Мода короля Умберто

— На то они и дикие, чтобы не считаться с формальностями. Они и за границу мигрируют без визы. Это их вотчины, а не мои.

— Их, считаете? А кто распоряжается пахотными колхозными землями?.. Устраивает какие-то зоны покоя без нашего согласия.

«Зоны покоя» Москалев произнес так, словно речь шла о курортных уголках с магнолиями, олеандрами, о каких-то райских кущах, обнесенных забором. Между тем в охотничьем хозяйстве называли так обыкновенные неудобья. И Новожилов спокойно сказал:

— Камыши на берегу озера не пахотные земли, но в управлении сельского хозяйства они почему-то числятся как пахотные. В камышах гнездятся фазаны, утки. Это и есть зона покоя.

Что-то мешало Новожилову за узким столиком, теснило как-то. Тут еще хрустальная пепельница лезла в глаза. И, пренебрегая церемониями, он отодвинул ее, а сам подался в кресле назад и расстегнул китель. Теперь он мог говорить свободно.

Какой же заказник без зоны покоя?! Все равно что трактор без двигателя. А заказник для охотничьего хозяйства то же, что сберкнижка для человека: проценты идут, бери их, пользуйся, но сумма остается неизменной. Так и дичь в заказнике множится в арифметической прогрессии, не меньше, но здесь ее не трогай — неприкосновенный запас, жди, когда сама расселится, обогатит угодья. А расселяться начнет обязательно.

— Вы, Кирилл Николаевич, любите тесноту?.. Коммуналки? Очереди? Вот и животные не любят. Одному соколу чеглоку, например, нужен целый большой район! Рядом с соседом он жить не станет, почему и зовется аристократом неба.

Образная речь директора оживляет Москалева. Он старается больше слушать, чем говорить. И тоже отодвигает кресло. Ослабляет узел на галстуке. Одно неясно… Заказник, охотничье хозяйство… Почему Новожилов объединяет их?

— Потому, — отвечает директор, переходя на более деловой тон, — что заказник — часть хозяйства. Дикие звери и птицы должны чувствовать себя тут как дома. Понимаете, дома! А не как в концлагере. Иначе никакого неприкосновенного генофонда не создашь.

И опять Новожилов следит за секретарем: пришлось ли крепкое сравнение? Кажется, принял. А иначе не прошибешь. Начнешь мямлить да усыплять биологическими терминами — и сразу припечатает тебя словами о главенствующем положении человека на земле.

Действительно, Москалев считал: земля обрабатывается не для того, чтобы ее заселили дикие. Он твердо знал: охрана природы не должна мешать прогрессу. Не однажды секретарь сталкивался с людьми, которые во имя сохранения природы готовы были предать анафеме производство. Ничего, кроме сожаления, не вызывало их бурное негодование. И вообще мир представлялся Москалеву противоборством темных и светлых сил, стихии и интеллекта, который медленно, но верно подчиняет себе все, движет человечество к добру. Увы, не столь быстро, как хотелось бы, но… Если о чем и сожалел Москалев, то о хронологическом несоответствии человеческой жизни и истории.

Но когда наивная вера Москалева встречалась с чьей-то практичностью, возникала настороженность. Москалев ощущал ее и сейчас, ощущал просто как твердое тело. А между тем что такое охотничье хозяйство, если очертить на топографической карте? Одно из звеньев системы. На его территории станицы, железные дороги, автомобильная магистраль. Здесь постоянно ведутся работы. Там пашут, тут сеют, где-то косят, убирают урожай. Москалев облетал свой район на вертолете, и образ открывшейся земли, подкрепленный видом карты, которая висела в кабинете, создавал у него ощущение неразрывного единства жизни. Это ощущение не позволяло секретарю отделять чью-либо правоту от других правд, тоже важных и главных. Переубеждать его было напрасно. А ссылки на разные там объективные причины секретарь воспринимал как обычные отговорки.

