Золотой остров. Часть 3

Пираты зашумели и бросились дружно исполнять приказ. Время было более чем позднее, и в другой раз они, возможно, ворчали бы, что капитан не дает им поспать. Сейчас происшедшее развеяло их сон, а упоминание о золоте подстегнуло к действию. Дэвид тоже рад был такому повороту дела, ведь он покидал ненавистный остров – тем более, и рейс намечался необычный, судя по словам джентльмена, сулил немалую выгоду. Может, и ему, Дэвиду, что-нибудь перепадет? Это ведь благодаря ему пираты предупреждены об опасности. Он непременно напомнит им об этом, когда время придет делить добычу. А ты, проклятый Сэм, оставайся здесь и скрежещи зубами от злости. Это я тебя провел, Сэм, я! Вот мы и квиты!

Плантаторы стояли в растерянности, еще как следует не осознав, что происходит и как им вести себя в этой ситуации. Один лишь губернатор испугался такому повороту дела:

– Что вы творите, мерзавцы? Как вы смеете? Вы должны спасти…

– Вот и спасайте. Он много говорит, ребята! Вы так не думаете? Вбросьте гостей за борт. Пусть плывут спасать, – распорядился капитан.

Ребята знали свое дело. Через мгновение первые плантаторы уже летели в воду. Дэвид похолодел от страха.

– Нет! Только не меня! Это я предупредил! Это… Да что вы делаете? А-а-а!..

Только круги расходились по воде. Там и тут слышались крики: «Я не умею плавать! спасите!». Возгласы отчаяния еще больше угнетали выброшенных за борт людей, положение которых было крайне незавидным.

– За то, что они действительно предупредили нас, – послышался сверху голос капитана, – верните им лодку. Она будет нашей благодарностью. Плывите с богом, спасители!

Барахтающиеся в воде люди цеплялись дрожащими руками за борта лодки, пытались забраться в нее. У многих это не могло получиться в силу преклонного возраста и тучности тела, и они, издав последний крик, отправлялись ко дну. Немолод и толст был и губернатор, однако он, проявляя чудеса ловкости, пытался забраться в лодку, и это ему почти удавалось. Да тут рядом оказался Дэвид.

– Что, собака, жить хочешь? Это из-за твоего языка мы здесь оказались! Подыхай же!

И Дэвид принялся колотить губернатора веслом по голове. Никто его не остановил. Громила Дэвид, впрочем, был до того возбужден, что его поостерегся бы тронуть любой, дабы не навлечь гнев на себя.

Из головы губернатора брызнула кровь, он застонал, взмолил о пощаде. Дэвид снова занес весло над головой, но в этот миг услышал шум за спиной. Он оглянулся и похолодел от страха. В темноте вырисовывалось множество лодок, они стремительно приближались. Повстанцы! Дэвид закрыл глаза от страха и отчаяния.

Наступивший рассвет осветил лица повстанцев. Недовольные, злые. Еще бы! Удача была так близко, успех столь реален. Иметь в своем распоряжении судно и упустить его из под самого носа! Иной раз прибытия корабля в заморских колониях приходилось ждать месяцы и месяцы, а тут такая удача и на тебе… Напуганные плантаторы тыкали пальцем на Дэвида приговаривая: «Это он! Это все он!» Тот ежился от страха, предчувствуя ужасную участь.

Сэм долго смотрел ему в глаза, пытаясь понять, что же толкнуло товарища на предательство.

– Дэвид! Ты такой же, как мы. Был в рабстве, терпел лишения. Завладей мы судном, ты бы вместе с нами отправился от этого острова, с именем которого отныне нас связывали бы лишь горькие воспоминания. Ты был бы свободен. Столько дорог открывалось перед нами! Ты же стал на сторону вчерашних мучителей. Если бы мне еще вчера кто-нибудь сказал, что такое возможно, я бы не поверил. Или я ничего не понимаю, или мир в одночасье перевернулся. Да не молчи же! Объясни мне, наконец, причину своего дикого поступка!

Дэвид, как загнанный зверь, бегал испуганными глазенками по лицам, натыкаясь на строгие, уничтожающие взгляды, еще сильнее ежился и не мог промолвить ни слова. Наконец, он заблеял:

– Я это… Я боялся, что вы не возьмете меня. Ведь ты это… наверняка зол на меня за тот случай в тюрьме.

– Какой случай? О чем ты говоришь, Дэвид?

– Ну, как же… Мы повздорили, ты отнял у меня камзол. Для этого… для новичка, для раненого.

– Что-о-о? Из-за того пустяка? Ты что, серьезно?

Дэвид выглядел вовсе обескураженным.

– Как забыл? Я так все это время ждал реванша, а ты… То есть это… Я хотел сказать, что я думал, что ты мне мстить будешь, и это…

Сэм сокрушенно вздохнул. Он не скрывал разочарования.

– Теперь мне все ясно. Боже ты, мой Боже! Перерезать глотки своим друзьям по несчастью… Был ты псом, по песьи и помрешь. Мне не жалко тебя, Дэвид.

Сэм поднялся и ушел. Толпа двинулась на Дэвида. Умер он страшной смертью.

