахал!» — «Осушите!»
Новожилов смотрит за окно, где с пронзительным криком стрелами проносятся стрижи, потом на белую рубашку секретаря, минуту молчит и все-таки спрашивает:
— А вы не хотите отвлечься? Приехать в наше хозяйство на пару-тройку часов? Поездите по степи, побродите по лесу… Покажу вам массу дичи. Но еще увидите поля. Распаханные, между прочим. И растут на них одни сорняки. Амброзия там огромного роста. Вымахивает такая из года в год. Так не лучше ли приложить руки на полях? Оставьте маленькие клочки в покое! На них толком все равно ничего не вырастет, хоть сметаной удобряй.
— Амброзия?..
Слово, известное каждому агроному, Москалев не мог связать с чем-то реальным, тем более с землей, сельским хозяйством. Из книг он знал: амброзия — пища богов, а по Новожилову выходило что-то неудобоваримое, зловредное и живучее.
— Да, амброзия! И сорняки вместо кукурузы и подсолнухов. А как семена созреют, их запахивают, чтобы вылезли на следующий год и опять вымахали с километр. Запахивают-то еще полбеды. Жечь принялись. И когда? Весной! В самое гнездование. Спалили рядом с полем наш микрозаповедник. Цапли, фазаны, утки, камышовки, лысухи все погорело. По воле одного дурака, которого сто раз предупреждали, чтоб не жег.
Об этом случае секретарь знал. Но слушать лишний раз о безобразиях в районе было неприятно.
На пожарище секретарь выезжал с председателем колхоза. Уже было тихо, но по деревьям, которые столбами чернели на межах, он мог представить, что здесь творилось.
…Огонь рвался к небу, неистовствовал, гудел. Как порох, загорался иссушенный прошлогодний тростник, мгновенно испепелялся, перекидывая жар по ветру, пока заросли не обратились в яростный гигантский костер. Кроме гари, ничего не осталось, лишь дикие утки кружили над пепелищем. Конечно, бригадир колхоза не думал о птицах, когда подходил к камышам с факелом. Он выполнял задание своего председателя — привести в порядок земли, выведенные из севооборота. Огнем ли, плугом ли — председатель не уточнил. И бригадир решил: огнем интереснее и быстрее. Когда же разъяренный Новожилов приехал к нему, бригадир удивился. В колхозе, где он работает, привыкли жечь: стерню, чтоб уничтожить вредителей, солому, чтоб не возиться с ней… А что огонь кого-то там уничтожает да еще вредит почве, а солома — корм для скота и зимой приходится ее закупать у более рачительных хозяев — зачем ему думать за начальство?!
На обратном пути Москалев больше и больше склонялся к мысли, что слишком много развелось этих самых исполнителей. Как панщину отбывают. И тоска по обыкновенному добросовестному работяге мешала расслабиться.
— Придется штрафовать! — бросает секретарь.
Однако такое наказание не устраивает Новожилова.
— Его, сукина сына, судить надо! За землю, что под сорняками. На трехстах гектарах пахотной земли ничего, кроме колючек, не растет! Из года в год. Думал бы лучше о них. А в камышах как была вода, так и осталась. Лягушки квакают, а на пшеничных полях лягушек не бывает.
Телефонный звонок, длинный, настойчивый, вмиг расстраивает лад, который было объединил собеседников. Холод Земли Франца-Иосифа снова подбирается к Новожилову. Ничего не поделаешь. Надо терпеть. Ведь от встречи с Москалевым так много зависит. Без поддержки властей какая охрана природы! И едва Москалев освобождается, директор спешит договорить:
— Пожалуйста! Наводи порядок. Но не шкодь! Не с огнем в руках. Опахивай, коси, борись с сорняками. Главное, камыш поднимается снова, опять вымахает под небо, а сотни ондатр как не бывало. Рядом поле. Отличная земля. Забита сорняками. Дальше три поля, снова дурнишник — карантинный сорняк. Наводи там порядок! Чего ты полез сюда, на несчастный пятачок?..