Однако Новожилов не собирался спорить. И он верил в разум, но как человек, который сталкивается со злом на узкой тропе, который знает, какого калибра у него пули и какие следы оно оставляет на месте преступления. И сидящий напротив Москалев был далек от Новожилова не потому, что сиял чистотой, — секретарь застревал в дорожной грязи и почаще директора, — а потому, что чего-то не понимал.

— Так что никто не посягает на пахотные земли, — хмуро говорит Новожилов. — Да и зачем? Повсюду есть участки, которые лучше оставить для диких животных. Разные обрезки, клочки, топи… Проку от них ни на грош, а зверью — в самый раз.

— Вот и плохо, что ни на грош, — замечает секретарь, подозревая Новожилова в желании вырвать для зверей и птиц что-то неположенное. Ведь предупредили же секретаря, что диких животных директор любит больше, чем одностаничников.

«Да он совсем зеленый, — думает Новожилов. — Птенец! — И в кончиках пальцев словно бы ощущает нежный пух. — Вот и рассуждает как типичный аграрий, который хоть на лысине готов сеять пшеницу».

И, кивнув на карту района, спрашивает, уже как старший младшего, — снисходительно и терпеливо:

— Что можно посеять, например, на склоне, где смыта почва? Или в овраге?.. А животным тут благодать. Они облюбуют местечко, и надо, чтобы никто им не мешал. — Новожилов поднимается к карте: — Смотрите! Живые изгороди, окраины полей, ряды кустарников, просеки после лесной рубки… Все годится! Любые клочки, обрезки, какие-нибудь беспризорные участки — все может стать зоной покоя.

7

— Зашла Елизавета так…

И Петрухин соображает, что речь пойдет о лисице.

— Я поселил в кабинете двух сычей. И чтобы они меня самого не выжили, чтобы топор в воздухе не повесить, днем и ночью держу дверь открытой. И вот слышу среди ночи — сычи орут в клетках, волнуются. Значит, кто-то беспокоит. Захожу и вижу: роспись посреди кабинета. Похоже на работу енота. Заглянул под стол, а там — большая, очень худая, какая-то облезлая лисица. Я вмиг дверь прикрыл, и рыжая осталась с сычами. Чуть тихо становится, она давай рыскать, а птицы начинают бить тревогу, и я иду к ним. Открываю дверь — лисица под стол шасть, одни глаза горят. Худая до невозможности, совсем доходяга. Может, она из леса, а может, кто-то взял лисенком, выкормил, а она удрала… Моих индюшат штук двадцать передушила. Я ее со злости стрелял в сумерках. Но темно, мушки не видно, и я промазал… Может, чем подлечим, если попалась. А выпустить — пропадет.

Озабоченность Новожилова так велика, что Петрухина даже досада берет. Что за характер! Тварь ли, человек ли — ему все едино.

Лишь сейчас замечает Новожилов осуждение на лице егеря. И, садясь в коляску мотоцикла, говорит:

— Если я не буду защищать, кто же будет? Они бегают, прыгают, летают, плавают рядом со мной, потому что им тут хорошо. Для них я живу в природе вот уже тридцать лет.

— А чего их разводить! — И загорелое лицо Петрухина морщится от удовольствия, когда он надевает краги. — Они сами разводятся.

— Ишь ты, какой быстрый! — говорит Новожилов и удивляется себе, как язык не отсохнет годами долбить одно и то же, долбить, как попугай, кому ни придется, и все равно без толку. — Разводится… Тут тебе не остров Маврикий… Да и там создают условия, — Новожилов с досадой показывает рукой в сторону далеких всадников: — Правь к пастухам. Сейчас обую их в лапти.

Похоже, и пастухи не собирались сдаваться. Они кликнули здоровенных овчарок и, выпрямившись в седле, ждали, когда Новожилов подъедет ближе.

И долго еще коровы, сбившиеся перед мотоциклом, слышали человеческие голоса и, дивясь на пришельцев, словно бы вопрошали: «Кто такие? Зачем пожаловали?» Долго еще раздавались крики взбудораженных пастухов:

— Ну и гавкай тут сам вместо собаки!