…Даже самый отчаянный пессимист и не вера, скрепя сердце, все же признает: чудеса на свете все-таки бывают. Возможно, добавят: но не каждый день. С этим трудно не согласиться, хотя, конечно, существуют и исключения. Нечто подобное подумали и повстанцы, увидев вечером следующего дня, как в гавань снова заходило судно. Нет, нет, не то, что днем раньше: другие постройки, линии, да и название легко читается, благо дело, парусник подошел достаточно близко: «Эльдорадо». Ну, что же, пусть будет «Эльдорадо», лишь бы удалось совершить задуманное. Все складывалось по вчерашнему сценарию. Совпадение изумительное! Опять поздний вечер, темнота, спустившаяся на остров, опять экипаж отложил высадку на берег до утра. Впрочем, всякое могло быть, и повстанцы напряженно всматривались в темноту: не приближается ли к берегу лодка? Но в ответ – лишь тишина, которую благословляли повстанцы. Так заманчиво напасть на судно внезапно – это главный залог успеха. Ведь если там узнают о штурме, приготовятся к отпору, то всякое может случиться. Что они противопоставят пушкам и мушкетам? Ведь брать неприятеля мятежники собирались почти голыми руками. Конечно, есть ножи, захваченные в форте мушкеты, кулеврины, мушкетоны, шпаги, но если оттуда откроют огонь по приближающимся лодкам с пушек, то силы окажутся неравны. Не хотелось, чтобы и нынешняя была сорвана чем-либо непредвиденным. Потому-то и выставили охрану вдоль берега на пару сухопутных миль в одну и другую стороны от места сосредоточения лодок.

Перевалило за полночь, пора собираться. Кругом тихо. Вдруг до берега донеслись какие-то шумы, казалось, на судне что-то происходит. Слышались гулкие удары, приглушенные крики, топот ног. Это озадачило мятежников, привело в смятение. По их расчетам, да и по всем законам логики, там давно должны спать глубоким сном, а тут… Сама мысль, что на корабле произошло что-то такое, что может помешать захвату, казалось страшной.

Однако через какое-то время все утихло. На берегу прислушались: тишина. Облегченно вздохнув, Сэм дал команду отчаливать. Ситуация немного осложнилась. Потеряно много времени, скоро забрезжит рассвет, следует торопиться. Идеальная слышимость заставляла вовсе не шуметь, а это плохо сочеталось со спешкой. Вскоре лодки приблизились к судну.

Любая неосторожность могла стать роковой. Гребли крайне осмотрительно, весла входили в воду медленно-медленно. Мятежники даже дыхание задерживали, чтобы не нарушить тишину.

Вот судно. Борта лодок легонько коснулись его. Теперь все зависело от ловкости. Первые мятежники по-кошачьи взбирались по якорным канатам к клюзу, чтобы попасть на палубу. Сонную вахту убрали быстро. Тут же отправлялись в мир иной и другие, кто попадался на пути нападающих. Сейчас, когда повстанцы уже взобрались на судно, пушки были не страшны. Теперь уже можно подавить противника количеством. Годились даже голые руки, их было много, и они не пожалеют любого, кто станет на пути их свободы. Так, собственно, и произошло. Кто был удушен, кто зарезан, у кого-то разбит череп, команда дружно отправлялась за борт, на морское дно. Бедолаги расставались с жизнью и утраченной иллюзией одновременно, ибо всего лишь пару часов довелось Чарли и его людям побыть хозяевами положения. Их мечта завладеть сокровищами, которая два часа назад была столь реальной, так и осталась несбывшейся. Ее сейчас и хоронили на дне гавани. Это мир поистине полон драм, триумфов, разочарований и приобретений! Все это перемешано, как в сказке. Так и здесь: в течение одной ночи столько смен декораций! Как несправедлива судьба к побежденному, как много теряет тот, кто выходит из игры! Сколько впереди захватывающих событий, сколько звона золотых монет! Но для тех, кто в эту минуту погружался на дно залива, ничего уже не будет. Отныне их удел – мрак.

Вскоре судном полностью завладели мятежники. Они прыгали по палубе от радости, орали веселые песни, ликовали. К берегу помчались лодки с радостной вестью. Не мешкая, прямо на рассвете мятежники собирались поднять якорь, чтобы побыстрее покинуть остров. Всем желающим предложено место на корабле. Однако наступил рассвет, а паломничества, как ни странно, не было. Многие боялись покинуть насиженное место. В основном это негры и те, кто уже много лет прожил на острове. Другим казалось, что мучители уничтожены и теперь можно зажить счастливо и свободно на этом клочке земли.

На «Эльдорадо» поутру подняли якорь. Благо, рук на судне было достаточно. Шутка ли: больше ста человек! И пусть не все из них знатоки морского дела, работа нашлась каждому. Хотя отыскались и моряки. Они крепили якорь по-походному, налаживая на него найтовы, снимали фиш-тали, убирали пентер-балку, подкладывали шкунт. Другие карабкались вверх по вантам, ставя паруса. Третьи опускались в трюм, чтобы получше рассмотреть содержимое чрева корабля. Они-то и выбежали на палубу с выпученными от удивления глазами, наделав переполоха на судне своими истерическими криками:

– Золото! Трюм полон золота!

Хорошо, что основные работы к этому времени были уже завершены и судно мчалось по просторам океана, стремительно удаляясь от острова. Все побросали свои места и бросились в трюм. Крики радости, восторга, визг, смех! Вчерашние рабы, которые мысленно готовились умереть на плантациях и позабыли всякую радость, вновь учились веселиться. Радость, как и горе, приносит много волнений, их еще нужно уметь пережить. Потому-то и неудивительно, хотя звучит и парадоксально, что у двоих бедолаг не выдержали сердца, жизненный путь их прервался на этой куче золота.