— Придется наказывать!
Но разве штрафами дело исправишь? Хуже другое — дикие звери и птицы не учитываются в сельском хозяйстве.
Москалев поднимается: время встречи исчерпано. Интересный человек Новожилов, с удовольствием потолковал бы с ним еще, однако сев на полях. Впрочем, если Новожилов не против, разговор можно продолжить в машине.
И, шагая с Москалевым по коридору, спускаясь по лестницам, Новожилов твердит свое:
— Не думайте, что успех дела зависит лишь от зон покоя, микрозаповедников, заказников. Сами по себе они ничего не решают. Один заказник в охотничьем хозяйстве — все равно что патрон без пули, пороха, капсюля, без ружья и стрелка. Что таким патроном можно добыть? Ничего! Точно так же и другие принадлежности для охоты ничего не стоят без заряженного патрона. Нужно все вместе, и тогда будет трофей. Комплекс мероприятий — это и есть наш метод. Он прост, доступен каждому хозяйству, каждому человеку.
Часть II. ПЫЛЬНАЯ БУРЯ
13
Ручная ворона Карпо снялась с насеста и, перелетев двор, опустилась на крышу остановившейся машины. Едва из нее вылез человек, Карпо оказалась на его плече и яростно закаркала. От неожиданности человек пригнулся, отвернул лицо, замахал руками. В ту же минуту Карпо узрела между зеленью Новожилова и полетела к нему, каркая еще требовательней. Пришелец с облегчением выпрямился, и Новожилов сразу узнал Мореного. Теперь он был не в красной рубахе, а в пестрой, застегнутой, несмотря на жару, по горло.
— У нас казаки ворон не боятся, — пошутил Новожилов, разрешая Карпо приземлиться себе на голову и подолбить металлическую дужку очков.
Смущенный предводитель бахчевников отряхивался, хотя ни пера, ни какого другого сувенира Карпо не оставила ему. Она вообще не удостоила бы его вниманием, если бы яркие кружочки на рубахе Мореного не приняла за ягоды шелковицы.
— Когда хочешь есть, не то перепутаешь, — сказал Новожилов, направляясь к столу, куда уже перелетела ворона. — Правильно, Карпо. Не до церемоний. Не поорешь, никто жрать не даст. Так и берем с тобой глоткой.
Поощренная воспитанница усилила крик, едва первая сухая корочка полетела в миску с водой. И не унималась, пока Новожилов не искрошил хлебную горбушку до конца. Потом приступил к кормлению, дивя выдержкой Мореного, который отроду не видал птицы скандальнее, нахрапистее и сварливее. Настоящая карга. А директор препровождал кусочек за кусочком:
— Она у нас молодая. Не научилась сама брать корм. Думает, я — ее мамка.
Чуть кормилец позволял себе промедление, Карпо снова опускалась до разнузданного крика. Пробовала даже ухватить клювом палец Новожилова.
— Протестует, — объяснил он, — против однообразной вегетарианской еды. — И сказал Карпо: — Мяса нет!
Мореный отступил в тень. Чтобы в полное удовольствие наблюдать за сценой, присел на приступку подвала. Рядом лежал завязанный мешок. Не долго думая, Мореный переложил его на стол. В мешке что-то шевельнулось.
— Змея, — сказал Новожилов, вытирая руки. — На жаре у нее может быть солнечный удар.
Мореный вскочил точно ужаленный.
— Неядовитая, — успокоил Новожилов равнодушно, сгоняя Карпо: насытившись, она примеривалась, какой бы блестящий предмет стянуть. — Сейчас покажу.
Мореный брезгливо отшатнулся.
— Водяной уж, — образумляюще сказал Новожилов.
Все равно Мореный не горел желанием увидеть его. Однако Новожилову так хотелось показать красавца, что он развязал бечевку и вытащил ужа. Карпо точно ветром сдуло.