Новожилов помнил и похлестче столкновения, когда защищали от нашествия скотины заповедные острова. Колонию чернокрылых бакланов удалось отстоять. А теперь новая напасть — собаки. Они рыщут по угодьям и давят все живое: фазанят, куропаток, зайцев. Но пастухи заверяли: может, какие другие собаки, только не их. За своих чистокровных выложили по двести целковых, псины культурные.

Новожилов привык к ярости и упорству спорщиков. Знал, что отстаивали собак вовсе не из любви, а чтобы самим поменьше работать. Овчарка заменяла недостающего пастуха: он значился при деле, а сам заправлял дома. И вот в который раз выгнали скот на молодые сосновые посадки. С вершок ростом. Коровы их истолкут, а лесники спишут на лосей и зайцев. И пойдет уже война с лесничеством. «Так и буду воевать до гроба». И, заполнив протокол, Новожилов складывает полевую сумку, хмуро бросая егерю:

— Трогай!

— Их не переделаешь, — с сочувствием говорит Петрухин. — Штрафовать надо!

— А куропатки парами, — замечает директор, показывая на птиц, выскочивших из травы. — Им бы с птенцами быть, насиживать новых, а они… Потому, что собаки разорили гнезда.

8

Никто сильнее не желал отстранения Новожилова, чем лесники. Бердюгинцами их называли по фамилии директора лесничества.

Размолвка между охотничьим хозяйством и лесничеством началась с того, что бердюгинцы наотрез отказались сажать деревья и кустарники, необходимые для дичи, особенно для фазанов. До баловства ли, рассуждали, когда в плане деловая древесина?! И вообще откуда напасть? Отродясь не видали в здешних краях фазанов. Новожилов завез их, заполонил округу, пускай и заботится.

Не последнюю роль в междоусобице сыграло дело о таинственном кабане и Красной книге.

Однажды утром к Новожилову приехал егерь и угрюмо доложил: в лесополосе грохнули кабана, осталась лужа крови, в ней — желтая ружейная гильза. Рядом отпечатались следы «Нивы». Есть и свидетель, видевший тройку неизвестных и запомнивший номер машины.

Новожилову и то сделалось не по себе, едва следователь сообщил фамилии «неизвестных»: сынок главного лесничего в компании с зубным врачом и директором магазина. У всех были путевки на отстрел голубей. Как ухитрилась троица перепутать голубей с кабаном — тайна, не раскрытая поныне.

Возможно, раскрыть ее и намеревался папаша главный лесничий, пожаловавший в разгар расследования к Новожилову домой. А может, как человек в высшей степени деловой он хотел внести родительский вклад в воспитание сынка, но попытаться отдать этот «вклад» в руки Новожилова. Черт дернул парламентера направиться к директору не тотчас, а свернуть в кухонную пристройку: уж очень хотелось пить.

В пустой полутемной каморке действительно стояли ведра с водой, но не они заинтересовали парламентера. Рядом на стуле… Рядом лежала Красная книга! Роскошная, новенькая. Не издание — чудо полиграфии. О такой он давно мечтал. Даже видел ее во сне после того, как целый вечер, который прожег у приятеля — зубного врача, она глазела из книжного шкафа, приставленная к стеклу. Сколько ни наседал гость, прося раздобыть такую же для него, зубной врач бубнил: «Можно попробовать, но только когда сделаю ей коронки». Ей — то есть пышнотелой и белокурой книготорговой администраторше. Второму гостю тоже приспичило заиметь полиграфическую новинку, и он спросил, не подтает ли сердце бесподобной от сливочного топленого масла, несколько килограммов которого он может устроить. С появлением серьезного соперника слабые шансы лесничего враз улетучились, а желание приобретателя удвоилось.

И теперь, увидев книгу, он просто потерял соображение. Рука сама собой, как-то неуправляемо и безотчетно, как-то слегка дрожа, потянулась к бордовому переплету. Затолкала полиграфическое чудо под рубашку и прижала к родной груди. Не дыша, парламентер подался назад к своей машине — здесь собирался схоронить книженцию, а затем вернуться на дипломатические переговоры.

И вдруг откуда ни возьмись — знакомая! Кормилица зверей Катя. В сатиновом халате, подпоясанная цветастым пояском. Она было начала настоящие тары-бары, но лесничий с отчаянием махнул рукой и едва вырвался, как подоспел Новожилов. Но гость не растерялся и понес, что на язык подвернулось…

Новожилов слушал с интересом, даже с удовольствием. Но, соскучившись, взял да и щелкнул нахального пустомелю по рубашке в том месте, где угадывался книжный переплет. Парламентер ойкнул. Разразился умопомрачительный скандал. Теплая Красная книга была извлечена, и объяснить все это оказалось так же трудно, как уравнять голубя с кабаном. Но лесничий упирался, толкуя, что собственные вещи волен носить где угодно, когда угодно и прижимать их к сердцу сколько угодно. Он не сдавался, пока не вызвали очевидца.

Собственной персоной Петрухин спустился во двор. И, волнуясь, повторил то, что считанными минутами раньше выпалил директору.

Да, примостился в глухом местечке, будто в читалке. Изучал животный мир по книге, даденной Василием Прохоровичем. В аккурат добрался до жужелицы, как услыхал шум машины. Глянул за занавеску — бердюгинец топает на кухню. Петрухин лыжи-то и навострил. На кой ему неприятная встреча? Расспросы, вынюхивания. Он книгу-то положил, а сам — через потайную дверь. За ней и припал к щелке. Ничего не поделаешь, охотничья привычка. Дальше Василий Прохорович знает.

После очной ставки парламентер был с позором изгнан, сколько ни раскаивался, ни сваливал на черта, ни лил слез. Однако слезы его жены, которая подкараулила Новожилова вечером, подействовали сильнее. Скрепя сердце директор дал слово никому не рассказывать о библиографической страстишке папаши-лесничего.

Огласку же история получила благодаря Кате.

Малый-де чин чинарем пришел с покаянием, а Новожилов вампиром пил лесничью кровь, пока не отпал. «Порешить обещался», — выкатив глаза, шептала Катя. С горя малый-де и позаимствовал книгу. Красную, заклинательную. А краснокнижник учуял, бесом сорвался и настиг. Слово «краснокнижник» Катя произносила, опасливо озираясь, и звучало оно в ее пожилых устах как нечистая сила.

С Катиной легкой руки и началось обеление парламентера, да не простое, а до совершенной невинности и чистоты. Кабан же, которого грохнули, коллективной фантазией бердюгинцев и вовсе был сведен на нет и объявлен таинственным. От него не оставили не то что лужи крови, но и мокрой точечки. «А ружейная гильза?» — упорствовал хмурый егерь. И бердюгинцы советовали ему креститься, когда мерещится.

Так был забит главный клин в размолвку бердюгинцев с новожиловцами, в кои, помимо людей, зачислялись отныне дикие звери и птицы.

9

Перед ними лежала земля лицом вниз в самую буйную пору цветения. Глянцевито-сыро темнели пласты, нагроможденные плугом; кое-где вкривь и вкось торчали недозревшие султаны конского щавеля. И это все, что осталось от июньского луга. Не было только крови. Но директору виделась и она — под смачными пластами. Он знал: под ними изувеченные тушки новорожденных зайчат и крошечных птенцов, передавленные скорлупки яиц. То, что могло летать и бегать, спаслось, а беспомощное, несмышленое погибло. Целое поколение пропало зря!

Петрухин озадаченно глядит на обочину, где уцелел осот с чернобыльником и полынью, и, свистнув, качает головой:

— Скот здесь больше не попасешь. А трава стояла по пояс. Может, сеять что собрались?

— Сеять в июне?.. — с усмешкой откликается Новожилов.

И чувство безнадежности делается щемящим: сколько ни старайся, за какой-нибудь час по приказу последнего олуха твои многомесячные труды пойдут прахом.

— А что? — донимает Петрухин. — Наша бабушка хранит про запас освященные семена. На всякий случай. До Еремеева дня, говорит. До двенадцатого июня.

— С керенками в магазин твоя бабушка не ходит?! — зло спрашивает Новожилов, поддев ближний пласт ногой. Скругленный жирный пласт податливо мягок. По нему опрометью бежит угольно-черный жук. — Не понимаешь, что ли, распахали для галочки. Чтобы отчитаться — освоили залежь!

И прошлой весной изуродовали такой же участок. Новожилов ограничился тогда внушением Хаустину — главному агроному колхоза: парень молодой, только-только начал хозяйничать. Хаустин чистосердечно признался: не держал в голове каких-то зверюшек, вот если бы его предупредили…

— До пятнадцатого апреля! — перебил Новожилов.

— Что до пятнадцатого?..

— Пашите, боронуйте, хоть на голове ходите!

Только этого Хаустину не хватало. Каждый будет указывать сроки полевых работ. Он почему-то не лезет в чужую епархию, а в сельском хозяйстве кругом специалисты: что ни едок, то рассуждает.

— До середины апреля еще не начинается гнездование, — объясняет Новожилов со спокойствием человека, повидавшего на своем веку и более самолюбивых новичков. И просит не рваться, а записать два числа: — Либо после пятнадцатого июля, когда все, что держится в траве, бегает, прыгает и летает, само уходит. А иначе урон природе, и ваше трудовое рвение — сплошное злодеяние против диких зверей и птиц.

Хаустин насмешливо поднимает глаза: не шутит ли товарищ директор? Так уж и злодеяние?

— Сами должны соображать, — говорит Хаустин. — Слышишь, трактор, беги!

— Гнезда-то остаются! — взрывается Новожилов. Неужели он глупее спорщика — требует напрасного? — Либо кладки погибают, либо птенцы беспомощные. И все остальное, что лежит и не научилось ходить: зайчата, косулята!

Главный агроном удрученно смолкает. Не слова убеждают его, а напор Новожилова. Ничего себе дед, прямо-таки волчья хватка. Рядом с ним, пугающе необузданным, Хаустин представляется себе комнатным существом: каким-нибудь пуделем, расчесанным, шелковистым, повяжи голубой бант — сходство полное. Досада на самого себя заставляет его непокорно крутануть шеей, расстегнуть на горле тугой воротник. Так и быть, если случился грех, надо исправлять. Главный агроном даст зерновые отходы для подкормки зверюшек.

Новожилов смягчается. Он не каратель, спрашивает по закону. Охотничье хозяйство большое. Ни мало ни много восемьдесят тысяч гектаров! На каждом поле или лугу предупредительную табличку не поставишь. Окаянная должность отучила миндальничать. Это в романах и фильмах изображают защитников природы недотепами. Кто еще в горячке, без ружья идет на браконьеров? Охрана природы — дело жестокое. Для железных людей.

Директор и главный агроном выходят из сыроватого помещения. Теплый воздух, цветущие вишни — можно ли не расщедриться сильнее?! И главный агроном обещает еще и свежего сена.

К осени он забыл о посуле. И Новожилов снова нагрянул к нему.

— Парень ты в общем-то неплохой, но память у тебя короткая. Или думаешь, у других никудышная… Так или нет, но зерноотходы отвесь. Они нужны не мне, а фазанам, которые по твоей воле раз уже пострадали. Нельзя же наказывать невинных животных снова.

Хаустин схватился за голову: черт возьми, запамятовал! Побежал на склад, помог тащить груз в машину. Дал еще и мешок подсолнечных семечек для белок и зимующих птиц.

С тех пор Новожилов с ним не сталкивался. А теперь начинай сначала. Опять учи уму-разуму!

10

Распаханная земля на глазах обветривалась, кое-где обсохла и побелела.

На пути к мотоциклу Новожилов вдруг останавливается. Глядя на него, прислушивается и Петрухин.

— Птенцы удода, — с удовлетворением определяет Новожилов. — Вывелись, черти. Жрать просят.

И новость приободряет его. Ненадолго, однако. До неблизких бахчей он клянет главного агронома. Заодно и лесников, которые тоже обещали не вырубать дуплистые деревья, а вон сколько повалили! Пустили белок по миру.

Возле бахчевников Петрухин тормозит сам. Да и они не прочь потолковать: наслышаны про строгости Новожилова. Егерь наведывался к ним, предупреждал, но толком не сказал ничего, а они, люди приезжие, — на птичьих правах. Им бы вырастить урожай, арбуз в арбуз, — и с прибытком восвояси. Лентяям-завистникам кажется, будто денежки у них легкие…

Однако Новожилов не настроен обсуждать заботы шабашников. Он видит, как из легковой машины, стоящей возле палатки, выпрыгивает кошка и, потягиваясь, направляется к скатерти, разостланной на траве.

— Ребята, — говорит Новожилов, — предупреждаю: зверей не стрелять, капканов не ставить. А кошечек и собак не выпускать.

Но у бахчевиков имеются и свои соображения насчет стрельбы. На то и Мореный, чтобы защищать права бригады: поднаторел на сезонном старшинстве.

— Когда поспеют арбузы, — степенно и с расстановкой говорит Мореный, — будем стрелять всякого, кто покажется на бахче. Заяц, олень, человек — нам все равно.

Крепко стоит Мореный. Красная рубаха расстегнута. Блестит мускулистое тело. И взгляд как у рыси. Того и гляди, вцепится в загривок. Однако не на того напал. Новожилов видел и похлестче субъектов.

— Год назад, — говорит Новожилов, — наши егеря ночью охраняли угодья. И вышли на след машины. А дальше — как в песне: «Завидя нас, враги бежали! Бежали кто куда пришлось!» Знаете, что такое оказать сопротивление егерю? Так вот, весь заряд картечи пришелся в машину. Водитель спрятал ее в гараже, а потом ремонтировал… Государственный зайчик обошелся ему ровно в шестьсот рублей. Три дня назад видел незваных гостей в обществе охотников. Картина невеселая. Из общества исключены, карабин конфискован, машина тоже. Так что нарушите — не обижайтесь!

— Как же, как же… Слыхали… — И, показывая на скатерть с закуской, Мореный спрашивает: — Может, присоединитесь?

— Не пью.

И Мореный понимает, что разговора не получится. А если знакомство нельзя размочить, то желательно хоть узнать, велики ли деньжата, из-за которых Новожилову одна маета и страданья.

Вздох разочарования следует после ответа. Сто семьдесят! Плюс премиальные. Не ослышались ли?! Сунься-ка с такой зарплатой в кооператив! Или купи на нее арабскую спальню! Кралю задушевную и то не расфрантишь. Но спустя минуту бригада опять притихает.

— Ну а я, — гордо возвещает Мореный, — пришел сюда пешком, а уеду на собственной «Волге»!

Новожилов глядит на него, вспоминая что-то свое, и тихо признается:

— Злости у меня против браконьеров всех мастей — как у старой кобры в ядовитых мешочках.

Дружный хохот берет шабашников. Растерянно улыбается и Мореный. Разбери их: чего гогочут? Но и он заражается общим весельем, тоже начинает бить ладонями по бокам, приседая, трясти черно-седыми кудрями.

11

И опять срубленные вербы возле одиночных деревьев. И снова мысли одолевают Новожилова: «Вот и птицы… Одни делают гнезда в дуплах, другие — в открытой степи… А есть такие, что в самых неожиданных местах. Вчера егеря стали выводить трактор после ремонта, и на тебе — на двигателе гнездо трясогузки!

Обычная история. Трясогузка часто держится возле человека. Но все равно Новожилову занятно поведать, как перенесли гнездо в затененный ящик, установили на уровень двигателя. Хотя известно, бывают и поудивительнее находки: гнезда в уличных репродукторах, на осветительных столбах, в открытых светофорах. Но одно дело где-то читать об этом и совсем другое — самому увидеть и в который раз удивиться неприхотливости животных.