Не успели улечься одни страсти, как беглецы поразились новой вести:

– Люди! Здесь люди! Узники!

В одном из закоулков трюма была найдена группа связанных людей, которых подняли на палубу. Все окружили их плотным кольцом. Те после темноты трюма жмурились на солнце. Казалось, они никак не могли сориентироваться, где они и что с ними. Повстанцам не терпелось побыстрее расспросить несчастных. Настроившись услышать какую-то драматическую историю, не имеющую к ним никакого отношения, вдруг услышали, как один из пленников радостно закричал: «Сэм! Да это же Сэм! Ради тебя мы и плыли на Барбадос!». Сэм заключил незнакомца в свои объятия.

Много в жизни графа Сленсера было авантюр, иной раз самых невероятных, но такой, какая намечалась сейчас, еще не было. Задуманное казалось невероятным. Если бы кто-нибудь еще вчера сказал, что он решится на подобное, сам не поверил бы. Ведь снарядил же он в свое время «Джину» и «Айну» для пиратского промысла. В те времена от моря кормились многие, почему бы и Сленсеру не разнообразить поле своей деятельности? Тем более, что эта графиня де Кайтрайт… Ну и графиня! Вот шельма!

Впрочем, как женщина она для него кое-что значила. Все волнения остались позади, можно и расслабиться. Строительство на бывших землях Берлоу и Сиддонсов заканчивалось. Граф был одержим идеей наладить там мануфактурное производство, потому и выходил из себя, когда что-то не ладилось, даже нагрубил под горячую руку графине. Сейчас же маховик запущен, пошла неплохая прибыль, да и иные предприятия продолжали приносить доходы. Одно смущало: не было вестей о «Джине» и «Айне», которые приносили немалую копеечку. Он уже подумывал о самом плохом, а тут еще и побег неблагодарного мерзавца, который так вот отблагодарил его за то многое, что граф сделал для братьев. Подсознательно Сленсер чувствовал какую-то связь с пропажей кораблей и бегством слуги; мысль о том, что тут возможна какая-то большая игра, не давала ему покоя.

Но мы отвлеклись. Итак, производство запущено, набирает обороты, прибыль пошла как бы сама собой, можно позволить себе красиво тратить деньги. А почему и нет? Возраст давал о себе знать, хотелось насладиться жизнью, пока не подкралась незаметно старость. Одна только мысль о ней заставляла графа невольно вздрогнуть. Дряхлость – это ужасно! Хочется упиваться молодостью, здоровьем, своим телом и всем, что тебя окружает. А в первую очередь – женщиной. Женщины… Говорить об этом чуде природы можно бесконечно. Когда в его жизнь ворвалось это удивительное божество с красивым именем Штейла, все померкло вокруг, другие женщины перестали для графа существовать. Но теперь он смирился с ужасной утратой. А что делать? Пусть другие ни в коей мере не сравнятся с ней, но отвергать их совсем – глупо. Лишать себя удовольствия, которым дарят женщины – верх безумия. Довольно, он уже был безумным. Владеть огромным состоянием, купаться в роскоши и не замечать прекрасную половину рода человеческого? Пробел этот без всякого сомнения следует устранить. Он наверстает все упущенное за те годы, когда был занят лишь мыслью о накоплении капитала.

Жизнь у графа Сленсера отныне пошла бурная: балы, пиршества, приемы, торжества, театры, выезды. Вниманием дам он не был обделен, сопротивление тех, на ком останавливал выбор, длилось недолго – так, для кокетства, а зачастую его вообще не было. Но при всей феерии этого калейдоскопа ночей, хора сладостных стенаний он все же признавался себе: все огромное разнообразие не сравнится с тем, что он испытал когда-то в такую безумную ночь с графиней де Кайтрайт. Потому-то, увидев ее однажды в театре, в соседней ложе, Сленсер загорелся желанием вернуть сладкие мгновения прошлого. Он – неотразим, она наверняка до сих пор от него без ума, и все также хороша. Почему бы не попытаться вернуть былое? Посылая с корзиной цветов записку, он был уверен: паж доставит в ответ записку, сама бумага которой будет светиться от радости, передавая ему чувства графини. Еще бы! Сленсер, сам Сленсер протянул ей руку дружбы!

Тем неожиданней показался ему обескураживающий ответ графини. Это никак пощечина? Любовь в одно мгновение превратилась в ненависть. Не заметить дерзость? Зачем? Хотелось реванша, крови, возмездия! Конечно, о реальной крови у него мысли не было, но проучить эту зазнайку ему ох как хотелось! Потому-то и пошла упомянутая выше череда пренебрежительных выходок в адрес графини. И хотя он все чаще и чаще засматривался ее красотой, в душе крепло желание не помириться с ней, а, напротив, насолить еще больше. Видимо, мужчины тоже подвержены тому, что у женщины обозначается термином «сделать побольнее».

Последний инцидент с графиней заставил посмотреть на нее другими глазами. Конечно, он понимал: иные женщины стоят во главе королевства, в дворцовых интригах они плетут столь тонкую и умелую нить-паутину, ведут столь хитрую игру, что не каждому мужчине удается. Но то ли потому, что сам лично не сталкивался с подобным, не попадал в женскую паутину, то ли потому, что был слишком самолюбив и смотрел на слабый пол свысока, женщины до сих пор для него оставались предметом развлечения, о серьезных делах с ними не могло быть и речи.

Теперь же, получив от графини в присутствии высшего общества две чувствительные оплеухи, он понял, с каким тонким игроком имеет дело. Ведь не в словах дело. Каков взгляд! Тонкий, проницательный и, главное, таинственный. Было заметно она что-то скрывает. Но что ей известно, что? По поведению графини ясно: ей ведомо немало тайн. Возможно, среди них и такие, огласка коих может означать не только крах богатства и карьеры Сленсера, но и нечто похуже? Сленсер, отправляясь с «мировой» к графине, ожидал от нее наглого шантажа. Даже был готов к тому, что придется отстегнуть ей крупную сумму в обмен на молчание. Но дело приняло совершенно неожиданный оборот. Из слов дамы получалось, что имея дело с ней, граф не только не понесет убытки, как вначале предполагал, а, напротив, получит сказочный доход. Не блеф ли это? Мало того, графиня снова дарит ему потрясающую ночку, после чего Сленсер на полном серьезе подумывает о сотрудничестве с ней. Возможно, и в самом деле выгоды, которые она предлагает, не выдумка? Иметь прекрасную любовницу и прекрасного делового партнера в одном лице – совсем неплохо.

Но что же все-таки она хочет ему предложить? Что знает о «Джине»? А знает наверняка! Он вновь и вновь мучился неизвестностью, ведь корабли приносили немалую прибыль, граф тоже подумывал, чтобы снарядить еще пару-тройку для подобного приема. Мысль эта родилась, когда «Джина» с «Айной» регулярно появлялись у пирса Сент-Кэнтрин. Завидев их, он знал, что богатство растет, как на дрожжах. Теперь же вестей от них нет. И вот вдруг предложение графини…

Долго женщина дурачила его, долго не желала объяснить, в чем суть дела, видимо, задавшись целью побольше помучить. Это совсем иное, нежели «сделать побольнее». И все же открыла карты. Нет, конечно же, не все. В ее словах больше намеков, нежели чего-то вразумительного, однако и малость достаточно, мысли графа заработали в нужном направлении. Но графиня загадывала ему все новые и новые загадки.

– Граф! Я могу что-то поведать вам, и открыть тайны, предложить множество интересных идей, но с одним лишь условием: если играть мы будем по честному. Вы столь настойчиво пытаетесь выудить у меня как можно больше секретов, призываете быть искренней, хотя сами не вполне откровенны со мной.

Граф удивленно поднял брови.

– Графиня, дорогая, как можно! О чем вы?

– Да все о том же, любезный граф. Вы уверяете, что давно уже ничего не слышали о судне… о «Джине», твердите, что вам неведома его судьба. А ведь именно вы послали своего слугу в Дувр с целью следить за «Джиной».

– Что-о-о? Какого слугу?

– Вам, любезный граф, лучше знать, какого.

– Да объясните же вы, наконец! Уверяю вас: я никого никуда не посылал.

Графине показалось удивление Сленсера искренним, видя его ошарашенность, она решила пролить свет на некоторые детали.

– Поверю я! В нашей истории и так много темных пятен, а вы еще усугубляете дело. Темных для вас, граф. Не думаю, что вы ничего не знаете о своем слуге, который, крадучись и хоронясь, рыскает по гавани Дувра, наблюдая за «Джиной». Вернее, это уже не «Джина». На борту судна красуется совсем иное слово, его я вам пока не назову, уж не сердитесь, граф! Ваш слуга дает голову на отсечение, что это судно раньше называлось «Джина». Но не это главное. Главное, что его послали вы, хотя упорно отрицаете это даже сейчас.

Сленсер внезапно изменился в лице. Было видно, что он поражен какой-то догадкой.

– Графинюшка! Кажется, я начинаю понимать. Д-а-а… Гоббс! Клянусь небом, это был Джон! Интересно…

Сленсер еще больше убедился в том, сколько крупная карта разыгрывается вокруг «Джины». Графиня говорила отрывочно. От привыкшего ко всяческим уловкам глаза Сленсера не скрылось, что его подельщица пытается запутать ситуацию, что-то недоговаривает. Она хочет набить себе цену, Сленсер сразу понял. Дама была тонким игроком, но и граф не лыком шит. Видя, как графине льстит, что она диктует условия самому Сленсеру, как потешается, взглянув на изумленное лицо графа при очередном секрете, он принял выгодное для себя решение подыграть ей. Что и принесло потрясающий результат. Поддакивая ей, подчеркнуто уважительно относясь к ее роли в этом деле, не скупясь на комплименты, граф выудил из нее почти все, что бедняжка знала. Да так, что она этого и не заметила. Графиня в один день поведала о том, как «Джина» захватила невольничье судно, на другой – ошарашила Сленсера вестью о существовании острова, где пираты прячут сокровища; чуть позже – о побеге рабов. Рассказчица упивалась тем, как она мучает своего собеседника, как тот безуспешно пытается понять, что же ей, графине, известно. Между тем Сленсер сопоставил услышанное, проанализировал все и теперь имел достаточно ясное представление о том, что произошло. Хотя тайн еще было предостаточно. Понятно, что рабам удалось завладеть «Джиной», но где при этом находилась «Айна» и какова ее роль в случившемся? Ну, произошла драма на другом конце океана, пострадала его «Джина», но какое отношение имеет Джон ко всему этому? Побег его не мог быть случайным. Жил он у хозяина, как у Бога за пазухой, и без причины не стал бы покидать насиженного места. Видимо, что-то послужило поводом для ухода, в какую-то большую игру его вовлекли, коль решился Джон на такое. Собственно, игра эта теперь для Сленсера была ясна. Имя ей – сокровища, которые прятали Гоббс с Бернсом на таинственном острове, назвать который графиня упорно не хотела. Само существование таких сокровищ много объясняло. У Гоббса с Бернсом существовал строгий договор со Сленсером, что вся добыча должна честно делиться, и немалая доля попадала ему как судовладельцу и человеку, организовывающему походы. Существование тайника на одном из островов Атлантики говорило о том, что таким образом они припрятывали добычу от Сленсера. Мысль эта приводила его в бешенство. Видимо, Роберт посвятил в тайну своего брата, этим, наверное, и объясняется странный поступок Джона. Не иначе, как ему стало известно что-то, связанное с сокровищем, вот он и бросился то ли на помощь брату, то ли чтобы урвать лакомый кусочек. Видимо, немало добра успел припрятать его братец на острове. Очень интересный островок, очень! Вот только графиня, несмотря на все его уловки и незримо расставленные в разговоре капканы, упорно не называла ни острова, ни нового имени судна, именовавшегося ранее «Джиной». Ну, да не столь важно: корабль захвачен рабами, возможно, они займутся пиратским промыслом или просто убегут подальше от наказания. А вот остров…

Дружба между Сленсером и графиней де Кайтрайт крепла с каждой новой встречей. Ночи, проведенные вместе, безумно сближали их, долгие беседы приносили обоим удовольствие. Граф удивлялся: как он мог раньше не распознать всей прелести этой женщины и столько времени лишал себя огромного удовольствия. Все было прекрасно, кроме одного: мысль о сокровищах, которые в его воображении с каждым днем удваивались, все больше не давала ему покоя. Но графиня упорно молчала. Мало того, она сообщила, что у нее есть точные координаты острова, чем еще больше заинтересовала графа. Если Сленсер играл умело, выуживая из графини потихоньку все, то и графиня знала свое дело: она вела игру так, чтобы еще больше прибрать к рукам своего возлюбленного. Делала вид, будто нечаянно выбалтывает графу лишнее, кокетничала напропалую, понимая, что еще туже затягивает веревку, все больше вовлекает его в свои сети.

Идею отправиться на интересующий их остров и завладеть сокровищами граф высказал первым. Графиня нисколько не удивилась, будто уже давно ждала такого поворота, а только радостно воскликнула:

– Вот и хорошо, вот и прекрасно! Будет увлекательное путешествие! Как славно мы проведем время с вами, а, граф?

– Вы хотите сказать, что и вы собираетесь…

– А почему бы и нет, милый? Я люблю приключения!

Граф был смущен.

– Да я… Но для женщины ли такое, мадам? Нет-нет, это опасно, да и вообще…

– Бояться опасностей, когда со мной рядом будете вы? Мой рыцарь, с вами не страшны никакие лишения. Граф, милый, я люблю вас и хочу всегда быть вместе с вами. Граф…

Далее следовала, как принято говорить, лирическая сцена, логически переросшая в более «лирическую», именуемую интимной, и по вполне понятной причине мы прервем свой рассказ… Не будем уточнять, надолго ли. Хотя не все, что происходило между воркующими в это время, для нас не имеет значения. Фраз было всего несколько, но значили они много для дальнейшего хода событий. Мы уже говорили о массе женских хитростей. Сейчас графиня тоже использовала испытанную веками уловку, которая, как правило, беспроигрышна. Наверное, и говорить об этом не стоит, поскольку знают о ней не только сами авторы – женщины, но и мужчины. И что интересно: знают, да обязательно попадаются. Уж больно пикантен момент! Разве может в такую сокровенную минуту сильный отказать в пустяшной, нечаянно оброненной просьбе своему милому, ласковому божеству, чьим телом сейчас упивается? В это мгновение самая невероятная просьба кажется мелочью, ты готов согласиться ее выполнить тот же час. Да и вряд ли в такой момент мужчина не отважится на самое невероятное. Этим и пользуются «Евины дочки» во все века, не стала исключением и графиня. Согласие взять ее с собой в «золотое» путешествие получено даже раньше, чем она успела высказать свою просьбу.

… Все закончено. Руки разбросаны в стороны, тела приятно расслаблены, голова графини – на плече Сленсера. Блаженный миг, блаженна его тишина. И вот она, так некстати, прерывается голосом Сленсера:

– Все-таки путешествие через океан – занятие не для женщины. Вам благоразумнее остаться здесь, мадам.

Графиня не пошевелила и пальцем. Сленсер ожидал резкого возмущения, уговоров. Но она продолжала лежать в той же позе. Казалось, ни один мускул не дрогнул на теле. Только тон выдавал, как недовольна женщина – он был равнодушно-холодным:

– Хорошо, мой повелитель. Будет так, как вы сказали, господин обманщик и лжец. Я остаюсь здесь… – И после еле уловимой паузы – … Вместе с координатами острова.

Это был один из самых удачных дней, проведенных Бернсом на острове. Совсем счастливым назвать его нельзя, ведь Бернс до сих пор оставался в незавидной роли Робинзона, от которой бесконечно устал. Устал от недель, проведенных здесь, они казались ему месяцами из-за своей монотонности. Устал от постоянной необходимости скрываться, осторожничать. Коль уж людям Гоббса проведенное на острове время казалось кошмаром, то что уж говорить о нем? У тех хоть имелось какое никакое жилье, Бернс ночевал под открытым небом. Иной раз под кустом, иной раз просто под деревом. Куча листьев – его перина. Спать приходилось чутко, чтобы не заметили среди ночи люди Гоббса. Опасения такие не были напрасными. Иной раз вымотаешься за день и спишь без задних ног. Вдруг бывшие его сотоварищи по ремеслу на охоту в этот час пойдут и на него наткнутся? Пощады от них ждать не приходится, в этом он не сомневался. По его предположениям, он остался единственным оставшимся в живых свидетелем неслыханного злодеяния, которое устроили эти люди, достойные того, чтобы быть навеки проклятыми. Среди «берегового братства» существовало много обычаев, обязывающих флибустьеров относиться друг к другу уважительно. Например, ссужать своего менее удачливого товарища деньгами, быть справедливым в решении спорных вопросов. Конечно, были и дуэли, конфликты, но такое! Это хуже предательства. Тебе, возможно, трижды будет дарована жизнь, ежели ты убил своего товарища в честной дуэли, хотя и был десятикратно не прав при ее возникновении. Но если ты выстрелил ему в спину… Сами пираты вершили над таковыми суд.

Гоббс не просто выстрелил в спину. Он совершил такое, определения чему Хэмфри не мог придумать. Дело не в этом. Его сознание теперь работало на месть. Месть святую, страшную, неотвратимую. Он был готов сам погибнуть, но только лишь после того, как вернет «долг» подонкам. Он обязательно должен их наказать, он непременно сделает это! Подобное злодеяние не должно остаться безнаказанным. О, месть его будет страшной! Они подавятся золотом, из-за которого предали своих друзей! Тем самым, которое Бернс прихватил с пещеры после той страшной ночи, побывав там немного раньше остальных. Правда, Уот с друзьями успел изрядно опустошить ее, но и Хэмфри малость досталось. Во всяком случае достаточно, чтобы забить золотом пасти этих ненасытных тварей, чтобы они поняли, из-за чего гибнут, и дрожали в страхе, и клялись в грехе. Они будут молить о пощаде, будут! Задрожат от страха, затрепещут в предчувствии возмездия, но ничто не спасет их, ничто! Икнется им их предательство, ой икнется!

И началась на Зеленом острове зловещая пляска смерти. Зловещей, правда, она была только для людей Гоббса, Бернс же испытывал истинное наслаждение. Еще бы! Предательство справедливо наказано, возмездие восторжествовало!

Но и самому Хэмфри пришлось несладко. О постоянном риске быть найденным и тут же казненным, о неудобстве ночлега мы уже говорили. Была и другая немаловажная проблема: пища. Ежели люди Гоббса открыто охотились, разводили костры, на которых поджаривали ароматную добычу, то Бернсу такая роскошь непозволительна. Охотясь открыто, он рисковал наткнуться на неприятеля, а разведя костер, рисковал выдать себя. Во-первых, в таком случае на него могли организовать охоту, во-вторых, Бернсу хотелось, чтобы кару, настигающую всех поочередно, его враги считали ниспосланной с небес. Насколько дальновиден был Хэмфри и как его дальновидность подтвердилась жизнью, мы знаем.

По-настоящему поесть Бернсу за это время так и не удалось. Конечно, без пищи так долго не протянешь, но она была крайне скудной. В основном, плоды деревьев. Приходилось охотиться в западной части острова или южной, подальше от лагеря, что уменьшало риск быть замеченным. Не брезговал и яйцами кайманов. Вначале это было непривычно для Хэмфри, но потом вошел во вкус. А что? Тот же желток, тот же белок, на вид как гусиные, а вполне съедобны. Иногда удавалось словить рябчика. О, деликатес! Мясо его почти не отличалось от курятины.

Несколько раз удалось Бернсу отведать мяска вороны, не сильно вкусного, но вполне пригодного в случае нужды. Однако в дальнейшем от ворон пришлось отказаться, поскольку они поднимали ужасный шум, Хэмфри рисковал выдать себя. Есть мясо сырым не каждый сможет, потому-то Бернс все-таки разводил костер, чтобы поджаривать дичь, но делал это в отдаленном уголке острова и только темной ночью, чтобы столб дыма не был заметен на светлом лунном небе. Предосторожности себя оправдали.

Поначалу Бернс проводил свои ночи на острове, где попало. Укрытием для сна ему служил каждый раз другой куст или другое дерево, под которыми он погружался в небытие. Со временем такая непостоянность начала его раздражать. Хотелось иметь какое-то одно, пусть и примитивное, но уютное укрытие-гнездышко, куда бы каждый раз он мог возвратиться и повалиться от усталости на уже приготовленную подстилку из травы и листьев, а не собирать их каждый раз заново. Долго Бернс не мог определиться с тем, где же ему облюбовать такое место. Деревьев, кустарников и прочей растительности на острове было так много, что любое место там было по-своему хорошим. Единственное условие – нужно было как можно дальше расположиться от Розовой бухты, а стало быть, и от тех, кто мог случайно на него наткнуться.

Однажды Бернс, находясь возле западного побережья острова, забрел на небольшей участок суши, врезающийся в океан, образовывая тем самым этакий небольшой полуостровок. Он был настолько живописен, и удален от логова его врагов, что робинзон решил: вот здесь он и совьет себе гнездышко! Только где? Поначалу густые заросли кустарника показались ему наиболее подходящим местом для этой цели. Но пройдясь совсем немного по полуостровку, он увидел огромное ветвистое дерево, под сенью которого, по его мнению, можно было бы прекрасно разместиться. Однако, стоило ему пройти еще немного дальше, новый пейзаж, более умиляющий взор, привлек его внимание. Видя, что любое место здесь подходит для его задумки, и понимая, что нужно поставить точку в своей неопределенности, Бернс решил выбрать место, так сказать, наугад. Он зрительно отмерил одинаковое расстояние от остроконечного выступа этого полуостровка и от обоих его боков, (та сторона, что примыкала к основной массе суши – не в счет!), и определив таким образом, пресловутую золотую середину, обустроил там среди зарослей себе уютное логово-гнездышко. С той поры это жилище служило ему своеобразным укрытием. Тут же, совсем рядом, он заготовил немало сушняка для костра, на котором темными, безлунными ночами приготавливал себе пищу.

Однако наедался Бернс редко, потому-то находясь постоянно полуголодным, испытывал к своим врагам двойную неприязнь. Особенно вечером, когда, укрывшись за ближайшими кустами, следил за пиршеством вокруг традиционного вечернего костра. Очередная туша свиньи, зажариваемая на костре, была столь ароматной, запахи так раздражали голодный желудок Хэмфри, что он с трудом себя сдерживал. Предательство бывших друзей вырастало в его глазах многократно, потому и удары, наносимые в эту ночь, отличались особой жестокостью. Хэмфри ничуть не смущало, что наносил он их по-предательски, из темноты. Во-первых, иначе справиться с такой массой людей невозможно. Во-вторых, он поступал так, как поступали с его людьми. Так что тактику Бернс избрал правильную и теперь они квиты.

Но мы немного отвлеклись. Итак, день был для Бернса как никогда удачным. После многих месяцев голодания он наконец устроил охоту. Открыто, не крадучись. От одного этого получал огромное удовольствие. Так надоело жить с опаской. Без малого не подстрелил крупную, черного цвета свинью. Это была бы удача! Мяса хватило бы надолго. Но несмотря на неудачу с пустыми руками не пришлось возвращаться. На плечах охотник нес довольно увесистого поросенка, смахивающего на подсвинка, предвкушая прелести предстоящего пира. Вот уж наестся! Всего поросенка съест за один присест! Разведет костер перед самым носом этого Иуды Гоббса, пускай он сойдет с ума от ароматов, издаваемых жарящейся поросячьей тушкой, да клянет себя за грех, что он сотворил. Его смерть будет мучительной! Он и так уже одной ногой в могиле, заметно, как жизненные силы покидают его, но пусть помучится перед смертью еще, пусть! Чтобы осознал, сколь страшным должно быть возмездие за предательство.

Вот уже редеют деревья, заросли остались позади. Сейчас он бросит тушу поросенка к ногам Гоббса, разведет костер и начнет свою очередную экзекуцию. Вот и берег залива!

То, что увидел Бернс, ошарашило его. Конечно, любой Робинзон с нетерпением ждет момента, когда какое-либо судно пристанет к берегу его экзотической тюрьмы. Он живет этой мечтой! Но все случилось так неожиданно, что Бернс растерялся. И не знал, радоваться ему, или огорчаться. Кто эти люди? Чего ждать от них? Если бы Бернс издалека увидел на горизонте парус, то за время, пока корабль бросил якорь в заливе, подготовился бы к встрече, обдумал все, взвесил. Здесь же он был поставлен перед фактом: в бухте стоял корабль, а с лодки на берег спрыгивали люди. Сейчас они направятся сюда!

Что делать? Как поступить? Он уже проклинал охоту, которой минуту назад так радовался. Ведь из-за нее он прозевал такой важный, а может быть, и вовсе судьбоносный момент! Сейчас непрошеные гости подойдут сюда, увидят привязанного к пальме Гоббса. Может, лучше им все рассказать? Убедить, что этот человек заслужил подобной участи, он предатель. Но тогда придется рассказывать и все остальное, ведь пришельцы наверняка поинтересуются, что случилось. А что если это люди, которым рассказывать о своем пиратском ремесле нельзя, дабы они не обрушили на Бернса свой гнев? Еще доведется упомянуть о сокровищах, и кто знает, как все тогда повернется? Сокровища во все времена кружили людям головы, заставляя терять разум.

Да! Гоббса нужно спрятать! Но времени для этого оставалось совсем мало. Нужно успеть! Нужно только успеть! Он бросил на землю свой трофей, которым недавно был так горд, и бросился к Роберту. Несколько ловких движений, и веревки перерезаны. Бернс легко потянул ослабевшего пирата, который уже не мог оказывать ни малейшего сопротивления. Сразу же за пальмой, под которой Гоббс провел столько времени в заточении, начинался участок густых зарослей. Деревья, кустарники. Хэмфри очень торопился и не нашел ничего лучшего, как затащить Гоббса в дебри, привязать наспех к одному из деревьев, для верности затолкав ему в рот кляп.

Спешка не позволяла рассуждать трезво. Ему даже не пришла в голову мысль: а вдруг это испанцы, на глаза которым лучше не попадаться? Не исключено, что среди этих людей найдется человек, в свое время пострадавший от пиратских набегов «Айны» и «Джины» и который мог бы узнать Бернса в лицо. Единственное, что успел заметить Хэмфри, это то, что судно английское. «Свои!» – мелькнула радостная мысль, и отчаявшийся человек загорелся надеждой поскорее покинуть остров. Да вот только он почему-то не вспомнил, сколько среди жертв их разбоя было английских суден и что у соотечественников есть немало мотивов, позволяющих повести себя по отношению к Бернсу не так, как он на то надеялся, выбегая из зарослей.

Бернс, завершив возню с Робертом, выбежал из зарослей и почти лицом к лицу столкнулся с высадившейся на остров группой людей. Он сразу понял, что вся эта братия – морской люд. Мало того, с первого же взгляда Хэмфри определил: это собратья по ремеслу. Бернс готов поставить в эту минуту сто против одного: перед ним – флибустьеры. Удача! Окажись это судно одним из кораблей королевского флота, и узнай его адмиралы о пиратском прошлом Бернса, его тут же или по прибытию в Лондон повесили бы. Так что радоваться таким визитерам вряд ли стоило. Пиратское судно – совсем иное дело. Хэмфри попросился бы на него даже простым матросом, лишь бы покинуть этот ненавистный клочок земли и вновь заняться любимым делом. И он шагнул навстречу этим людям, которые, завидев его, тоже поспешили к островитянину из чувства любопытства.

Бернс уже втянул воздух, чтобы издать приветственный крик: «Соотечественники!», как вдруг осекся на полуслове. Увиденное поразило его! Чувство растерянности и страха сковали тело. Страха жуткого, животного! Бернс остолбенел, будто сама смерть стояла перед ним, обжигая его своим зловещим дыханием и смеясь: «Вот я и пришла за тобой». Ужасала не столько ее близость, сколько неотвратимость! Нет, перед ним была не смерть, но, тот кого он увидел, был для него в этот миг гораздо хуже ее самой. Кого угодно был готов повстречать Бернс, но только не этого человека! Как он вообще мог здесь оказаться? Любой моряк, путешественник, дьявол или сатана могли свернуть к острову, но как здесь мог появиться тот, чье место по логике вещей за многие тысячи миль отсюда? Итак, в толпе прибывших на остров Бернс увидел брата того, кого Хэмфри минуту назад оттащил в кусты – Джона Гоббса.

Первой мыслью Хэмфри было: Джон проведал каким-то непостижимым образом о судьбе своего брата и примчался на выручку. Бернс был твердо уверен, что Джон сейчас бросится в заросли, вытащит оттуда своего братца и закричит: «Он издевался над тобой?», указав на Хэмфри, после чего посадит его на цепь у той же пальмы, где раньше коротал свои дни Роберт, и не ему, а Бернсу суждено будет умереть в страшных муках. Об ином исходе дела в эту минуту Бернс даже не подумал. У него не было времени сообразить, что Джон мог попасть сюда совершенно случайно, а если и не случайно, то откуда ему знать обстоятельства происшедшего? Бернс застыл на месте, как парализованный, в ожидании худшего. Однако произошло то, чего он совершенно не ожидал.

– Бернс! – Раздался радостный крик Джона. – Хэмфри! Неужели это ты?

Джон бросился к Хэмфри, стал его обнимать, хлопать по плечу, а тот продолжал стоять мумией, опустив вниз руки, все еще не веря такому повороту судьбы.

– Да что ты, дружище? Приди в себя! Х-э-м-ф-р-и!

Джон тряс его за плечи, а Бернс уже начал понимать, что младший Гоббс не видел в нем врага, значит, и ничего не знает об участи своего брата. Бернс как будто начал пробуждаться от сна. Он закивал головой, но взгляд его оставался растерянно-блуждающим.

– Да, да, Джон, это я. Не тряси ты меня! Джон!

– Э-э-э, ты совсем одичал здесь. Грязен! Заро-о-ос! Но, главное, Хэмфри, говори главное! Что здесь произошло?

Бернс, немного оклемавшись, от этих слов опять пришел в растерянность. Что сказать этому человеку, родному брату его врага? Пусть Роберт дважды не прав, Джон все равно будет держать сторону брата. Рассказывать все, как было, ни в коем случае нельзя! Это единственное, что твердо понимал Бернс. Но что тогда можно? Ведь как бы он не вертелся, от объяснения с младшим Гоббсом ему не уйти. Эти люди его так просто не отпустят. Но что же придумать? Говорить ли о сокровищах, с которых все и началось? Здравый смысл подсказывал – нельзя! Но с другой стороны, если Роберт посвятил в тайну сокровищ брата, то врать опасно. Если Хэмфри умолчит о сокровищах, это вызовет подозрения Джона. Собственно, не из-за них ли Джон вообще здесь появился? Возможно, он сам хочет завладеть кладом, о котором узнал от брата? Но что же сказать, что?

– Да успокойся ты, Хэмфри, в конце концов! Я понимаю твое состояние, но мне не терпится узнать о брате. Где он, Бернс? Что с ним? Да говори же!

Хэмфри тяжело вздохнул, желая хоть на несколько мгновений затянуть время.