— Нервы слабые, — простил ее Новожилов.
Длинный, тускло-серый, в шахматных пятнах, уж извивался в руках Новожилова. Мореный смотрел с отвращением. Не гадюка ли, скользкая тварь? Больно серая голова.
— Сейчас окатим водой, будет красивей, — заботливо пообещал Новожилов.
— А если укусит? — раздался тоненький голосок.
Новожилов оглянулся. На верхней ступеньке террасы, оказывается, была зрительница — соседская девочка с цыпленком в руках.
— Умрешь! — ответил Новожилов. — Как царица Клеопатра.
Девочка совсем оробела.
— Хочешь, сфотографирую со змеей и пошлю карточку в «Юный натуралист»? Будут говорить: «Ах, какая смелая! Настоящая героиня!»
Жажда славы заставила девочку сойти на ступеньку вниз, потом еще на одну. А директор делался веселее и веселее. Из-за этой самой Клеопатры. Вернее, из-за картины «Смерть Клеопатры», которую написал художник Лисс. Новожилов хорошо запомнил фамилию: ведь она почти звериная.
Развеселила его, конечно, не бедняжка Клеопатра, прекрасная, в беспамятстве запрокинувшая голову, и не черная печальная служанка, подносящая кобру в корзинке, а реальная старуха смотрительница, неусыпно следившая, чтобы посетители держали дистанцию, чтобы не касались оградительной веревки, не толпились, не напирали… Она понукала и свирепствовала как могла. И вдруг налетевшая с бешеным жужжанием огромная жирная муха — порождение душного сонмища и бестолковости — нахально пересекла запретную зону и села на белую грудь царицы. Не довольствуясь этим, она принялась возить по ней, словно по заурядной стене.
Новожилов уверял, будто не на шутку испугался за судьбу шедевра. Это же международные осложнения! Заграничные владельцы картины обнаруживают на груди Клеопатры ранее не существовавшую родинку! А сколько исследователей наплодит она?! Станут восторгаться утонченным колористическим мастерством художника, толковать: сколь умело, сколь ненавязчиво-изысканно оттенена лилейная женская кожа.
И Новожилов бросился на муху. После чего был с позором выдворен шипящей смотрительницей. Она посчитала его человеком «под мухой», хотя он был трезв, как стеклышко, которое отсутствовало на картине.
Крик скворцов заставил всех поднять голову. Лишь Новожилов понял, отчего скворцы в страшной панике. И, сажая змею в мешок, перевел:
— Карпо примостилась на крышу их домика и стучит по ней клювом. А внутри птенцы. Вот родители и предупреждают: «Осторожно! Бандит возле вас!»
Возмущенная девочка живо спустилась вниз и предъявила своего цыпленка как еще одно доказательство преступной натуры Карпо: у бедняги вытек глаз. Вместе с другими инкубаторскими он сидел в клетке, было все хорошо, но вот прилетела Карпо, стала совать клюв в решетку — и пожалуйста: четверо убитых, двое раненых!
Новожилов почесал затылок… Однако ничего не поделаешь. Придется лишать Карпо свободы и платить штраф: по рублю за цыпленка. Услыхав о деньгах, девочка сразу же увеличила число убитых.
Теперь настала очередь Мореного требовать правосудия. На бахче появились посторонние — грачи. Выклевывают всходы. Можно ли стрелять воров? И Мореный достал охотничий билет. Медленно, со значением, точно и не билет вовсе, а удостоверение своей человеческой полноценности. Билет был аккуратно вправлен в тисненый кожаный переплет, внушительный и богатый, подобранный с любовью, как всякая вещь, смысл которой — свидетельствовать об избранности владельца.
Ну что ж… Настоящему охотнику директор готов помочь. И, возвратив билет, вынес из кладовки несколько маленьких пачек.
Рассолодевший под зенитным солнцем, Мореный не торопится спрятать выданный порох. Куда спешить? Стыдно признаться: бригада устроилась возле леса, а кроме бахчи, Мореный ничего и не видел. И это он — охотник. Спроси сейчас, что за рябые птицы роются возле сарая, не ответит. Да что заморские птицы! Огарь вон ходит, но много ли известно Мореному про жизнь этой красивой рыжей утки?! Вот про вкус утиного мяса может сказать. И как лучше приготовить, сообразит. Где подкараулить, знает. А что у животных натура — Мореный и думать не утруждался. Ну, не смех ли: у змеи солнечный удар?!
И, кивнув на мешок, спрашивает:
— Зачем ее туда?
— Уйдут посторонние, выпущу подальше. Надо, чтобы на базе жили шахматные ужи. А то орлы есть, косули тоже, уток до черта, а змей мало.
«Посторонних» шабашник отнес на счет девочки, разглядывавшей рябых птиц. Головки светлые, оперение сизое из-за частых белых и черных крапин, которые при движении будто перетекают одна в другую. Белые особенно походят на капли.
— То цесарки, — нехотя говорит Новожилов. — Мелеагриды, нумидийские птицы.
Узнай Мореный, какая легенда связана с цесарками, он возгордился бы меткостью своего глаза. Однако у директора не лежит душа рассказывать разную брехню. Будто бы жил такой грек Мелеагр, сын Энея, вроде у грека были сестры, и когда он умер, то сестры никак не могли утешиться. Будто их превратили в птиц, оперение которых кажется усыпанным каплями слез.
Но, видно, Новожилову не суждено сегодня обойтись без истории.
К цесаркам подходит красавец петух и тоже с забавным усердием начинает рыться в песке. Глядя на него, Мореный смеется и вспоминает басню о жемчужном зерне и навозной куче.
— Гогочи, гогочи… — обижается Новожилов за петуха, заподозренного в суетной человеческой страстишке. — Просто никто лучше не оживляет жемчуг, чем птица в своем желудке.
Мореный, который не хотел обидеть ни Новожилова, ни петуха, пробует откашляться, делая вид, что першит в горле. Однако Новожилова не проведешь, и не даст он спуска тем, кто плохо думает о животных.
— Такому вот красавцу давали склевать потухшую жемчужину, потому что человеческая алчность неистребима. На том мир стоял и стоит сейчас. В древности считалось: чем ярче оперение, тем радужнее будет оживленная жемчужина. И он склевывал, глупый… А через некоторое время птицу забивали и вынимали проклятую драгоценность. Но бывало, что петух оказывался расторопнее, вот и соображайте, кто копался в навозной куче!
— А огарь? — выпытывает Мореный, коль уж директор разговорился.
И про огаря Новожилову известны подлинные факты. Сам наблюдал. Их, может, какой заядлый специалист знает — больше никто. Директор оживляется. И говорит, что огарям все равно, кого воспитывать — собственных детей или чужих, лишь бы своего вида. Чем больше, тем лучше.
— Выплыла, например, одна семья на прогулку, а навстречу — другая. С недельными птенцами. Тихо-мирно они могут и не разойтись. Каждая мать норовит захватить чужих огарят и присоединить к своему семейству. И часто такие прогулочки заканчиваются потасовками.
Что-то виноватое появляется в лице Мореного. Как бы оправдываясь, он говорит:
— Небось про кукушку не рассказываете…
Новожилов сам обрадовался бы, если бы кто-то открыл ему тайну кукушки. Записался бы в почитатели того человека, кто объяснит, как молодые кукушки, вскормленные приемными родителями, перелетают в тропические страны и находят там своих настоящих родителей, которых никогда не видели.
Однако пора и честь знать. Дружок подает сигнал из машины. Мореный лениво идет к воротам. Секунда-другая, спрашивает:
— Может, подвезти куда?
Нет, к Хаустину, главному агроному, Новожилов поедет на полевой машине «Охрана природы». И не один. Спасибо Карпо, навела на дельную мысль. Новожилов прихватит надежного помощника — Филимона.
Поделиться книгой: